Ветлая

Сам-то кузнец на вечорки не ходил. Это братец его дюже был хорош: и прибаутку расскажет, и спляшет, и иную какую забаву сочинит. Радим, если и заглядывал, то для того только, чтобы всем праздник попортить. Да и какой праздник с кузнецом? За ним сила нечистая по пятам ходит! Вот и не звали. И Ветла первая, коли речь заходила, фыркала: больно Радим нам нужен, только молоко от него киснет! Но и объяснять, отчего спала плохо, девица не собиралась.

– Я к матушке твоей, – коротко сказала она.

Радим развёл руками: ищи, дескать. Нет Ссохи!

– Когда воротится?

Кузнец пожал плечами, а Ветла решила:

– Подожду.

Радим не ответил. Оно им обоим друг с дружкой время коротать не в радость, но и расходиться навроде не из-за чего.

– Птицу вырезаешь?

Кузнец покосился на Ветлу и локтем закрыл работу.

– Не твоё дело.

Ветла отсела на другой край скамьи.

– Вырезай как надобно, тогда и прятать не придётся.

Кузнец, верно, покраснел, да под слоем сажи не поймёшь.

– А ты как будто лучше можешь!

– Могу. Меня тятя научил. Дай нож.

Радим помедлил, но отдал. Да не передал из рук в руки, как заведено, а осторожно положил на лавку, чтобы не коснуться ничего, кроме оплетённой рукояти. Побрезговал? Ветла взяла нож, брусок и принялась за дело. Оно ясно было, где кузнец наметил крыло, а где клюв. Если прищуриться, можно даже распознать голубка. Но руки Радима грубы и всё больше орудовали тяжёлым молотом, а не быстрым ножом. Он и сам был что молот: неотёсанный, чумазый, с тяжёлой поступью. А вот Скрад – он был ножом. Ловкий да острый, он сиял, как начищенный клинок. Такой только в дорогие ножны наряжать. Ветлая прежде к кузнецу особо не приглядывалась. А чего на него смотреть? Он и сам, коли сталкивался с девкой ненароком, спешил пойти прочь. Но нынче время странное, и вот сидели они рядышком, хоть и стараясь отодвинуться подальше.

– Ты лезвие глубоко втыкаешь, а надо лёгенько, едва касаясь. Словно девке волосы с лица убрал, – учила Ветла.

Она вскинула глаза, и Радим тут же отвернулся.

– Я не Скрад – девок ласкать не привык, – буркнул он.

Ветлая, как обычно с ней при кузнеце бывало, вспыхнула на ровном месте:

– Ты что же это, говоришь, что он много с кем помиловаться успел?!

А ведь мог бы… Что греха таить, Скрад был на диво пригож. Оно и статью боги его наделили, но куда краше он был той красою, которую не одеть в дорогой кафтан да не обуть в красные сапоги. Той, что не сменится морщинами и не разменяется на проседь в бороде. И – слыханное ли дело! – впервые, глядючи на Радима, Ветла подумала, что той самой красы довольно и у него. Пусть кудри кузнеца не вились золотыми кольцами, а падали на лицо слипшимися от пота тёмными патлами, пусть глаза не светились родниковой чистотой, а чернели, как у матери, а сам он был худ и бледен, а не широкоплеч и румян. Но всё ж имелось в нём и что-то, из-за чего хотелось глядеть и глядеть. Но Радим заметил, что Ветла рассматривает его, и девица потупилась.

Отчего-то кузнец не взвился, как за ним обыкновенно случалось, а тихо ответил:

– Нет. Скрад тебя одну любил. Так, как никого боле…

Не из тех был Радим, кто душу вывернет перед другом, а уж перед девкой сопливой и подавно. Никто в Пеканьке не мог похвастать, мол, пожаловался ему об чём-то кузнец. Работу свою Радим делал хорошо, но молча, и точно так же привык молчать и о горестях. Потому Ветла долго размышляла, отчего вдруг захотелось обнять эдакого чурбана неотёсанного. А как поняла, так сразу устыдилась. Вот уж год лелеяла девка свою беду, подружки её утешали, батька баловал и даже вдова Ссоха только добром поминала вместо того, чтобы попрекать. А вот Радиму никто доброго слова не сказал и подавно не пожалел. А ведь он брата потерял... Мать родная, и та старшего винит, что не поехал, не доглядел за младшим. И тогда Ветла сотворила такое, о чём и помыслить прежде не могла: отложила нож и накрыла своею ладонью руку кузнеца. Тот весь окаменел. Сгорбилась больше обычного его спина, напряглись плечи, сжались челюсти, а пальцы впились в край лавки так, что чудилось, вот-вот отломят кусок.

