
Полная версия:
Лики Богов. Война с чёрным драконом
— Значится, дед твой палаты такие выстроил? — изогнув бровь, спросил Истр.
— Начал дед, продолжил отец, — кивнула она, — с люда дани не брали. Платили тем, что с походов привозили.
— А привозили многое, — ухмыльнулся Истр, всматриваясь в девичье лицо. Придерживая русые косы, она зачерпнула воды, сделала пару глотков. Нежное личико венчали кудрявые короткие прядки, голубые глаза излучали детский задор. Вот так просто говорить с незнакомым человеком, даже не спросив его имени – такое поведение виделось Истру верхом наивности и своей удачей.
Не упуская возможности, юноша спросил:
— Неужто твой род полграда отстроил?
— Отчего же? — округлив глаза, пролепетала девочка. — Все рода, кои способны, делятся добром. Все ж в одном граде живём, всем защита надобна, да сердцу отрадно от красоты да лада. Посему кто площадь торговую вымостит, кто врата укрепит… Вот Батичи с Огнеяровичами да Соколичами отцу моему помогали стены главные возвести, град расширить. Видал новый град?
— Видал, — кивнул Истр. — Значится, ты во дворце живёшь?
— Не, — улыбнулась девочка, рассматривая тонкую дугу усов и светлую коротенькую бородку гостя. — А тебя как звать-то?
— Богдана! Богдана! — раздался голос няньки.
Девочка выпрямилась, растерянно закрутилась:
— Здесь я, здесь!
Бросившись со всех ног к няньке, Богдана вцепилась в её передник. Хотела познакомить с гостем, но, обернувшись, увидела, что его уже нет. Долго девочка озиралась по сторонам, ища взглядом молодого скомороха, но так и не нашла.
***Мирно шептали густые кроны, удерживая тень гибкими ветвями. Резной терем притаился в глубине сада, смиренно взирая на величие дворца. Старый, но добротный дом располагался на заднем дворе, за могучей спиной каменного великана. Пусть не был он столь обширен и красив, но хранил уют, коий не могли дать мраморные колонны. На крыльце, опершись спиной о поручни, стоял хозяин терема, рассматривая принесённые мастером перстни.
— Таких перстней нет ни у одной красавицы, — уверял мужчина, видя сведённые брови витязя, — второго такого ты нигде не увидишь, Истислав Радимович.
— Ладно, оставь покамест, — кинул Истислав, — с сестрой посоветуюсь… Понимаешь, не хватает в них чего-то.
— В перстне камень надобен под цвет очей невесты, — широко улыбнулся мастер. — Посему я небесные самоцветы поставил, обо всём за тебя подумал.
— Благодарю, Вестрень, да дай мне поразмыслить путём.
— Как знаешь, глава, — кивнул мастер. — Приходи, как надумаешь.
— Времени не так уж много, посему поутру у тебя буду, — пожав его руку, уверил Истислав.
Вестрень поклонился и зашагал к дворцовой площади, откуда уже доносились песни и смех.
Вздохнув, Истислав убрал с лица непослушный смоляной локон, вновь всмотрелся в перстни, не зная, на каком остановиться. Сватовство прошло удачно, если его можно было так назвать, ибо отец невесты сам объявил о их грядущей женитьбе. Затягивать со свадьбой Истислав не желал, ибо Переслава – дочь его наставника – глубоко вошла в душу, и страх, что она передумает, сжимал сердце витязя всё сильней и сильней. Отогнав навязчивые мысли, Истислав сжал ручку двери, шагнул к сеням.
— Второй перстень, что он тебе казывал, Истислав Радимович, – вещица не диковинная, подобных на свете немало, — раздался голос из-за стволов груш, заставив хозяина закрыть дверь и остаться на крыльце.
— Кто таков? — прогремел Истислав, надвигаясь на незнакомца.
