Лики Богов. Война с чёрным драконом

Старательно копошась в траве, Ивар ползал по земле, даже охал от «огорчения». Сердобольный соратник подошёл к нему, спросил о чём-то. Ивар жестом подозвал к себе, не отрываясь от важного занятия. Мужчина опустился рядом, внимательно уставился на руки «сослуживца». Резко вскинув кисть, Ивар выхватил из-за рукава нож, поймал несчастного за шиворот и вонзил лезвие в горло. Прижимая содрогающееся тело к земле, дружинник огляделся – суматоха царила в лагере, воины били друг друга, не разбирая, кого и за что. Лошадиное ржание смешалось с людскими криками, десяток скакунов мчался в сторону шатров. Сбивая людей, топча спящих, валясь на шатры, взбесившаяся скотина металась по лагерю, гонимая незримой силой. Выхватив меч, Ивар бросился в гущу боя, ища своих.

Бородатый мужчина выскочил из шатра, на ходу обнажая саблю. Сощурив морщинистые веки, всмотрелся в царящий хаос.

— Прекратите! Прекратить драку! — закричал он.

Многие, услышав его голос, застыли на месте, и может, вторую команду услышали бы все без исключения, но худощавый воин подскочил к полководцу, закрутив саблями, атаковал. Полководец отвёл одну саблю, ухватился за запястье противника, не дав второму клинку опуститься на свою голову. Светло-голубые, словно чистейшие озёра, глаза предстали перед ним, обдав ледяным взором; незнакомец резко ударил араба пяткой по боковой стороне колена. Сустав хрустнул, острая боль заставила полководца выпустить руку противника, отступить на шаг. Рыкнув, араб сделал коварный выпад, с силой ударил клинком по сабле соперника, выбив оружие из узкой кисти. Ухватившись за оставшуюся саблю двумя руками, незнакомец выставил блок, лезвия со скрежетом заскользили друг по другу. Уведя вражеский клинок, голубоглазый воин подался к арабу, локтем поразил челюсть. Рассвирепев, полководец с разворота ударил противника в голову, сбив шлем и куфию – молодая девушка рухнула на землю, пытаясь подняться, закрутила головой. Араб сделал шаг к ней, занеся саблю, но тут же замер, увидав целящегося в него лучника. Едва успев отбить стрелу, полководец, хромая, бросился к коню, вскочил в седло и погнал его к крепости, к основным силам своего войска.

Радмила подбежала к подруге, коснулась её лица – рассечённая бровь кровила, веки тщетно пытались проморгаться и восстановить зрение.

— Умилка, ты как?

— Ладно всё, — пробормотала омуженка, — нагони его, то глава ихний.

— Да как же? — пролепетала Радмила и смолкла, видя, как на неё несётся Волот на коне. Вскочив, лучница протянула ему руку, оттолкнулась от земли. Витязь забросил её в седло, ударил коня по бокам. Вскинув лук, Радмила выгнулась в седле, направляя стрелу в спину главы арабского войска.

Мир понемногу приобретал очертания, боль ослабла, перестав пульсировать в висках. До слуха доносились родные голоса; осмотревшись, Умила увидела Баровита со Жданом, стрелков и… отца! Встав на непослушные ноги, выпрямилась, отчего сразу повело голову. Поймав равновесие, омуженка замерла, собирая силы, – Годун пронёсся в поле зрения, калеча арабов. Рыкнув, Умила сжала рукоять сабли, подняла с земли вторую, зашагала в гущу боя к братьям.

***

Сияющий золотой диск приближался к горизонту. Ели подставляли раскидистые лапы под пурпур уходящего светила, серебристые волны могучей реки тщетно пытались догнать иссякающий день. Тишина и умиротворение царили на аримийско-тархтарской границе, гордыми княгинями восседали на сплетённых кронах вековых деревьев, наблюдая за несмолкающей жизнью острога. Здесь, за высокими стенами, топились бани, томились в котелках щи. Воевода степенно расхаживал по острогу, наблюдая за подопечными. Остановившись напротив конюшни, Аким нахмурил брови – Велибор выводил коня.

