Мой реаниматолог. Точка возврата

— Я остаюсь, Руслан Сергеевич. Пациента мы никому не отдадим.

* * *

Двадцать часов тридцать минут. В реанимационном зале погасили верхние плафоны. В полумраке осталось лишь изумрудное и синее свечение мониторов, дробно отражающееся в зеркально вымытом полу. Дневная смена шумно переодевалась в сестринской.

Я подошла к первой койке. Алексей лежал неподвижно. Его грудная клетка мерно приподнималась в такт тихому шипению клапана аппарата Hamilton, работавшего в режиме синхронизированной вентиляции SIMV. Синюшность с лица ушла, уступив место здоровой бледности.

Сдающая смену Галина — рослая медсестра-дежурантка — уже накинула плащ и нервно звенела связкой ключей:

— Гордеева, ну что ты там высматриваешь? Парень спит как убитый, сатурация девяносто семь. Расписывайся в журнале, мне на электричку в Подольск бежать надо!

— После токсического ларингоспазма застой мокроты — прямой путь к обтурации бронха, — ответила я не оборачиваясь. — Пока не санирую трахею и не проверю газы артерии — смену не приму. Спешишь — иди, я распишусь сама.

Галина фыркнула, но осталась у двери.

Я щелкнула тумблером вакуумного аспиратора. Мотор отозвался низким гулом. Вскрыв катетер десятого калибра, я ввела его в трубку до карины трахеи. Прижав боковое отверстие пальцем, я плавным винтовым движением потянула катетер назад. В прозрачную трубку устремилось около двадцати миллилитров вязкого секрета, перекрывавшего правый бронх.

Аппарат вздохнул свободнее. Давление вдоха на дисплее тут же снизилось с двадцати шести до девятнадцати миллибар. Воздух пошел чисто, оба легких расправились синхронно.

Сняв перчатки, я взяла манометр для контроля манжеты. Соединила канюлю с пилотным баллончиком. Стрелка застыла на пятнадцати сантиметрах водного столба — слишком мало. Манжета подтравливала, слюна могла просочиться в дыхательные пути.

Взяв шприц, я ввела в клапан три миллилитра воздуха. Стрелка уверенно поднялась до двадцати четырех сантиметров водного столба. Герметичность восстановилась, слизистая трахеи была защищена от ишемии.

— Травила манжета, — бросила я Галине. — Еще полчаса — и захлебнулся бы.

Та промолчала и тихо выскользнула за дверь.

Теперь — кровь на газы. У правого запястья Алексея стоял катетер лучевой артерии. Взяв гепаринизированный шприц, я повернула трехходовой кран. Поршень пошел туго: в канюле виднелся сгусток. Промыв линию физраствором с цитратом натрия, я потянула шприц. В цилиндр хлынула алая артериальная кровь. Набрав шесть десятых миллилитра, я закрыла порт и зажала артерию тампоном.

В шлюзовом боксе экспресс-лаборатории мерно гудел анализатор ABL-800. Я вставила шприц в порт и нажала клавишу. Прибор вдруг противно запищал, выдав тревогу: «Error 402: Ошибка калибровки оптического электрода pO2».

Ждать лаборантку означало потерять время. Сняв боковую панель, я нащупала защелку кюветы. Выдвинув кассету, увидела белковый налет на линзе. Смочив салфетку буферным очистителем, бережно протерла кварцевое окошко датчика, вернула кассету в паз и запустила промывку.

Прибор прогнал калибровку и через девяносто секунд выплюнул узкий чек:

pH — 7,39.

РаО2 — 98 мм рт. ст.

РаСО2 — 38 мм рт. ст.

Лактат — 1,2 ммоль/л.

Сердце сжалось от облегчения: токсический ацидоз полностью компенсирован. Алексей дышал и жил.

Вернувшись на пост, я включила настольную лампу. Теплое янтарное пятно легло на реанимационную карту. Четким почерком я внесла графики диуреза, гемодинамики и газов.