— Истр, — совершенно спокойно отозвался наглец, укутанный с головой в плащ. — К тебе меня Родослава Огнеяровна послала.
— Неужто? — изогнув смоляную бровь, ухмыльнулся Истислав.
Истр подбросил что-то, улыбнулся и, поймав, передал витязю.
— Вот такой второй вещицы не сыскать, — сказал разведчик, опуская капюшон, — да силы, что в ней кроется тоже.
Взглянув на свою ладонь, Истислав увидал перстень, изготовленный для Родославы по повелению отца во времена её служения как знак особого расположения князя.
— Балангус смени на тёмный Азурит, — невзначай бросил Истр, — младе без надобности о своих очах думать, на перстень свадебный смотря. О твоих он напоминать должен.
— Откуда он у тебя? — игнорируя совет, спросил витязь. Настороженные ноты в его голосе резали острее стали.
— Мати дала. Твою печать вверила старшому, что вскоре с дружинной сотней к вратам твоим подойдёт. Тебе во служение она передаёт нас, теперича твоей волей мы движимы.
— Где же она сама? — нахмурился Истислав.
— В Кийском остроге, — ответил Истр, — всё, что пожелаешь, тебе поведаю, токмо не здесь.
Ничего не говоря, Истислав отворил дверь, жестом предложил гостю войти. Он хорошо помнил, хоть тогда был ещё ребёнком, норов богатырши. Она могла сделать то, что других повергало в замешательство, но ни одна выходка Родославы не была беспричинной, за каждой крылось что-то серьёзное, что никто не мог предвидеть. И хоть нелюдимый юноша не внушал ему доверия, Истислав решил узнать о нём больше. К тому же, со слов парня, вскоре прибудет старшой с печатью, а им мог быть только Лют. С Лютом можно и потолковать…
***Ступая по малахитовому инею луга, Умила собирала цветы, вплетая гибкие стебли в венок. За спиной слышался задорный смех Радмилы и бархатистый голос брата, в котором то и дело проскальзывали шутливые ноты. Но Умила не оборачивалась к ним. Зачем? Ведь рядом шёл Баровит, молчаливо наблюдая за её занятием. Выпрямившись, девушка взяла его за руку, крепко сжала. Поцеловав её кисть, витязь направился к крепостным стенам Камула. Молодая трава щекотала босые ноги, цеплялась за подол платья; солнце освещало лик Тары, кутая теплом.
Заприметив красный цветок, Умила на минуточку выпустила руку Баровита, наклонилась, дабы сорвать. Тишина ударила в голову, мир замер, остановилось время. Оглянувшись, девушка не увидела ни Баровита, ни Радмилы с Волотом. Земля содрогнулась, тучи птиц с оглушительным криком поднялись ввысь. Взору омуженки предстал… чёрный змей. Он ступал по лугам, вминая в земную плоть травы, хвостом выворачивал вековые деревья. Сорвавшись с места, Умила бросилась к граду, спеша предупредить люд.
В Камуле царила смерть. Пламя танцевало на домах и башнях, крики сотен горящих заживо людей впивались в сердце, разрывая его. Чёрной тучей над могучей крепостью нависло змеево брюхо, когтистые лапы смяли смотровую башню, словно песчаный кулич. Закрыв руками голову, Умила закричала…
Сон медленно выпускал омуженку, тревога сотрясала грудь, сжимала виски. Чьи-то шаги сквозь дремоту приближались к воительнице, руки грозились сжать её плечи. Выхватив из-под лежака нож, Умила резко развернулась… Бледное девичье лицо предстало перед ней. Боясь пошевелиться, Малуша испуганно смотрела на омуженку, чувствуя холод лезвия, приставленного к шее. Тяжело дыша, Умила медленно убрала нож.
— Никогда не подкрадывайся ко мне, — прохрипела она. — Ни к кому из дружинных не подкрадывайся.
— Ты кричала во сне, — пролепетала девушка, невольно коснувшись шеи.
