Мой военный хирург. Линия огня

— Не двигайтесь.

Анатомический пинцет звякнул о металл на глубине четырех сантиметров. Зазубренный осколок вклинился в мышечное ложе в двух миллиметрах от ствола лучевого нерва. При попытке захвата мышцу сотрясала рефлекторная контрактура.

— Глеб, поговорите со мной, — попросила я, не отрывая глаз от раны. — Расскажите про Москву. Вы ведь бывали там?

Он сглотнул, глядя на огонь:

— Бывал... Три года назад, на курсах хирургии. Жил на Малой Бронной. Там липы цвели. Знаешь, такой густой, медовый дух, когда вечером идет теплый дождь...

Его голос стал глубже, бархатистее. Спазм отпустил фасцию. Этого мига мне хватило: бранши сомкнулись, и коротким кистевым движением я извлекла зазубренный лепесток чугуна. Нерв остался нетронут.

— Вытащила.

И тут на меня обрушилась усталость. Ночь у стола разом растворилась в звенящей пустоте. Мои пальцы, державшие иглодержатель с тонкой изогнутой иглой, крупно задрожали. Тонкая шовная нить выскользнула из захвата. Я закусила губу, пытаясь совладать с судорогой.

Внезапно горячая ладонь Батурина легла поверх моих ледяных пальцев. Он обнял мою кисть своей, передавая спокойную силу.

— Спокойно, Дашенька, — негромко произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я верю твоим рукам больше, чем своим. Дыши ровно. Мы вместе.

Слово «Дашенька», сказанное его строгим басом, отозвалось в груди такой пронзительной сладостью, что дрожь растаяла. Я сделала вдох. Стежок за стежком, сводя фасцию и дерму, я наложила безупречный внутрикожный косметический шов.

У подвесного умывальника я смывала с ладоней спирт. Батурин поднялся, взял вафельное полотенце и шагнул ко мне. Он сам бережно вытер мои пальцы — один за другим. Его рука скользнула к моему запястью и замерла. Расстояние между лицами сократилось до дыхания. Я слышала частый стук его сердца. В серых глазах плескалась такая бездна нежности, что перехватило горло.

— Вам нужно поспать, майор, — прошептала я. — На койку.

— Не усну, — тихо ответил он, и пальцы на моем запястье сжались чуть крепче. — Нужно обойти ребят...

— Только после того, как выпьете со мной горячего чаю, — улыбнулась я.

Батурин на миг прикрыл глаза, и на его суровом лице расцвела светлая улыбка:

— Слушаюсь, товарищ капитан.

* * *

Буржуйка гудела ровно. За толщей земли затих грохот войны, в блиндаже встала та плотная тишина, какая бывает лишь после долгой бойни.

Но стоило мне сесть на скамью, как запоздалый озноб прошил тело. Зубы застучали. Я взялась за закопченный чайник, но ручка заплясала в руке, и кипяток с шипением плеснул на раскаленный чугун.

Глеб мягко перехватил чайник, поставил на край и опустился на колени передо мной. Он взял обе мои ледяные ладони в свои широкие руки и поднес к губам, согревая долгим дыханием:

— Всё, Даша. Всё позади. Первую волну мы сломали. Все сорок живы. Ни один не ушел на столе.

Он поднялся, бросил в жестяную кружку щепоть сухой травы из холщового мешочка. По землянке поплыл одуряющий дух дикого горного чабреца и сушеного смородинового листа. Залив кипятком, он вложил кружку мне в ладони. Первый глоток обжег терпкой волной, развязав тугой спазм под ключицами.

— Поешь, — он придвинул банку с галетами.

Я покачала головой:

— Горло свело, Глеб. Перед глазами все еще разорванный парень на носилках и запах паленой кости.

Батурин помрачнел. Расстегнув планшет, он вынул темный армейский шоколад «Гвардейский». Отломив квадрат, поднес к моим губам:

— Возьми. Это не еда, это лекарство. Для глюкозы.

Благородная горечь таяла на языке, вытесняя привкус чужой крови. Я взглянула на его скулу, рассеченную старым белым шрамом от виска до челюсти:

— Откуда он?

Глеб отвел взгляд, желваки одеревенели. Помолчав, заговорил глухо:

— Три года назад. Под Изюмом. Колонну накрыли на переправе. Я скакал между горящими грузовиками, перевязывал прямо на броне. И не заметил снайпера. Меня закрыл фельдшер Серега Еремин. Пацан двадцатилетний. Сбил меня в кювет, а сам пулю в висок поймал. А осколок от гранаты прилетел, когда я его тело вытаскивал.

Он тяжело положил кулак на ящик.

Я молча накрыла его кулак своей ладонью и сжала. Глеб развернул кисть, переплетая пальцы с моими. В этом рукопожатии было больше правды, чем во всех приказах: мы оба хранили память о тех, кого не донесли, но держались за жизнь ради живых.

Порыв утреннего ветра распахнул дверь, сорвав с моих колен форменную пилотку. Она летела к углям, но Глеб перехватил ее на лету. Он отряхнул сукно, шагнул ко мне и обеими руками бережно поправил мои растрепанные волосы, а затем надел пилотку мне на голову. Его пальцы на секунду задержались на моих висках.

— Пойдем, капитан Соколова. Пора кормить твою московскую душу батальонной кашей.

У полевой кухни КП-130 под высокими соснами вился сизый дым. Около котла толпились санитары и водители. При нашем появлении бойцы вытянулись, пряча ложки и настороженно разглядывая столичного доктора. Стена неловкости встала между нами.