Мой судмедэксперт. Немые свидетели

— Полина придет к шести утра через подземный переход вивария, — негромко сказал он. — Мы поднимем архивные стекла ее отца. И тогда похороним весь этот синдикат.

Он посмотрел на меня — прямо, надежно, с той несокрушимой мужской силой, которая не оставляет места страху:

— Отдыхай, майор. Пока я дышу — сюда никто не войдет.

Я закрыла глаза, вдыхая терпкий запах его пиджака и чувствуя, как отступает ночной холод. Впереди был рассвет и бой, но в этой запертой комнате я знала точно: мы выстоим.

* * *

Настенные часы в кабинете заведующего отсчитали половину шестого утра.

Сквозь щель между тяжелыми суконными шторами пробивался первый предрассветный свет — пепельный, сырой, свинцовый. Ледяной дождь за окном стих, сменившись мелкой моросью, повисшей над заводской окраиной промозглой сизой пеленой.

В кабинете пахло остывающим металлом, пороховой гарью и старыми книгами. На полу у сейфа неподвижно стоял металлический бокс с опечатанными пробами Горчакова — клей на кодовом замке окончательно полимеризовался, превратившись в монолитное стекло.

Я сидела за дубовым столом, превозмогая тупую, пульсирующую боль в правом плече. Адреналин ночного боя на дебаркадере схлынул без остатка, оставив после себя ледяную пустоту и свинцовую тяжесть во всем теле. Мокрая блузка остыла и неприятно липла к лопаткам, а правую руку било мелкой мышечной судорогой — ушиб о железобетонную опору не прошел даром.

Стиснув зубы, я открыла крышку служебного ноутбука. Пальцы левой руки легли на клавиатуру, но стоило правой коснуться клавиш, как предплечье прострелило острой судорогой. Рука дернулась, выбив на экране бессмысленный ряд косых знаков.

— Отставить протоколы, майор, — раздался за спиной негромкий, глубокий бас.

Родион подошел бесшумно. Он уже сменил окровавленный фартук на темный хлопчатобумажный лонгслив, обтягивающий широкую грудь и плечи. На его сбитых костяшках белел свежий эластичный бинт.

Он поставил на стол передо мной тяжелую керамическую кружку с чистой горячей водой, а затем его большая, шершавая и удивительно теплая ладонь мягко накрыла мою дрожащую кисть.

— У тебя острый спазм надостной мышцы и глубокая гематома в зоне плечевого сплетения, — спокойно произнес Соболев. — Если сейчас не снять спазм и не восстановить отток — к восьми утра рука повиснет плетью. Закрывай ноутбук.

Я вскинула подбородок, пытаясь удержать привычную служебную дистанцию:

— Соболев, я старший следователь по особо важным делам. Свои травмы я зафиксирую в поликлинике ведомства, когда мы снимем окружение. Сейчас мне нужно отправить спецрапорт Румянцеву.

Родион даже не улыбнулся. Он достал из медицинского шкафа темный стеклянный флакон со спиртом, стерильные марлевые салфетки и тюбик с противовоспалительным гелем на змеином яде.

— В этой комнате нет начальников и подследственных, Майя, — сказал он, глядя мне прямо в глаза своим прямым, стальным взглядом. — Есть женщина, которая два часа назад спасла мне жизнь, впечатав огнетушитель в ребра наемнику, и хирург, который сейчас поможет ей с травмированным плечом. Снимай китель. Сама, или мне помочь?

Его спокойная, непререкаемая уверенность подействовала сильнее любого приказа. Спорить не имело смысла — рука действительно горела огнем.

Я неловко расстегнула форменные пуговицы кителя левой рукой и стянула его через плечи, оставшись в тонкой блузке.

Родион опустился на одно колено рядом с моим креслом.

Его пальцы — длинные, чуткие, знающие каждый нерв и связку — осторожно легли на мое обнажившееся плечо. Прикосновение было настолько теплым и бережным, что по спине пробежала волна мурашек. Он медленно нащупал триггерный узел у края лопатки.

— Вдохни и сожми зубы, — тихо предупредил он.

Его большой палец с выверенной силой нажал на спазмированное сухожилие. Острая вспышка боли заставила меня зажмуриться и впиться ногтями в край сиденья. Но уже через секунду в мышцах что-то глухо щелкнуло, натянутый тяж расправился, и на смену боли хлынуло невыразимое, целебное тепло.