Ветла тихонько проговорила:

– Нет твоей вины в том, что Скрад пропал. Коли кого и можно в том укорить, то меня, а ты... Ты Скраду отца заменил.

Радим скрипнул зубами и, слепо таращась в стену, молвил:

– Был бы как отец, от беды бы уберёг.

– Бредни! Ещё, может, и беды никакой нет... Я... Знаешь, он мне снился! Живой и зд... – Девка вспомнила костлявую длань, выпростанную из зеркала, и осеклась. – Живой! Сердцем чую, свидимся ещё!

– Живой...

Радим горько усмехнулся, а там и вовсе подскочил. Хотел крикнуть, да заместо того смахнул со стола крынку молока, приготовленного к вечере. Ветла поджала губы: их корова вот уже третий день не доилась, уже и травами окуривали, и божка в хлев заносили, а этот добро переводит... Ссоха-то скотину вовсе не держит, купила небось. А кузнец безразлично перешагнул белую лужу, расплывшуюся по доскам.

– Тебе-то откуда знать?

Девка не утаила:

– Я давеча на зеркальце гадала...

Радим вперился в девку недобрым взглядом, словно раскалёнными гвоздями проткнул.

– Подучил кто?

– Матушка твоя велела слова заветные сказать, и...

Ох и широк шаг у Радима! Только что у печи стоял – раз! – и уже подле лавки, да над девкой нависает.

– Какие слова?

Ветла шарахнулась, но кузнец поймал её за подбородок и пытливо повторил:

– Какие слова?

Девка нахмурилась.

– Где бы ни был, любый мой, в чужом краю, за морем…

– …за горами, за Сизым лесом, в воде али в небе, на земле али под землёй... – в унисон повторил Радим. – Кровью поила?

– Кого?!

– Нечисть, которую позвала!

Силён кузнец! Вроде тощий, что жердина, сутулый да хмурый, но не одной волею держит молот! Он обхватил девку под руками, придавил к стене и приподнял.

– Поила, ну?!

Глаза его пылали, что угли в печи! И впервые Ветлае подумалось, что Ссоха в самом деле колдовка, и сыновья её тоже не из простых. Но не выказать же испуг перед каким-то кузнецом? Девка брыкнулась.

– А тебе какое до того дело, бесь чумазый?

У кузнеца волосы на голове дыбом встали.

– Дура! – взвыл он. – Дура, каких поискать!

Ветла робкой не слыла, потому извернулась да и залепила невеже оплеуху.

– На себя погляди!

Радим отпустил, но так и остался стоять близко-близко. Он беззвучно шевелил губами, а у Ветлы от того сжималось что-то внутри. Наконец Радим отмер и метнулся к ларцу, где хранил самое дорогое, что имел. Откинул крышку, отодвинул краски и с самого дна достал засаленную тряпицу. Ветла вдохнуть не смела: ну как снова набросится? А кузнец протянул свёрток ей.

– Бери. И боле к мамке близко не подходи. Тем паче не слушай, что треплет.

– Только тебя не спрашивала, кого мне слушать, а кого нет! – буркнула девица. – Ты мне не брат, не отец и не жених!

Кузнец пуще прежнего взвился. Подошёл, с силой впихнул свёрток, что девка едва не завалилась, и прорычал:

– Увижу подле нашего двора – рубаху задеру и всеку так, что сидеть не сможешь!

Ветла задохнулась от злости. Ишь, выискался! Мало того, что командует, так ещё и грозит! Да чем! Бесстыдник! Кровь прилила к щекам, от ярости все слова позабылись. Ветла швырнула свёрток в кузнеца, тряпица раскрылась, и из неё выпал железный оберег с коловоротом. Радим отскочил от него, словно от головешки горящей, оберег стукнул об пол, но как кузнец его подбирал, девка уже не застала – вылетела из избы прочь, едва кожух подхватив. Лучше уж по соседям поспрашивать Ссоху, чем ещё хоть лучинку просидеть с этим...