— Куды тебя понесло на ночь глядя? — прогремел воевода, подходя ближе.

— На ночь? — ухмыльнулся Велибор. — Солнце ещё высоко, успею до Кинсая добраться.

— К ночи следующего дня, — буркнул Аким, вырвав из рук Велибора поводья. — Останься, завтра с утра поедешь.

— Батый, — скривился гость.

— Я сказал: завтра, — прогремел витязь. — Думаешь, раз воеводой стал, так учителя слушать не надобно?

— Меня дружина дожидается, — начал было Велибор.

— Ага, али края эти спешишь покинуть, прознав, что Родослава путь в Камбалу держит?

Помрачнев, Велибор отвёл взор, колкий ком возник в груди, закрутился, причиняя боль. Можно было обманывать себя сколько угодно, но от прозорливого учителя душевных мук не скрыть. Не скрыть того, что так и не смогло стереть время. Того, что одним только словом, слетевшим с девичьих губ, разделило жизнь на «до» и «после».

— Сам же сказал, что она к тебе гонца присылала, что просила тебя в Камбалу воротиться безотлагательно. Отчего же ты здесь? — прохрипел он.

— Оттого, что здесь моё место, — буркнул Аким. — Там я без надобности, ибо взрастил достойного преемника. Глава Камбалу, воевода, старший сын Катайского князя Радима Ярославовича – мого друга, сыскавшего покой в Слави*, – послал к моей дочери Родославушке гонцов. Гонцы должны упросить её вернуться в родной град да быть подле Истислава Радимовича. Разве не гордость то, не радость мому старому сердцу?

— Она как никто другой достойна почитания, — кивнул Велибор. — Верой да правдой Радиму служила, теперича сыну его служить станет. Токмо я тут при чём?

— Тангут – Катайский град, — закатил глаза Аким, — Родослава наведается к тебе рано али поздно. Что ж тогда? При своей дружине пред ней трястись будешь?

— Батый, осьмнадцать лет уж кануло, что прошлое ворошить? Приедет Рода в град мой, тогда поговорим, а до того я её видеть не желаю, — осёк Велибор. — Не желаю на берегах Невера нос к носу с ней столкнуться.

Ухватив коня под уздцы, Велибор зашагал к воротам; сдавленный крик заставил его остановиться. Обернувшись, он увидел, как со стены падает лучник. Глухо ударившись о землю, воин раскинул руки, являя стрелу в груди.

— К бойницам! — закричал Аким.

Сотни горящих стрел яркими искрами замелькали в темнеющем небе, градом обрушились на крыши и стены. Дружинники, похватав луки, выстроились у бойниц, выпустили ответные стрелы. Оставшиеся опрокидывали вёдра, пытаясь не дать пламени разрастись.

Поднявшись на башню, Аким взглянул на земляной вал – аримийский отряд, десятка три от силы, приближался к ним. Стрелки выпускали горящие стрелы, подставляясь под ответные.

— Их горсть там, — буркнул Аким.

— Давай изрубим их, батый, — возник подоспевший Рагдай.

— Какого Лешего они на рожон лезут? — нахмурился воевода.

— Батый, они нас не перебьют, а вот острог спалят, — стоял на своём Рагдай. — Давай конницей на них выскочим, управимся мигом. Да они, как пить дать, побегут разом с перепугу.

Аким посмотрел на старшего дружинника, пламя стрел отражалось в его карей радужке, озаряя гнев:

— По коням.

Широко улыбнувшись, Рагдай провёл рукой по лысой голове и бросился вниз, спеша передать указ воеводы.

