Мой реаниматолог. Чистая кровь

Платон кивнул Рите:

— Делать в точности так, как говорит Дина Андреевна.

Через десять минут медленной инфузии судороги утихли. Дыхание парня стало чистым, и он погрузился в спасительный терапевтический сон.

Кризис был ликвидирован полностью.

К четырем часам утра отделение токсикореанимации погрузилось в кристальную, благоговейную тишину, нарушаемую лишь мерным шелестом дыхательных контуров и тихим писком кардиомониторов. Все шестнадцать пострадавших рабочих, включая стажера Славу, были стабильны. Ни одной потери.

Платон лично промыл мой двухпросветный яремный катетер гепариновым замком, закрутил стерильные заглушки и наложил аккуратную асептическую повязку. Его пальцы касались моей шеи с бесконечной, трепетной осторожностью.

Три отработанных картриджа лежали на стерильном столе. Из первого, спасшего меня, Платон шприцем аккуратно отобрал в стеклянный флакон пятьдесят миллилитров концентрированного элюата с ядом — вещественное доказательство для судебной масс-спектрометрии.

Затем он пододвинул низкий табурет к самому изголовью моей кровати, сел и осторожно взял мою ослабевшую ладонь в свои теплые руки.

— Все закончилось, Дина, — произнес он негромко. В его голосе звенела глухая усталость и глубокая, чистая нежность. — Твой сорбент сотворил невозможное. Ты спасла их всех. И меня спасла.

— Мы спасли, — тихо ответила я, чувствуя, как по щеке катится теплая слеза облегчения. — Без твоих рук я бы умерла на пандусе.

— Я никому не дам тебя в обиду, — он бережно укрыл мои плечи одеялом и переплел свои пальцы с моими. — Спи. Я буду сидеть здесь до самого утра.

Я закрыла глаза, впервые за долгие месяцы чувствуя себя в абсолютной, несокрушимой безопасности.

А за высоким панорамным окном над черными контурами заводских труб уже разгоралась тонкая, нежная розовая полоса весеннего рассвета.

Глава 4

Утро в ординаторской токсикологии просачивалось сквозь деревянные жалюзи тонкими золотистыми полосами, ложась на темный паркет теплыми янтарными мазками. В тишине высокого кабинета пахло старой бумагой медицинских энциклопедий, сухим эвкалиптом и свежезаваренными травами.

Я открыла глаза, еще не понимая, где нахожусь.

Первым чувством был страх: тупое ноющее ощущение под правой ключицей и фантомный гул заводских сирен заставили меня в панике рвануться вверх с широкого кожаного дивана. Мне показалось, что меня все еще удерживают на бетонной площадке цеха номер четыре.

Но мышцы бедер и икры тут же свело жесткой токсической миопатией. Ноги превратились в вату, колени подломились, и меня качнуло назад. Я упала спиной на мягкие подушки, инстинктивно сжавшись, готовая к удару.

Однако падение оказалось мягким. Со всех сторон под мои бока был бережно и плотно подоткнут тяжелый шотландский плед из овечьей шерсти — настоящее теплое гнездо, укрывавшее от любого сквозняка. Боль отступила, уступая место сухому, обволакивающему покою.

Пальцы взметнулись к правой стороне шеи. Нащупав тугой марлевый валик, я зацепила ногтями край пластыря, испугавшись, что толстый яремный катетер тромбирует вену.

— Не трогай, Дина.

Широкая, сухая и удивительно теплая мужская ладонь мягко, но несокрушимо накрыла мое запястье, перехватывая пальцы.

Платон сидел на самом краю дивана в расстегнутом темно-синем хирургическом халате поверх черной футболки. Его пальцы бережно разжали мою ладонь.

— Катетер я снял еще в пять утра, — произнес он негромко, и его бархатный, утренний голос отозвался во мне странной волной спокойствия. — Просвет вены свободен, кровотока ничто не нарушает. Посмотри сама.

Я скосила глаза в настенное зеркало книжного шкафа. На шее вместо грубого шва темнела аккуратная, крошечная точка под тонкой прозрачной пленкой. Филигранная работа хирурга, ювелирная точность.

Я попыталась сказать «спасибо», но спазм диафрагмы перехватил дыхание: блуждающий нерв, раздраженный вчерашним ядом, ответил жгучей волной рефлюкса. К горлу подкатила тошнота.