— Не впервой, — шепнула Умила, поднимаясь с лежака. — Ты прости, коли напугала… Ложись поспи.
— А ты?
— А мне хватит, — бросила Умила и вышла из шатра.
Ладья степенно покачивалась на волнах Невера, парус шуршал от стрибожьего дыхания, бросая тень на безлюдную палубу. У самого носа ладьи стоял Баровит, всматриваясь в занимающуюся зарю. Подойдя к нему, омуженка осторожно коснулась плеча.
— Они здесь, — проронил витязь.
— Кто?
— Пращуры, целые рода стекаются сюда.
— Чего они хотят?
— Уберечь.
Бережно обняв широкий торс, Умила коснулась щекой его спины.
— Сон дурной зрила… да уж больно ярок для простого кошмара.
Поглаживая её руки, Баровит заговорил:
— Пращуры предупредить нас желают, кого через сон, кого через меня… Да всё ж отдых надобен. Может, приляжешь ещё?
Поморщившись, Умила отстранилась, опустилась на лавку.
— В шатре душно.
Улыбнувшись, Баровит отошёл от борта, оставив тени тонуть в пламени рассвета. Присев рядом, притянул омуженку к себе.
— Здесь подремли. Покамест время есть, сил наберись.
Устроившись на его коленях, девушка закрыла глаза, вслушалась в размеренный шёпот реки. Крепкие руки согревали плечи, поглаживали волосы, и было в них так уютно, так спокойно, словно не было этой ладьи, не было дружины. Умиротворение и радость не крылись в градах и теремах, они крылись в его руках, в его голосе… весь мир крылся в нём.
Навь
Сумерки сжимали в объятиях застывающий мир. Сонное забвенье кутало лесную живность, незримым маревом повисало на ветвях, дымкой стелилось над озёрами и речушками. Ещё пара часов, и чернь ночи сомкнёт ладони – время хищников, теней и самой смерти.
Треск сухих веток в полной тиши казался особенно громким. Влажная земля причмокивала под тяжёлой поступью. Где-то в отдалении на болоте прокричала выпь и смолкла, уступив тишине. Из-за раскидистых елей на блюдце поляны вышла тень. Хрипя и спотыкаясь, вытянула в стороны костлявые руки. В отсутствии ветра широкая одежда скрывала очертания фигуры, и лишь скупой лунный свет отделял от тьмы поблёскивающую лысину и морщинистое лицо. Шумно выдохнув, старик опустился на колени, запустил в землю пальцы. Тяжело дыша, закрыл глаза, внимая гласу иных миров.
— Мало, — шепнул он, — очень мало смерти.
Колдун закашлялся. Сплюнув, зашептал заклятья – неупокоенные души поползли со всей округи, вытягиваясь нитями, обвили пальцы, растеклись по венам. Лунвэй впитывал их, словно утреннюю росу. Боль покидала старческое тело, силы наполняли плоть. Но душ было слишком мало, и вскоре по скрюченным пальцам поползли лишь черви. Отряхнув руки, колдун сжал лямку перекинутой через плечо сумы, уставился на лунный диск, чинно плывущий по небу. Россыпь звёзд отразилась в единственном зрячем глазу. Лунвэй рыкнул, оскалился.
— Что ж, ничего. Скоро, совсем скоро мне больше не придётся ползать по старым кладбищам и болотам, не придётся искать братских могил. Совсем скоро стараниями Ши-цзуна павшим воинам не будет числа. Совсем скоро я напитаюсь силой и смогу добраться до пирамид… усыпальниц Богов.
Поднявшись, старик поплёлся дальше, вытянув перед собой руки. Биение смерти покалывало ладони, тянуло к себе, к расщелине миров. Неспешно ступая, Лунвэй побрёл меж деревьев, ломая кусты. Незримые потоки подхватывали руки, увлекая к воронке. Почувствовав ледяной вихрь, Лунвэй открыл глаза – топь предстала перед ним. Нервно улыбнувшись, колдун коснулся воды, колеблющейся на вязкой почве. Взглянув на луну, усмехнулся:
— Питай меня, Иная сторона, питай меня, чужая смерть… я к тому уже привык.