Оставалось проверить тайник. По безлюдному коридору я дошла до процедурной № 2. Ручка не поддалась: дверь была заперта изнутри на задвижку, за ней слышался металлический звон ведра.

Я постучала ключом по филенке:

— Откройте, идет прием дежурства!

Задвижка щелкнула. Санитарка тетя Валя виновато сжала швабру:

— Ой, Тамарочка Васильевна, полы домываю, Клавдия Ивановна велела плинтусы оттереть...

— В режимных кабинетах запираться запрещено, — спокойно напомнила я.

Санитарка торопливо собрала тряпки и ушла.

Я подошла к фармацевтическому холодильнику в углу, распахнула морозильный отсек. Из глубины пахнуло сухим ледяным холодом. За упаковками плазмы лежала коробка с надписью «Альбумин 20%».

Я подсветила фонариком: номерная индикаторная пломба-лента с микроточками была нетронута. Под ней при минус двадцати в герметичном пакете-слайдере покоились оригинальный стеклянный флакон «Серии 04-Б», криопробирки с эмульсией и кровь Алексея.

Главная улика против Баранова находилась в полной безопасности. Я заперла холодильник и вернулась на пост.

* * *

Около десяти вечера коридор погрузился в тягучую больничную тишину. Из полумрака донеслись тяжелые шаги: накрахмаленный халат шуршал резко и колюче.

Клавдия Ивановна подошла к стойке. Провела пальцем в белой перчатке по лакированному столу и поднесла к свету:

— Пыль ищем, Гордеева?

— Пост сдан чистым, Клавдия Ивановна, — ответила я, не отрываясь от листа назначений.

— Не спеши хорохориться. — Она швырнула на стойку картонную папку. — Начмед Зимин распорядился перевести тебя с утра на санитарскую ставку в гнойный изолятор. Слишком много гонору для провинциалки. Здесь профессура работает.

Внутри похолодело, но воспоминания об унижениях бывшего мужа больше не парализовали меня. Я подняла взгляд, глядя ей прямо в глаза:

— Штатное расписание реанимации подписывает заведующий отделением. Я на этом посту по приказу Власова. Без его подписи ваши слова силы не имеют.

Клавдия Ивановна побелела:

— Ты еще смеешь мне перечить?!

Она шагнула к стальному сейфу группы «А», где хранились наркотические анальгетики:

— Ни одной ампулы фентанила на ночь не получишь! — прошипела она, пряча ключи в карман. — Лимит исчерпан! Будешь капать то, что осталось, а станет рвать трубку — держи его руками!

Я встала, достала лист назначений с гербовой синей подписью Власова и положила на дверцу сейфа:

— Отказ в выдаче планового анальгетика — это статья 124 Уголовного кодекса: заведомое неоказание помощи. Если у больного начнется шок — протокол с вашим отказом в восемь утра ляжет на стол прокурора. Открывайте сейф.

Старшая медсестра застыла. С яростным скрежетом повернула ключ в замке, распахнула дверцу и швырнула на лоток две ампулы фентанила и релаксант:

— Расписывайся!

В книге предметного учета под моей фамилией красовалась пустая графа с пометкой карандашом: «Серия 04-Б, 10 ампул, списано по акту боя». Она пыталась списать партию ядовитого брака за мой счет.

Не говоря ни слова, я взяла ручку, перечеркнула пустую строку жирной буквой «Z» и четко вписала только полученные препараты с их реальными номерами.

Клавдия Ивановна сорвалась на визг:

— Ты кем себя возомнила, выскочка?! Я сорок лет в этой больнице, я тебя в порошок сотру, с волчьим билетом по этапу пущу!..

— Клавдия Ивановна.

Голос прозвучал негромко, но с такой гранитной тяжестью, что крик оборвался мгновенно.

Из ординаторской вышел Руслан Власов. Его мощная двухметровая фигура в темном костюме нависла над старшей медсестрой. Серые глаза смотрели на нее с уничтожающим спокойствием:

— Голос понизьте. Здесь реанимация, а не базар. Больные спят.