Платон не суетился. Он взял со столика белую фарфоровую пиалу, от которой поднимался ароматный пар, левой рукой осторожно приподнял мои плечи, прижимая мою спину к своей твердой груди, а правой поднес край чаши к моим губам:

— Пей маленькими глотками. Здесь отвар шиповника, чабреца и алтайского липового меда. Никакой химии.

Я сделала первый глоток. Горячий, терпкий настой прокатился по пищеводу, и спазм диафрагмы мгновенно растаял, словно ком снега на огне. В желудке разлилось благодатное тепло, дыхание выровнялось. Опираясь на его плечо, я ощутила, насколько он силен и как надежно держит меня, не позволяя соскользнуть.

Платон помог мне сесть удобнее, подложив плотный валик под спину, и опустился в кресло напротив, открывая рабочий блокнот:

— Кинетика твоего картриджа феноменальна, Дина. Ни один сорбент в мире не связывает фторорганику с такой избирательностью. Расскажи мне химическую природу матрицы. Как ты модифицировала мезопоры?

Внутри меня моментально сработал многолетний рефлекс самозащиты. Горький опыт аспирантуры встал перед глазами: улыбающиеся академики, крадущие графики диссертаций, начальники лабораторий, оформляющие чужие патенты на родственников. Я окаменела, сжала пальцы на одеяле и опустила глаза, уходя в глухую оборону.

Платон замолчал. Он мгновенно прочитал мой жест.

Поднявшись, он молча подошел к сейфу, достал из металлического нутра гербовый бланк заявки на изобретение Федерального института промышленной собственности и положил его передо мной вместе с тяжелой перьевой ручкой.

— Я практикующий врач-реаниматолог, Дина, — произнес он, глядя мне прямо в глаза с кристальной честностью. — Мне не нужны чужие лавры. Впиши свое имя в графу автора прямо сейчас. Я распишусь как соруководитель клинической апробации только там, где ты сама укажешь. Твоя формула принадлежит только тебе.

Моя внутренняя броня дала трещину.

Я вспомнила, как профессор Заславский три года назад вызвал меня в кабинет, швырнул приказ об отчислении и заявил, что мой патент уже переписан на холдинг Ветлугина, а мне лучше «забыть дорогу в науку». В горле встал горький ком. Слезы — горячие, злые — обожгли веки и покатились по щекам. Я отвернулась, пряча лицо в ладонях и беззвучно сотрясаясь от плача, ненавидя себя за эту слабость. Слова о Заславском вырывались сквозь слезы; Платон слушал, не перебивая.

Платон не стал говорить пустых слов.

Он опустился на одно колено прямо на паркет перед диваном. Его сильные пальцы мягко отвели мои ладони от лица, и он подушечкой большого пальца бережно стер мокрую дорожку с моей щеки:

— Здесь воров нет, Дина. Заславский — трус и подлец. Но вчера ночью ты спасла шестнадцать человек, спасла меня и спасла себя. Пока я жив, никто в этом городе больше не посмеет тронуть ни тебя, ни твою работу.

Он достал из кармана и вложил в мою раскрытую ладонь тяжелый металлический брелок с синим чипом:

— Это мастер-ключ от экспресс-лаборатории спектрометрии и глубинного криохранилища. Полный допуск. Ты здесь хозяйка.

Я попыталась встать, чтобы справиться с волнением, но едва босые ступни коснулись холодного паркета, как резкий ортостатический перепад давления обрушил зрение: перед глазами вспыхнула серая пелена с искрами, пол предательски ушел вниз.

Платон среагировал молниеносно. Подхватив меня под лопатки и колени, он легко приподнял меня над полом и ногой распахнул створки застекленной двери, вынося на веранду зимнего сада клиники.

Хрустальный, прохладный воздух, напоенный влажным ароматом цветущих лимонов, монстер и фикусов, омыл лицо. Платон опустил меня в широкое плетеное кресло из ротанга, снова укутав шерстяным пледом. Головокружение отступило за секунды, мозг наполнился чистым кислородом.

— Дыши садом, — улыбнулся он, протягивая чашку с настоем мелиссы.

Рита принесла мои документы и телефон: герметичный внутренний пакет уцелел, его обработали в санпропускнике. Я едва успела взять аппарат, как он завибрировал. На него поступил звонок. На экране горело: «Номер не определен».

Я нажала прием. В динамике захрипел наглый бас начальника службы безопасности комбината Копылова:

— Слушай сюда, Савельева. Ты вчера угнала казенный уазик и сперла заводские материалы. Если через час не будешь на КПП с пробами — твоя однушка на набережной случайно сгорит вместе со всеми твоими архивами.