Выхватив из-за пояса широкий нож, Лунвэй подошёл к ели. Лезвие жадно впилось в кору, выпуская терпкий сок. Лунвэй вновь размахнулся. Размеренный стук нарушал тишь, вторя старческому сопению. Колдун навалился на ветвь, и она с хрустом поддалась. Швырнув её на землю, Лунвэй принялся за вторую, бурча под нос:
— Ничего… плоть отдохнёт, плоть уснёт. А дух напитается, напитается неупокоенными… ничего-ничего…
Сизая хвоя покрывала почву, травы валились поверх неё. Колдун работал неустанно, боясь не успеть. Не прошло и часа, как за приболотной порослью появился шуршащий кокон. Утерев пот со лба, Лунвэй раскрыл сумку. Вытащив птичьи черепа, пучки волос и камни, стал осторожно выкладывать их на лоскуты ткани. Особого труда стоило завязать узлы – непослушные пальцы правой руки постоянно упускали нити. Покусывая растрескавшиеся губы, шипя проклятия, старик всё же справился с подкладом. Сжав в ладони нож, рванул рукоять – алые капли глухо застучали по узелкам, пропитывая ткань.
— Тянись, Смерть, тянись к моей крови, обращайся ею, питай плоть, питай дух, умножай мою силу.
Лунвэй сжал узелки, медленно выпрямился и, покачиваясь, поспешил к топи. Впиваясь в податливую почву ногтями, он выкопал ямку, вложил в неё узелок. Примяв место подклада, направился дальше. Луна надменно взирала на сутулого колдуна, скупо освещая болотце. Дрожа от холода и усталости, старик вытаскивал земляные комья, шептал заклятья. Закопав последний узелок, Лунвэй отдался во власть токов межмирья, внимая гласам, вторя им биением сердца. Тьма сползалась к нему, следуя кровавому зову, пронзала каждую клеточку тела, сковывая затылок. Сколько времени он провёл за чтением заклятий, колдун не знал. Алые искры, пронзающие горизонт, предстали пред ним, лишь стоило дрожащим векам подняться. Проведя рукой по тонкой бородке, Лунвэй зашептал:
— Мой путь велик… да, велик… никто не знает, не понимает. Никто не сможет изменить, никто. Только я! Только я смогу изменить судьбу людей… только я.
Он посмотрел на луну, криво улыбнулся, словно был с ней в давнем разладе.
— Думаешь, Белые Боги даровали всем мир и процветание? Даровали богатства и ремёсла, чтобы людям не приходилось враждовать? Я тоже так думал.
Смолкнув, колдун задумался. Вновь взглянув на серебряный диск, отчаянно закричал, ударил кулаками о вязкую кромку топи. Рукава его платья тяжело ударились о грязь, тёмная вода побежала по ткани, леденя запястья.
— Война, — прошипел он, трясясь всем телом, — многолетняя война истощала народы, уничтожая тархтар и ариман. Тогда Белые Боги сошли с небес, даруя Аримии богатства и знания. Чтобы у всех были кров и еда, достаток… Когда люди освоили ремёсла, Боги ушли, оставив здесь свои земные тела… чтобы было куда вернуться, если люди забудут их заветы.
Луна не отвечала, замерев над лесом. Ярость ударила в виски, колдун вскинул руку, тыча в светящийся диск пальцем.