— Связки целы, суставная сумка на месте, — шепнул Родион, мягкими круговыми движениями втирая мазь в мою кожу.

Он поднял глаза. Мы оказались лицом к лицу — так близко, что я видела темные крапинки на его серых радужках и крошечный след от старого порохового ожога на скуле. В его взгляде горело живое, обжигающее тепло, от которого по телу пробежала горячая дрожь, а дыхание сбилось на полувдохе.

— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Не за что, майор. Ты крепче, чем кажешься.

Он поднялся, наложил на плечо тугой восьмиобразный бандаж из эластичного бинта и подошел к маленькой электрической плитке в углу.

Достал из тумбы медную чеканную турку, насыпал две ложки тонко смолотого эфиопского кофе, бросил щепотку зеленого кардамона и кристалл тростникового сахара. Через пару минут по кабинету поплыл густой, пряный, кружащий голову аромат свежего кофе. Он вытеснил из комнаты смрад формалина, копоти и страха, наполнив пространство уютом, которого я не знала много месяцев.

Родион перелил кофе в толстостенную глиняную чашку и протянул мне:

— Пей маленькими глотками. Сердце запустит, туман из головы выветрит.

Я сделала глоток. Терпкая горечь с прохладным мятным оттенком кардамона прокатилась по горлу, согревая желудок и разливая по замерзшему телу живую силу.

— В Москве меня учили, что в регионах нельзя верить никому, — негромко произнесла я, глядя, как кружится пар над чашкой. — Что местные кадры либо куплены синдикатами, либо запуганы до немоты.

Родион присел на край стола напротив меня, глядя в окно:

— Я четыре года провел в полевом госпитале под огнем. Там правила простые: продал товарища — сдохнешь сам через неделю, но уже без чести и памяти. Я не продаюсь, Майя. Ни за миллионы Ветрова, ни за министерские кабинеты.

Он достал из ящика стола серую картонную папку и положил передо мной:

— Посмотри, кстати. Это финансовые заявки нашего бюро за прошлый квартал. Все поставки реактивов для хромато-масс-спектрометра — ацетонитрил, спектральные стандарты, хроматографические колонки — заблокированы Минздравом. Тендер выиграла фирма-прокладка «Фарм-Трейд». Ни грамма растворителей они нам не привезли.

Я открыла выписку ЕГРЮЛ, приколотую к накладным:

— Генеральный директор «Фарм-Трейда» — Ветров Кирилл Андреевич. Племянник первого зампрокурора. Они намеренно оставили бюро без реактивов, чтобы вы не могли идентифицировать формулу яда на месте.

Внезапно в тишине коридора за бронированной дверью кабинета раздались осторожные, крадущиеся шаги. Щелкнула кнопка замка на наружном шлюзе.

Родион мгновенно выпрямился, заслоняя меня широкой спиной, и перехватил тяжелый никелированный фонарь-дубинку. Я левой рукой привычно сдернула с предохранителя пистолет.

Глава

4

Шаги приблизились к двери кабинета. В замочной скважине тихо провернулся дубликат ключа, за дверью Матвеич тихо окликнул нас. Родион снял засов и приоткрыл дверь; в щель просунулась всклокоченная седая борода.

— Командиры, живые? — сипло прошептал старший санитар Матвеич. В руках у старика дымился эмалированный чайник, а под мышкой была зажата стопка свежих махровых полотенец.

Родион выдохнул и опустил фонарь:

— Матвеич, черт старый... Чуть не пристрелили.

— Пристрелишь тут вас, как же, — проворчал санитар, протискиваясь внутрь и ставя чайник на столик. — Я по делу. Титан в санпропускнике я раскочегарил, вода кипяток. Иди, девка, в душ. От тебя порохом разит на весь этаж, а в волосах штукатурка после выстрела. Помойся, пока город спит, а я на воротах постою.

Я посмотрела на свое отражение в темном стекле книжного шкафа: форменная юбка в грязи, шелковая блузка пропитана формалином и потом, лицо серое от усталости. Возвращаться в бой в таком виде было невыносимо.

— Иди, Майя, — мягко сказал Родион. — В шкафчике шлюза чистое белье и полотенца. Твою форму Матвеич просушит в дежурке.