Топот копыт сотряс землю, десятки коней, выворачивая комья почвы, вырвались из-за приоткрытых врат. Раскручивая кистени и цепи, обнажая сабли, тархтары мчались на аримийский отряд; стрелы поднимались ввысь, чёрными жалами сыпались на головы неприятеля. Закрываясь щитами, погоняя коней, ариманы рвались в бой, выставляли копья, атаковали всадников. Звон стали, боевые кличи и лошадиное ржание смешались в безумном гласе, зазывая смерть. Вражеский отряд действовал слаженно и… странно – основные силы, оставив соратников на верную гибель, стянулись к Акиму, которого невозможно было не заметить или спутать с кем-то другим. Дао* скрежетали по тяжёлому клинку его меча, стучали о щит. Витязь сносил головы, рассекал конские шеи. Один из аримийских всадников, укрываясь за спинами соратников, поднялся в стремени, натянул тетиву. Стрела, со свистом пронесшись возле Акима, скользнула по шее, оставив тонкий порез. Другой ариман лихо поймал стрелу и, крикнув что-то соратникам, пустил коня во весь опор. Остатки отряда вмиг обратились в бегство, оставив недоумевающих тархтар. Молчание воцарилось средь защитников границ, взоры обратились к воеводе.

— Пёс с ними, — махнул Аким, — нагонять не станем. Возвращаемся.

Дружинники направили коней к вратам острога, озираясь на земляной вал, отделяющий Аримию от Тархтарии.

Дыхание ночи сковывало небо, впуская сумрак в вековой лес. Факелы вспыхивали один за другим, освещая стены домов и бань. Затворив конюшню, Велибор подошёл к ухмыляющемуся Акиму:

— Аки в воду глядел ты, батый, не суждено мне сегодня острог твой покинуть.

— Пятый десяток уж разменял, да не понял, что по потёмкам зазря шарахаться, токмо беду кликать. У меня ляжешь, как раз свободная лавка есть, — рассмеялся воевода, потерев шею.

Прищурившись, Велибор всмотрелся в кровящий порез, нахмурился:

— Ты б хоть лекарю показался, что ли.

— Ха, я что, дитя али баба плаксивая, дабы царапинки лекарю казывать? Так заживёт.

— Ну, смотри, — буркнул Велибор.

— Нет, то ты смотри, — хлопнув ученика по плечу, воевода указал на россыпь звёзд, — смотри, как прекрасен Дивии* лик, как степенно плывёт она по чертогам мужа*. Свет её холоден да чист, способен явить путь али обмануть, запутать. Посмотри, Велибор, как прекрасен сотворённый Тарой мир. За покой на её землях жизнь отдать не жаль.

— Не жаль, — согласился Велибор, любуясь чарующим творением Богов.

***

Вороной конь мчался к стенам крепости, тяжело дыша, исходя потом. Наездник беспощадно колотил по бокам, изредка оглядываясь. Преследователи приближались, грозясь настичь. Полководец видел, как его воины вскакивают в сёдла, как мчатся на помощь. Успеют ли? Он даже не знал, от кого убегает, ведь лица преследователей были скрыты украденными куфиями. Та светловолосая девушка, коя наградила его хромотой, никак не походила на гречанку. Кого же сумел призвать Василий, неужто ль тархтар? Вновь обернувшись, мужчина бросил беглый взор на преследователя – воин был достаточно далеко, чтобы суметь сбить его с лошади, но вот стрельца за спиной противника расстояние не сдерживало.

Склоняясь над рыжей гривой, Волот внимательно следил за перестроениями у крепости, погоняя коня, старался как можно сильнее приблизиться к арабскому главе. Сотня всадников мчалась навстречу, вскидывая луки.

— Радмила, сейчас стреляй! — крикнул он.

— Не попаду, — рыкнула лучница.

— Либо сейчас стреляй, либо убирай лук да снимай с меня щит.

— Вот же проклятье, — прошипела Радмила, поднимаясь в стремени.