— Я тоже так считал! Я верил, что Боги одинаково хранят и ариман, и тархтар! Они должны были проснуться ещё при первой войне Ши-цзуна. Должны были остановить его! Но нет, они спят… Спят, потому что Тархтария купается в злате, пасёт скот на обширных пастбищах, сетями достаёт рыбу из рек, оборачивается в меха. Аримия же погрязла в распрях, династии грызутся за каждый клочок земли. Голод и смерть свирепствуют в наших селениях. Но вас не трогают слёзы наших детей, вы глухи к нашим мольбам… Тогда, тысячу лет назад, вы запечатали свои усыпальницы, передав горсть знаний жрецам. Весь мой род передавал эту горсть, веря, что бережёт истину, что бережёт всю божественную мощь… Но я не смог пробудить вас, ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.
Сгорбившись, колдун уложил ладони на коленях. Раскачиваясь вперёд-назад, закрыл глаза, зашептал:
— Делиться благом со всеми, беречь мир – кажется, истина лежит на поверхности, но на деле она недостижима. Я понял это, ещё когда пытался отговорить отца Ши-цзуна от расправы над другими династиями. Он так боялся потерять власть, что утопил в крови сотни высокородных мужей. Та же жажда плещется в глазах его сына, та же плескалась в глазах его внука… Тархтария – жадный, надменный сосед. Они знали об учении Белых Богов намного больше нас, знали, что вся их мудрость заключается в хитрости… Тархтары знают, что Аримии не хватает земель, знают, но не желают уступить и клочка своих.
Медленно поднявшись, колдун направился к приготовленному кокону. Тонкая багряная дуга показалась из-за горизонта, возвещая об истечении времени теней. Усмехнувшись чему-то, Лунвэй опустился на колени, вполз в приготовленное укрытие. Сизая хвоя мелькнула перед глазами, травы зашуршали под спиной. Запустив руку в суму, колдун вытащил маленький пузырёк. С тихим скрипом пробка вылезла из горлышка, холодная жидкость потекла по языку. Проглотив содержимое пузырька, колдун закрыл глаза, чувствуя, как немеет плоть, как замедляется сердце, как короче становится вдох.
— Люди никогда не примут законы мироустройства, они всегда будут желать власти… Людям нельзя давать свободу… Боги, вы ошиблись, оставив этот мир людям. Чтобы не было войн, чтобы никто не смел истощать землю, чтобы никто не пытался оспорить величие Богов, нужно водить людьми, как куклами… Через нетленные тела я выпью вашу силу… обращу своей… Я стану Богом, я исправлю все ваши ошибки…
Сорвав хвоинку, Лунвэй положил её на язык. С первым солнечным лучом он последний раз вдохнул стылый воздух и провалился в иной мир. Заря извилась огненным змеем, расправила алые крылья. Вонзив когти в сумеречное небо, поползла к луне, разевая пасть над бледным диском.
***Заря извивалась огненным змеем, расправляя алые крылья. Вонзая когти в сумеречное небо, ползла к луне, разевая пасть над бледным диском. Родослава наблюдала за немым боем, видя в простом рассвете знамение Богов. Она чувствовала, как Макошь оборачивает её нить вокруг другой – совершенно чужой и враждебной. Вдохнув прохладный воздух, богатырша закрыла глаза, развела руки. Лёгкое покалывание растеклось по ладоням, сковало кончики пальцев – ток Яви угасал, уступая биению Нави. Холод сковал затылок, перекинулся на темя. Он не был происхождением явного мира, но менял его, оттого на распущенных волосах богатырши расцвёл иней. Рода внимала вспыхивающим в голове чужим мыслям, чувствовала на себе чей-то взгляд. Нет, он не принадлежал стоящему за ней Маруну, этот взгляд был устремлён из-за кромки миров.
Марун буравил взглядом небо, но всеми думами был обращён к Роде. Неделю она ничего не ела и три дня не пила, готовя своё тело ко сну. Маленькая смерть. Марун понимал это как никто другой – он уже видел её однажды. Будучи отроком, держал ледяную кисть Родославы, моля вернуться к нему. Спаситель, наставник, мать – она была всем для него. Не имея подобных способностей, не слыша того, что слышала она, Марун верил каждому её слову, каждому взгляду. Теперь он провожал мать к месту её погребения, к месту, где она умрёт и воскреснет.