— Руслан Сергеевич... — залепетала та, втягивая голову в плечи. — Новенькая хамит, субординацию ломает, начмед просил проверить...

Власов шагнул вперед, полностью закрыв ее своей тенью:

— Повторяю один раз. Тамара Гордеева — старший анестезист этого дежурства и моя правая рука. Любое ее распоряжение приравнивается к моему прямому приказу. Если я еще раз услышу претензии в ее адрес — завтра в девять ноль-ноль на столе главврача будет лежать ваше заявление об уходе на пенсию. Без выходного пособия. Вопросы есть?

Клавдия Ивановна побледнела до синевы. Судорожно сглотнув, она едва слышно выдавила:

— Все понятно...

Она развернулась и почти бегом скрылась в темноте коридора.

На посту повисла тишина. Колени у меня мелко дрожали от пережитого напряжения.

— Руслан Сергеевич... спасибо, — тихо сказала я. — Но она пойдет к Зимину, начнутся интриги...

Власов посмотрел на меня. Черты его лица смягчились, во взгляде проступила глубокая человеческая усталость:

— Я защищаю отделение от крыс, Тома. В реанимации нельзя ждать удара в спину. Здесь должна быть абсолютная вера в напарника.

Он указал на дверь своего кабинета:

— Передай пост Лене на двадцать минут. Пойдем в ординаторскую. Я сварю нормальный кофе.

Глава

4

В ординаторской царил мягкий полумрак. На рабочем столе белели стопки историй болезней и раскрытые монографии. На матовом стекле негатоскопа светился контрольный рентгеновский снимок легких Алексея. За окном шелестел холодный ночной дождь, омывая городские тополя.

Пахло свежим помолом, кардамоном и старыми книгами.

Руслан повесил халат на спинку стула, оставшись в темно-синей футболке, подчеркивавшей его мощные плечи. Он стоял у высокой кофемашины Gaggia, держа начищенный латунный холдер.

— Давайте я помогу, Руслан Сергеевич, — предложила я у порога. — Вы двенадцать часов на ногах...

Он оглянулся и улыбнулся — открыто, чуть лукаво и очень тепло:

— Садись на диван, Тома. Забудь на четверть часа про субординацию. Кофе здесь готовит тот, кто выше ростом. Это закон моего дежурства.

Я опустилась на кожаный диван, сбросив дежурные сабо. Непривычный покой окутал уставшее тело.

Власов действовал скупо и точно: прогрел чашки паром, засыпал темный порошок, прижал тяжелым темпером, бросил щепотку кардамона и кристалл морской соли:

— Соль снимает лишнюю горечь и раскрывает масла.

Машина заурчала, наполняя чашки густым ореховым напитком с плотной пенкой.

Руслан шагнул ко мне. Фарфор был горячим. Заметив, как я неловко перехватываю блюдце, он мягко подхватил чашку снизу своими широкими сухими ладонями, помогая мне удержать ее.

Наши пальцы соприкоснулись. Тепло его кожи обожгло меня слаще любого кофе. По рукам прокатилась легкая, пьянящая волна. Руслан не отдернул руки — он лишь посмотрел мне в глаза с таким глубоким пониманием, что сердце замерло.

— Пойдем к окну, — тихо сказал он.

Мы встали у широкого подоконника. Внизу мокро блестел асфальт, фонари расплывались в лужах.

Я сделала глоток: вкус был терпким, глубоким, с пряной искрой.

— Руслан... — не удержалась я. — Говорят, Самойлов три года назад звал тебя в федеральный кардиоцентр, на кафедру неотложной кардиологии. Почему ты отказался?

Власов усмехнулся:

— Звал. Трижды звонил, даже квартиру на Ленинском проспекте обещал.

— Почему не поехал?

Он повернулся ко мне, облокотившись о раму:

— Там чиновничья возня, Тома. Бумажки, дележка кресел и банкеты. А я реаниматолог. Мое место у больного. Я хотел построить лучшую экстренную реанимацию здесь, где спасают простых людей, а не министерские отчеты. И мне удавалось держать удар. До этой ядовитой партии.