***

Ссоху отыскать не удалось, потому, чем ближе к вечеру, тем тревожнее Ветле делалось. Покуда солнышко не скатилось за заснеженные холмы, она и не чаяла бояться. Что худого может сделаться в родной-то Пеканьке? Тут каждая изба знакома, каждый угол родной. А коли в самом деле явится нечистик в овине или в бане, так ясно, как от него уберечься. Знала Ветлушка слова защитные, носила при себе мешочек с сушёной полынью, а вкруг двора с батькой вместе высадила крапиву, ну да нынче обережная трава похоронена глубоко под снегом, не поможет. Но зимние дни коротки, а ночи люты. И пришёл час, когда девица нет-нет, а вспоминала наказ кузнеца. Уж почто Радим смелый, и по дрова один, и на охоту, а испугался ведь, стоило обмолвиться о гадании. Расспросить бы поболе, да разве с эдаким грубияном можно речи вести? Ох, нашлась бы матка Ссоха! Но вдова как сквозь землю провалилась… Вот и спряталась Ветлая после заката дома. В избе хорошо – топлено, покойно. Жёлтый свет лучин разгоняет тени. А в окошко, в черноту и холод, лучше не коситься…

Зато Голова ходил довольный. Целую седмицу перед праздником Перелома его, как заведено, звали то в один, то в другой двор и потчевали от пуза. И нынче он тоже наказал Ветле не стряпать. Того больше, потрепал по волосам и велел:

– Подружек бы позвала, песни бы попели, погадали…

У девицы руки похолодели, но она через силу улыбнулась:

– Позову, батюшка.

– Но чтоб только подружек! А то, чуть за порог, – мигом женихи явятся!

Ветла побледнела.

– Парней метлой погоним, – пообещала она.

– Озорница! Ты девка хоть куда, за тобою пригляд нужен!

Голова неловко поцеловал дочь в темя, накинул кожух и был таков. А Ветла осталась. Оно бы в самом деле позвать подруг. Верно, тогда тень под лавкой перестанет шевелиться, а уголья в печи так страшно шептать. Но отчего-то девица тянула. Ралка-то как раз в гости напрашивалась. А после неё Залушка. И обеим Ветла соврала, будто батюшка осерчал и воспретил чужих пускать, покуда праздники не кончатся. А почему соврала, сама не знала. И вот сидела девица под окном да сучила пряжу, боясь и из дому пойти, и в доме остаться. Ждала невесть чего и, страху вопреки, посматривала в окошко.

Нынче боги ясной ночи пожалели. Небо заволокло тучами, и лишь изредка их покрывало вспарывали острые рога полумесяца. И падала сверху мелкая крупка, и от того в глазах стояла рябь. Веретёнце кружилось по полу, нить выходила тонкая и ладная, как и всегда у Ветлаи, а сердечко бередила тревога. Всё мстилось: то колокольцы звякнут вдалеке, то окликнет кто-то, то и вовсе скрипнет что-то в самой избе. Снежной крупки делалось всё больше, и вот уже скоро за белой занавесью скрылись и месяц, и соседская хата.

– Только бы батюшка не заплутал впотьмах, – вздохнула Ветла.

Ясно, что в родной деревне Голова не потеряется, но непогодь силилась, и обратный путь, да ещё с пьяных глаз, мог не кончиться добром. А тут ещё и ветер промчался по Пеканьке, вздымая снег с земли, и стало вовсе не видать ни зги. И в самом деле, будто бы в пурге колокольцы перезванивались…

– Ох, Щур, защити! – взмолилась Ветла.

Сквозь мутную слюду и в погожий денёк мало что разглядишь, не то что в снегопад. Но словно бы у калитки темнело что-то… Ветла хотела осенить себя защитным знаком, но точно позвал кто-то:

– Ветлушка!

Рука и опустилась.

Нить оборвалась, веретёнце упало, покатилось. Ветлая и не заметила. Потому что окликнули её вдругорядь, и голос был знакомым.

Девица схватила тулупчик и распахнула дверь. Выскочила на крыльцо – и видит: стоят на дороге сани, запряжённые тройкой лошадей. А подле тех саней стоит…

– Скра-а-а-ад!

Скорей, скорей в объятия милого! Глаз от него не отрывать, не дышать, не думать… Не ровен час отвернёшься на миг – и пропадёт морок в метели. За спиною хлопнула дверь: больше нет защиты избяного тепла! Мягкие валяные сапожки увязли в снегу, но что Ветлае холод, когда суженый ждёт! Вот и двор остался позади, скрипнула калитка, и лишь тогда любый подался навстречу. Подхватил, укутал в собственный тулуп поверх девичьего.

– Любушка, заморозишься ведь!

– Ты меня отогреешь! – счастливо вздохнула Ветла, приникая к его губам.

Всё тот же! Высок, силён, в глазах искры, а кудри под песцовой шапкой – что снопья пшеничные! Губы лишь холодны, но то, верно, от ветра.

– Зачем ты вышла, жизнь моя?

– К тебе! К тебе вышла, глупый!

Он притиснул её груди что было мочи, а у Ветлаи впервые за целый год все мысли из головушки пропали. Не осталось ни дум тяжких, ни страхов, ни горестей. Дождалась!