Угольная тень пронеслась над поляной, закружила над головой. Марун вытянул руку, принимая ворона. Каркун мягко опустился, вложил в ладонь наворопника хвоинку.
— Лети туда, — шепнул юноша, — жди нас.
Ворон послушно расправил крылья, поднялся в небо, венчая новый путь. Не открывая глаз, Рода повернулась к ученику, шагнула за вороном. Незримые силы вели её к означенному месту, то заворачиваясь в вихри, то вытягиваясь нитями. Марун сжал плечи матери, следя, как бы она не оступилась. Запоминая каждую деталь их пути, наворопник старался подавить тревогу, прогнать опасения. Вот сросшиеся ели вилами рвутся в небо, вот усыпанный белыми ягодами куст, вот бьющий из-под поваленного дерева ручеёк, вот... Повидавший многое, Марун невольно выпустил плечи богатырши, замер на месте – громадный камень, выше человеческого роста, стоял перед ним. Сизый мох тянулся по голове и плечам великана, по опущенным векам ползали муравьи. Лик Вия был настолько узнаваем, что Марун сразу утвердился в рукотворном происхождении идола.
— Не всё, что ты видишь сейчас, видят другие люди, — не открывая глаз, прохрипела Рода. Криво ухмыльнувшись, добавила: — Опосле встретишь да не признаешь.
— Признаю, мати, — отозвался поражённый наворопник, вновь сжав плечи богатырши, — таинству знаков ты меня обучила, стало быть, найду стража Нави.
Рода молча шагнула вперёд. Цепкие ветви кустарников поддевали край её рубахи, стегали по раскачивающимся на поясе топорам, хватались за дорожную суму Маруна. Путь казался бесконечно долгим, но юноша был рад этому. Оставить мать одну в лесу на грани жизни и смерти, пусть и для великой цели, было больно и боязно. В нём не теплился гнев, коий вспыхнул бы в Велиборе, узнай он о замысле Родославы, не кутало душу спокойствие Рагдая, продиктованное непониманием предстоящего обряда. Марун осознавал всё, знал, через что пройдёт мать и для чего она это делает. Стальная решимость воина и обыденный страх за жизнь родного человека рвали сердце, но наворопник не смел это выдать ни словом, ни жестом.
Широкие еловые лапы разомкнулись, выпустив путников из лесного плена. Полянка травяным блюдцем предстала перед ними. Каракун опустился на ветвь, закричал, хлопая крыльями.
— Длань Нави, — проронила Родослава, открыв глаза. Коснувшись топоров, посмотрела на Маруна: — Доставай верёвки.
Передав один топор Маруну, Рода подошла к расколотому молнией дереву – широкий ствол устоял, лишь крона и его более тонкая часть лежали рядом, усыхая. Проведя рукой по скосу, богатырша приметила, что, если место скола выровнять, то полученный пень будет доходить ей до груди. Размахнувшись, Родослава принялась за работу. Марун молча подошёл к стройным берёзам, смерил взглядом. Не дожидаясь указаний, вонзил топор в белёсый ствол. Размеренный стук разогнал царящую тишь, треск падающих деревьев вторил ему. Еловые ветви бережно складывали поодаль – они ещё пригодятся.
Время пролетело в полном молчании, уж в зените уселось солнце, заливая светом полянку. Жаркие лучи скользили по погребальному ложу, установленному на высоком пне и вкопанному напротив него бревну. Марун туго связывал брёвна, опускал на невысокие стены ложа еловые ветви. Изба без окон была готова, осталось уложить в неё «покойника» и заложить дверь. Вздохнув, наворопник подошёл к выкопанной для невысокого костра яме, обложил её камнями, затем направился ко второй, третьей. Костерки образовывали треугольник, внутри которого располагалась «избушка». Вершина треугольника была обращена на закат и должна заняться пламенем с первым всполохом вечерней зари. Всё было готово к обряду, и эта готовность откликалась страхом в душе юноши.