Тугая тетива врезалась в скрытые перчатками пальцы, захрустела, желая соскользнуть. Острый взор хищно впился в спину беглеца, ища брешь в его броне. Она не могла видеть чётко, но казалось, панцирь полководца был ослаблен и являл маленький клочок белой шёлковой рубахи чуть ниже седьмого позвонка. Прикусив губу, Радмила выпустила стрелу; острый наконечник впился в тело, пройдя в опасной близости от позвоночника. Выругавшись, араб прижался к конской спине, боль растеклась по телу, левая рука онемела, отказываясь слушаться.

— Промазала, — с досадой прошипела Радмила, вкладывая лук в налучье. Второго шанса не будет, она понимала это, оттого, скрипнув зубами, сжала край щита, потащила вверх. — Хоть руку подыми, что ли, дай щит снять, да поворачивай уже.

Развернув коня, Волот помог ей снять с себя щит и помчался к соратникам. Радмила выставила щит, укрывая себя и друга. Стрелы застучали по прочному барьеру, теперь охота велась на них.

Пробиваясь к соратникам, Умила беспощадно калечила арабов, отрубая кисти, снося головы. Гнев впивался в разум, вытеснял боль. Омуженка спиной ощущала приближение соперника, атаковала с опережением, крутилась волчком. Боевой запал умножал силы, обострял слух; ничего не существовало вокруг, лишь жажда победы. Сдавленный крик заставил Умилу обернуться – Ивар, стоя на коленях, пытался отвести от своей шеи руку арабского воина. Оттолкнув соперника, омуженка перехватила саблю, метнула её в голову араба, душащего Ивара. Освободившись от железной хватки, Ивар вскочил на ноги, выхватил из головы поверженного саблю и бросился в бой.

Умила отразила атаку, подалась в выпаде; елмань уже коснулась лица соперника, как вдруг ремень обвил её шею, потащил назад. Осмелевший воин, стерев со щеки кровь, бросился на омуженку, но она вновь отразила атаку, ударив его ногой по руке, выбила меч. Ремень сильнее сжал шею, лишая воздуха. Перевернув саблю, Умила вонзила клинок в бок пленителя, с силой вогнала его вглубь тела. За спиной послышался хрип, хватка вмиг разжалась. Обезоруженный араб, видя последние мгновения жизни соратника, в прыжке настиг омуженку, повалил на землю, не дав вызволить саблю. Сев на неё, мужчина сдавил шею. Воздух вновь покинул девичью грудь, кровь ударила в голову. Омуженка тщетно пыталась развести его руки, но араб душил её и не собирался отпускать.

В гневном хрипе отдалённо промелькнул знакомый голос. Баровит закрутился в поисках, но трое соперников не дали найти источник. Витязь блокировал их клинки, с силой отшвырнул от себя, обернувшись, увидел приближающегося Ждана. Подавшись вперёд, Баровит вызвал на себя атаку соперника, резко отстранившись, вонзил под его панцирь меч. Отбросив в сторону хрипящего воина, отвёл атаки остальных, пригнулся, чувствуя приближение друга. Ждан выскочил из-за его спины, с рыком опустил клинок на араба, провернув меч, обезглавил второго. Баровит огляделся, заметался в поисках, тревога сотрясала душу, сжимала сердце. Взор выхватил из толпы Ивара, калечащего врага явно не своим оружием, за ним грязным облаком покачивался на ветру завалившийся шатёр. Сердце перестало биться – около шатра била ногами Умила, тщетно пытаясь сбросить с себя араба. Не думая ни о ком, Баровит бросился на помощь.

Воздуха совсем не оставалось, в ушах звенело, свирепый лик перед глазами начинал размываться. Отпустив руки соперника, Умила просунула пальцы к своему поясу, нащупала рукоять кинжала. Собрав все силы, резко вонзила лезвие в шею воина. Араб ослабил хватку, но душить не переставал. Девичьи пальцы впились в его смоляные кудри, задрали голову, лезвие провернулось в плоти, рвануло в сторону, рассекая артерию.