Прежде кожа у Скрада была янтарная: не сидел сиднем дома, а целое лето то в поле, то на торгах. Любило солнышко Скрада. Ну да его все любили. Как иначе-то? Шутит, смеётся, пляшет ловко, песни поёт. А коли возьмёт за руку, так и вовсе сердечко замирает. Но то прежде.

– Что ж ты бледен, друг мой?

Чело Скрада перечеркнула морщина.

– Словно год солнца не видал…

– Неужто столько трудился?

– Труд мой не тяжёл, да дорог. Считай, бока отлёживал. Лежать только пришлось в тесноте да темноте…

– То в прошлом, милый! Нынче ты дома, теперь никто тебя от солнышка не спрячет! Пойдём матку Ссоху навестим! Она горючими слезами по тебе умывается!

Скрад покачал головой – словно старое дерево заскрипело.

– Не время. Нынче тебе одной показаться могу. И то недолго. Лишь петухи пропоют – надобно воротиться.

– Куда, милый?

Жених открыл рот, но сказать не сумел. Лишь проскрипел, как старый дед, а после посадил Ветлу в сани да устроился рядом.

– Любый мой, вьюга воет. Околеешь…

Ветла скинула было второй тулуп, но жених мотнул головой.

– Не замёрзну, – был ответ. И велел лошадям: – Пошли!

Те, словно человечью речь разумели, сорвались с места. Зазвенели колокольцы, свистнула вьюга. Ветла втянула голову в плечи – так помчали они по деревне. Полозья словно не по снегу, а по воздуху летели, и вот уже Пеканька далече! Роща, лес, поле, речка – всё позади осталось. Снег справа, снег слева, спереди и позади. Не отыскать обратной дороги!

– Скрадушко, милый, куда несёмся?

А жених сидел рядом недвижим, глядел вперёд и взгляд у него был словно мёртвый… Снег ложился на его бледны щёки, руки посинели, но рукавиц он так и не натянул. Девку вдруг не холодом пробрало, а самым настоящим ужасом. Она вцепилась в плечо жениха.

– Куда ты везёшь меня, Скрад?

Он поворотил голову и растянул губы, а те потрескались на морозе, но крови не выступило.

– Не бойся, жизнь моя. Домчимся раньше петухов.

– Куда же?!

– Туда, где клятвы принесём и назовёмся мужем и женою пред богами. Туда, где уложат нас на жёсткую постель да накроют деревянным одеялом. Туда, где музыку нам станут играть молотки да гвозди.

– Мне страшно, милый…

– Не бойся, жизнь моя. Домчимся раньше мёртвых.

– Зачем же ты о мёртвых… Не тревожь их покой.

– Об том не той судить, кто мертвеца разбудила.

Скрад улыбнулся шире, и изо рта его полилась чёрная гночевица.

Ветлая завизжала:

– Щур, защити! Протри глаза, убереги, Щур!

Метель завыла пуще прежнего, Скрад привлёк девицу к груди, и запахло тленом. Ветлая забилась – но не вырваться из железных рук, не увернуться от хладных поцелуев. Руки милого всё те же, да не ласкают плечи, а сжимают до синяков. Не поцелуи терзали её, а укусы.

– Пусти! Скрадушко, милый, это я! Очнись же!

Но холоден милый и безмолвен. И неутолим его голод…

– Жизнь моя…

Не попрощаться Ветлушке с отцом, не кинуть прощальный взгляд на деревню, не спеть с подружками, не нарядиться к празднику Перелома. Девица обмякла: нет ей спасения! Как вдруг рёв пурги прорезало хриплое карканье, а снежную круговерть вспороли чёрные крылья.

Огромный ворон упал на сани с небес, а в клюве он держал железный оберег на бечёвочке. Оберег упал девке на колени, и Скрад отпрянул, как от огня. А ворон ну кричать:

– Кар-р-р! Кар-р-р! Пр-р-р-рочь! Пр-р-р-рочь!

Пропали сани. Исчез жених. Провалились сквозь землю ретивые кони. Ветла стояла посередь поля, а санного следа не было ни впереди, ни позади. Не уцелел и оберег: треснул посередь, и чудилось, что вытекает из него на снежную целину колдовской жар. Ворон опустился подле девки и деловито прошёлся в одну и в другую сторону, а Ветлая выдавила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В.А. Жуковский «Светлана»

2

Поршни – простейшая кожаная обувь.

3

Жерди под потолком для хранения одежды. В праздники на них нарочно вывешивали самые нарядные и яркие изделия.

4

Убрус – головной убор, напоминающий платок.

5

В.А.Жуковский