— Всё готово, ступай в острог, — раздался за спиной родной голос.
Медленно обернувшись, Марун всмотрелся в серые глаза матери. Родослава уже успела переодеться. Облачённая в длинную белую рубаху, простоволосая, босая, она казалась совершенно спокойной, отрешённой.
— Дозволь помочь тебе с обрядом, — решительно заявил он, подняв с земли суму. Осторожно вытянув из неё бубен, Марун добавил: — Тебе одной тяжко придётся.
— Ладно, — кивнула Рода, рассматривая «избу», — токмо как закончим, иди прочь да не оглядывайся… кто бы тебя ни звал.
— Я помню, мати, — шепнул юноша.
Родослава всё с тем же спокойствием подошла к подготовленному кострищу, примяла хворост и траву. В этот миг Маруну хотелось обнять её, рыдать, как малому дитя, молить отказаться от обряда, но он не мог себе этого позволить. В очередной раз поразившись самообладанию матери, наворопник обронил:
— Жаль, во мне не течёт твоя кровь.
— Что с того? В тебе крепнет мой дух, то важнее крови, — возразила Рода, подняв на него взор.
Неторопливо выпрямившись, мать улыбнулась, подошла к воспитаннику. Положив ладони на его щёки, заглянула в глаза. Юношеская бородка уже не щекотала, а колола руки, из головы ушла отроческая спесь – он возмужал, поумнел… он уже не ребёнок, которого она нашла в разорённом кочевниками селе на границе Катая и Азиатской Тархтарии. Четырнадцать лет богатырша растила его, как собственного сына, и обучала своему ремеслу. Опора и гордость – пусть и не кровный, но её сын. Поцеловав его лоб, Рода обняла воспитанника, словно прощаясь.
— Начнём, — шепнула она, отстраняясь.
Марун согласно кивнул, тряхнув смоляными кудрями. Ударив в бубен, прохрипел:
— Боги Светлы, Боги Прави, к нам вы очи обратите. К нам вы очи обратите да мольбы услышьте…
Родослава опустилась на колени, взирая на солнечный диск. Подставила ладони под тёплые лучи, провела по лицу, словно умываясь солнечным светом.
— С Ярой-Солнышком прощаюсь, — запела она. Скользнув подушечками пальцев по земле, продолжила: — Макошь-Землю оставляю, не услышу песен ветра, не услышу воды всплеска. Я мир Яви оставляю да во Нави окунаюсь. Я во Нави окунаюсь до реки Смородины. До реки Смородины да моста Калинова…
Размеренный бой бубна вторил сердцам, обрядовая песнь стихала, иссякала. Следуя шёпоту Нави, Рода не видела ни солнечного света, ни лесной зелени. Не касался слуха шелест листвы, лишь бой бубна, звучащий из сердца.
***Могучая крепость высилась над величавым Амуром, отражаясь в водной глади. Купеческие и дружинные ладьи покачивались у берегов, пузатые бочки грели бока в лучах уходящего светила. Кони, люди, телеги и тюки – всё смешалось на портовой длани. Неприступный Кинсай – торговый град, военный щит Катайского края. За высокими каменными стенами ютились резные терема – горсть в сравнении с другими городами Катая. Большую часть града занимали торговые ряды, дружинные дома да постоялые дворы. Миряне же селились вблизи Кинсая, пасли скот, ловили рыбу. Избы и хоромы, хлева и сараи укрывались в тенях густого леса и горной гряды, хозяйки хлопотали во дворах, ребятня носилась по округе, гоняя кур. Никого не удивляли кутанные в кольчуги воины, что сотнями прибывали в град и сотнями его покидали.