Санпропускник морга встретил меня клубами горячего белого пара. Старый титан гудел ровно и мощно.

Я сбросила перепачканную одежду на пластиковый стул, подошла к зеркалу над раковиной и провела ладонью по лицу. Под глазами залегли тени, на ключице багровел след от удара, но во взгляде не было страха.

Шагнув под обжигающие тугие струи воды, я зажмурилась. Горячая вода смывала въевшийся холод ночи, пороховую гарь, липкий дух морга и недельное напряжение следственной гонки. Я намылила жесткую мочалку куском темного кедрового мыла Матвеича — смолистый, хвойный дух мгновенно заполнил кабинку. Вода уносила боль из мышц, возвращая гибкость телу.

Выключив кран, я вытерлась пушистым полотенцем и открыла металлический шкафчик дежурной смены.

На полке лежала сложенная стопка вещей Родиона: плотная темно-синяя фланелевая рубашка в крупную глухую клетку и шерстяные армейские носки.

Я на секунду замешкалась. Надеть гражданскую одежду мужчины казалось нарушением профессионального кодекса, отказом от привычной казенной брони майора юстиции. Но другого выбора не было — форменная блузка воняла гарью.

Я развернула рубашку и продела руки в рукава.

Ткань была удивительно мягкой, теплой и пахла сухой древесиной, морозным ветром и легким цитрусовым одеколоном Соболева. Рубашка была велика мне размера на три: линия плеч съехала до середины предплечий, а подол закрывал бедра почти до колен, превращаясь в короткое домашнее платье. Я аккуратно подвернула тяжелые манжеты втрое, обнажая запястья, и застегнула пуговицы под самое горло.

Взглянув в запотевшее зеркало, я увидела себя совершенно иной: лицо открытое, живое, без привычной настороженности. Мокрые темные волосы зачесаны назад, на щеках горел румянец, а просторная мужская рубашка подчеркивала тонкую талию и хрупкость шеи лучше любого парадного мундира. Внутри разлилось незнакомое, щемящее чувство абсолютного покоя и защищенности.

Я толкнула дверь дежурки, невольно одергивая подол фланели.

Родион сидел за круглым столом у окна. Услышав скрип петель, он поднял голову — и замер.

Его серые глаза потемнели, скользнув по моим босым ногам, закатанным манжетам и открытой шее. В чертах читалось искреннее, глубокое уважение. На его суровом лице отразилось такое неприкрытое мужское восхищение, что пульс отозвался в висках глухими толчками.

Он медленно поднялся, сглотнул и с трудом вернул голосу ровность:

— Тебе... очень идет, Майя.

— Слишком велика, — смущенно пробормотала я, пряча пальцы в складках фланели.

— В самый раз, — отрезал он, отодвигая стул. — Садись. Матвеич согрел рагу из говядины с картошкой. Тебе нужно поесть.

На столе стояла глубокая глиняная миска с дымящимся, густым рагу, посыпанным свежей петрушкой, и краюха черного хлеба.

После суток голода и бешеного бега этот простой завтрак показался мне вкуснее любого кремлевского банкета. Горячее разварное мясо таяло во рту, согревая изнутри.

— Надо составить перечень статей для Сазонова, — попыталась я завести деловой разговор, зачерпнув вторую ложку. — Там сто пятая через тридцатую, плюс двести семьдесят седьмая, плюс триста третья...

Родион с мягкой усмешкой протянул руку, забрал из моих пальцев ручку и положил на край стола:

— Помолчи хотя бы десять минут, майор. Твои глаза цвета грозового неба сейчас закроются от усталости. Ешь молча. Войну продолжим в шесть.

Я послушно опустила глаза, улыбнувшись про себя. Впервые за долгие годы рядом со мной был мужчина, которому можно было довериться без оглядки.

Внезапно в глубине цокольного коридора тонко и тревожно звякнул медный колокольчик тайного входа со стороны внутреннего двора.

* * *

Родион мгновенно подобрался. Жестом велел мне оставаться на месте, шагнул к выходу и замер у косяка, прислушиваясь.

Через секунду из полумрака шлюза показалась девичья фигура в промокшем сером болоньевом плаще. Капюшон сполз на плечи, открывая бледное, испуганное лицо с заплаканными карими глазами.