Кровь хлынула на омуженку, затекая в глаза, капая на сомкнутые зубы. Кое-как сбросив с себя поверженного противника, Умила перевернулась на живот, приподнявшись на локтях, стала жадно глотать воздух. Боль сковывала горло, приступ тошноты скручивал живот. Понимание происходящего ускользало, оставляя лишь желание жить. Уткнувшись лбом в мокрую траву, она пыталась спокойно, понемногу дышать и молила Перуна, дабы никто из недругов не воспользовался её уязвимостью.

Время растянулось в вечность, всё вокруг словно застыло, утратило значение. Подлетев к Умиле, Баровит сжал её плечи, развернул к себе – окровавленное лицо предстало перед ним, заставив сердце похолодеть. Дрожащей рукой он дотронулся до девичьей шеи, отчего Умила вздрогнула, захрипела. Огрубевшие, шершавые пальцы заскользили по щекам и подбородку. Не в силах вымолвить и слова, Баровит пытался понять, что с ней – на теле не было ран. Блуждающий взор, приобретая осознанность, остановился на нём. Подхватив девушку на руки словно младенца, витязь заозирался по сторонам в поисках лекаря.

— Жива я, Зорька, не тревожься, — хриплый, с трудом узнаваемый голос коснулся слуха, заставив вновь посмотреть в перепачканное кровью лицо. — Ступай к отцу.

— Нет, — осёк Баровит, сильнее сжав жилистое тело, — без меня управятся… смотри.

Огромного труда стоило повернуть голову в направлении его руки, там со стороны фруктовых садов серебристым ручьём текла их дружина. Валдай спешил на помощь Демиру, не зная пощады, разбивал арабское войско. Прикрывая спину отца, Волот раскидывал арабов; Радмила, восседая на рыжем жеребце, носилась по полю боя, выпуская стрелы одну за другой.

Умила вымученно улыбнулась, тыльной стороной ладони коснулась груди Баровита:

— Воды.

Сорвав с пояса флягу, витязь поднёс горлышко к пересохшим губам. Глотать было трудно, вода то и дело выливалась изо рта, растекалась по щекам и шее, смешиваясь с кровью, заливалась за ворот.

— Ступай, как же, — бурчал Баровит, осторожно вливая живительную влагу в приоткрытый рот. — Живая она… слава Богам, живая.

Уткнувшись в её волосы, зажмурив глаза, витязь покачивал омуженку, словно баюкал ребёнка. Страх отпускал, уступая место радости, счастью, что всё обошлось. Слабая, беспомощная, она лежала на его руках, её рваное дыхание касалось шеи, обжигало душу.

______________________________________

Куфия* - мужской головной платок, служит для защиты головы и лица от солнца, песка и холода.

Славь* – Мир Предков (Светлая Навь).

Дао* - это однолезвийный китайский меч.

Дивия*– Богиня лунного диска и лунного света.

По чертогам мужа* – Бог ночного неба - Дый, муж Дивии.

Плата

Паря над Босфором, устремляясь к Золотому Рогу и величественной крепости, летела чайка. Огромный град предстал перед ней, как на ладони: не поблёскивала чешуёй на прилавках рыба, не толпился на площадях сердобольный люд, негде, да и нечем было поживиться крикливой птице. Запах крови поманил её к широкому лугу, развернувшемуся перед крепостными стенами, – сотни изувеченных тел заставили голодное существо снизиться. Но мимо желанной трапезы ходили люди. Они шумели, мучали себе подобных и внушали страх. Взмахнув крыльями, чайка поднялась в небо, покружилась над полем брани и канула в лазурной бездне.

Массивные врата крепости отворились, выпустив отряд всадников. Огибая башню, греки приближались к тархтарской дружине. Вскоре копыта застучали по брошенным мечам, броне павших воинов. Волот обтёр клинки о траву, отправил в ножны. Ухватившись за древко стрелы, торчащей из плеча, рванул на себя. Кровь стремительно пропитывала рубаху, рука немела. Лекарь нахмурился, подойдя к Волоту, закопался в широкой суме. Волот же, уставившись на греческий отряд, процедил сквозь зубы:

— А пораньше чуток, когда арабы желали главы нам снести, они выехать не могли?

Демир хлопнул сына по плечу, ухмыльнулся:

— Что ты, они же нас наняли. Мы злато своё отрабатываем, а значит, помощь нам без надобности.

— Эвона как, — фыркнул Волот, стаскивая с себя кольчугу.

— Кстати о злате, — оглядываясь пробурчал отец и, выхватив из толпы Ждана, крикнул: — Ждан, пади-ка, толмачом будешь!

Умыв лицо водой из фляги, Ждан неспешно направился к воеводе, передав свой шлем Радмиле. Лучница недоверчиво покосилась на греческий отряд, ткнув шлем Ждана в грудь рядом стоящему Баяну, незаметно вытащила из тула стрелу. Сжав шлем, Баян хотел было возмутиться, но поняв опасения подруги, смолчал. Его рука невольно легла на рукоять меча – на войне можно ждать чего угодно.

Поблёскивая доспехами, удерживая развивающееся на ветру знамя, отряд приблизился к наёмникам. Понять кто из них главный не составило труда – алый плащ, укрывающий стальные наплечники, и золочёные бляхи на груди говорили сами за себя. Демир молча смотрел на командира отряда, ожидая, когда тот сам подойдёт. Не слезая с коня, грек заговорил, но тархтарский воевода, ухмыльнувшись, отвернулся. Ждан, видя недоумение грека и хорошо зная упрямство батыя, поспешил вмешаться, объяснив достопочтенному господину, что в Тархтарии заведено общаться на равных, а значит господину необходимо спешиться. Скрипнув зубами, командир спрыгнул с коня, подошёл к обросшему варвару – оказалось, воевода был выше грека на голову и теперь он смотрел на командира сверху вниз. Не отступая от положенного этикета, грек заговорил, время от времени останавливаясь, чтобы Ждан успевал переводить.

— Он говорит, что император благодарен за помощь и готов набить наши ладьи указанной платой, — сказал витязь.

— Скажи, что мы рады были подсобить, а ещё, что поможем им погрузить плату, — пробасил воевода и пробурчал под нос: — Заодно проследим, дабы всё по чести было.

Выслушав Ждана, грек фыркнул, но потом натянуто улыбнулся, заговорил.

— Он предлагает нам отдохнуть в том поселении, кое мы освободили, в хлевах. Токмо при условии, что мирян обижать не станем, — перевёл Ждан.

Демир нахмурился, провёл рукой по переходящим в бороду усам:

— На кой чёрт мы тогда ваших мирян берегли, дабы самим потешиться? Наше дело подсобить да злато за то взять, остальное нам без надобности.

Ждан сгладил слова воеводы насколько только мог, но по грозному виду варвара командир понял, что оскорбил его. Вновь натянуто улыбнувшись, грек попытался исправить ситуацию.

— Не дуйся, батый, он не со зла, не хотел тебя обидеть, — улыбнулся Ждан.

— То он так сказал? — ухмыльнулся воевода.

— Не, то я тебе смысл передал, — ответил витязь, — он предлагает нам заночевать.

— Что ж, — скрестив руки на груди, кивнул Демир, — отдых нам надобен, да ночью в море идти негоже.

Выслушав Ждана, командир кивнул, посмотрел на горсть уцелевших арабов, потом на составленные у акведука бочки.

— Спрашивает, что в бочках? — перевёл Ждан.

— Отрава, — фыркнул воевода. — Пущай сами решают что с ней делать. Хотя, есть у меня мысль, да она не с руки ему будет.

Суровый вид воеводы начинал раздражать грека, но конфликт с северянами Византии был явно лишним, поэтому командир изобразил интерес к мыслям варвара.

— Говори, чего ты там надумал, — вновь передал смысл Ждан.

— Вы же христиане, вот проявите терпимость, простите своих обидчиков, отпустите восвояси. Смотри, сколько они похлёбки себе наварили в дорогу. Погрузите те бочки им на корабли, заодно проверьте, не прихватили ли они чего вашего ненароком, да отпустите их к халифу.

С интересом выслушав Ждана, грек закивал, улыбнувшись, похлопал Демира по плечу. Гаркнув что-то своим, подошёл к коню, жестом позвал за собой тархтар.

— Ну что, помогать грекам пойдём? — ухмыльнулся Ждан.

— Угу, коней веди, — пробурчал воевода и крикнул дружинникам: — Валдай, Годун, Волот – со мной, остальные – в деревню ступайте, найдите какой хлев пустой, да разместитесь там. Баровит – за главного.

— Я? — опешил витязь, охранявший пленных.

— Да, — ухмыльнулся Демир. — А что не справишься? В бой отрядец повести смог, ворога врасплох застать смог, братьев да сестёр уберечь смог, а за порядком проследить не сможешь?

— Смогу, — кивнул Баровит, не совсем понимая решение воеводы, — да за главного завсегда Валдай оставался.

Поднявшись с земли, закинув за спину щит, Валдай лукаво прищурился.

— Вот мне наскучило, аки няньке вам сопли подтирать, теперича ты попробуй.

Баровит нахмурился, предчувствуя какую-то затею старших. Пройдя мимо, Волот похлопал его по плечу:

— Найди мне, брат, самый тёплый угол.

— Угу, да кота-мурлыку.

— Можно без кота, — ухмыльнулся Волот, натягивая на перевязанный торс перепачканную кровью рубаху.

Подойдя к пленным, Волот ухватился за верёвки, поднял одного за другим на ноги. Пихнув в спины, заставил их следовать за отрядом греков.

Ждан подвёл к воеводе двух коней, покосился на пленных.

— А меня ты не назвал, — широко улыбнулся он, передавая воеводе поводья.

— А ты что девка красная пряниками тебя заманивать? Кто толмачить станет? Хорош дурака валять, поехали, — пробурчал Демир, запрыгивая в седло.

***

Свет утренней зари красил стены светлицы багрянцем, гнал тени с печи. Жаркие лучики прыгали по детским ладошкам. Сидя на полу, мальчишка лет шести неотрывно наблюдал за своим другом, водящим руками над рассыпанным пшеном. От этих движений пшено перекатывалось из стороны в сторону, образуя причудливые узоры.

— Как у тебя так получается? — дивился мальчуган.

— Я не могу дотронуться ни до пшена, ни до тебя, — отозвался друг, протянув к оконцу руку. Свет проходил сквозь его ладонь, стирая очертания. — Да могу мыслями, своим желанием двигать вещи.

— Здорово, — восхитился мальчик. — А ещё через стены хаживать можешь… вот бы мне так.

— Ну, да, — улыбнулся дух. — Токмо живым мне тоже быть нравилось. Так что живи.

Женский крик за окном заставил мальчиков вздрогнуть. Послышались голоса и причитания.

— Ох, курочки мои, рябушки, — причитала женщина, — все передохли…

Мужские голоса что-то друг другу доказывали, но слов не разобрать. Женщина сокрушалась, всхлипывала. Мальчик встал, подошёл к оконцу, пытаясь разглядеть происходящее.

— Отчего ж курочки померли? — прошептал он.

— То я их жизни выпил, — признался дух, встав за его спиной.

Мальчик обернулся, вопросительно уставился на друга, пытаясь рассмотреть что-то в поблёкших глазах.

— Ты зовёшь меня, вот я прихожу. Явь меня раздавит, коли во мне не будет жизненной силы. Посему мне надобно у кото-то ту силу забрать, — пояснил дух. Помолчав, наклонил голову, тряхнув каштановыми кудрями, улыбнулся: — Тебе же весело со мной.