Мой хирург. Живая кожа

Стены между нами рухнули окончательно. Я опустила кружку на столик, подалась вперед и накрыла своей ладонью его большую, исчерченную мелкими шрамами кисть:

— Спасибо, Тимур. Ни один коллега в столице не читал мои работы с таким пониманием.

Он накрыл мою ладонь второй рукой, не отводя невыносимо теплого взгляда:

— Хватит о работе. Скажи, когда ты в последний раз видела живое море? Не под микроскопом, а настоящее?

Я замерла, вглядываясь в золотистые крапинки его радужки:

— В детстве. В Феодосии. Запах йода, горьких водорослей и крики чаек на рассвете...

— Мы поедем к морю, — негромко произнес он, и в его голосе звенела несокрушимая уверенность. — Закончим с Савельевым, поднимем его на ноги — и поедем.

Я попыталась встать, вспомнив про постовые журналы, но свинцовая тяжесть бессонной ночи окончательно парализовала мышцы. Голова закружилась.

Тимур подхватил меня под спину и колени, легко поднял на руки и уложил на подушки дивана, укрыв шерстяным пледом до подбородка:

— Спи, Элина. Пока я в корпусе, твой сон никто не посмеет потревожить. Я разбужу тебя к обходу.

Я закрыла глаза и мгновенно провалилась в целительную темноту, убаюканная мерным тиканьем настенных часов и запахом его свитера.

* * *

В одиннадцать утра мы вошли в реанимационный бокс номер три.

В палате стоял низкий, вибрирующий гул компрессора противоожоговой кровати «Клинитрон». Пахло стерильным кварцем и теплым воздухом.

Дежурный реаниматолог как раз тянулся к тумблеру температуры, намереваясь выставить обдув на сорок градусов, чтобы подсушить обожженную спину больного.

— Отставить форсаж, — я решительно перехватила управление консолью. — Сухой поток свыше тридцати семи градусов высушит влажную матрицу на грудине и убьет фибробласты. Перевожу систему в зональный режим: спинной сектор — тридцать пять градусов с влажностью шестьдесят процентов, зона груди — покой при тридцати шести и пяти.

Система послушно щелкнула реле, перераспределяя воздушные потоки внутри песчаной ванны.

Савельев парил в псевдокипящем слое силикатных микросфер. Его лицо порозовело, дыхание через трахеостомическую канюлю было ровным, без свиста.

Палатная сестра взяла пинцет, собираясь рывком приподнять перфорированную силиконовую пленку с левого надплечья пожарного. Край сетки успел подсохнуть на фибриновом ободке.

— Не спешить, — Тимур мягко отвел руку сестры. Он взял шприц с теплым физиологическим раствором гиалуроновой кислоты и капельно увлажнил линию спайки: — Кожа Элины требует ласки, а не рывков.

Силикон плавно отошел сам, обнажив влажную, идеальную поверхность.

Я включила цифровой поляризационный дерматоскоп с синим спектральным фильтром и направила оптику на раневое поле. На настенном мониторе высокого разрешения исчезли оптические блики, раскрыв архитектонику ложа.

Но стоило оптической головке приблизиться к левой ключице, как экран показал темное волнение жидкости под третьей пластиной матрицы.

— Серома, — тихо констатировала я. — Около десяти миллилитров экссудата под медиальным краем. Если не убрать, лоскут отслоится, и начнется нагноение.

Каримов нахмурился, потянувшись к скальпелю для краевой насечки, но я покачала головой:

— Резать нельзя, нарушим герметичность. Инсулиновый шприц с иглой тридцать-джи!

Ювелирным движением под углом пятнадцать градусов я ввела тончайшую иглу прямо сквозь пору матрикса. Прозрачный желтоватый экссудат плавно заполнил цилиндр шприца. Тимур подушечками пальцев в перчатке бережно прижал опустившуюся мембрану к мышечной фасции, а я через ту же канюлю ввела микродозу аутологичного тромбинового клея. Полость спалась и намертво схватилась за двадцать секунд. Лоскут снова был монолитен.

Внезапно Савельев судорожно втянул воздух и попытался кашлянуть. Межреберные мышцы напряглись, угрожая натянуть швы. Тимур мгновенно опустил широкую ладонь поверх мягкой гелевой подушки на грудь пожарного, мягко амортизируя толчок:

— Спокойно, Артем. Я держу грудь. Дыши носом, брат, спокойно.

Напряжение спало. Швы остались целы.

Ординатор тем временем приготовил бутыль с концентрированной глюкозой для зондового введения.

— Никакой чистой глюкозы, — вмешалась я. — На пике катаболизма это вызовет гипергликемический криз и вымоет калий. Нужен специальный пептидный гидролизат с глутамином. Я сейчас же принесу его со склада.

В этот момент веки Савельева дрогнули. Его серые запавшие глаза медленно открылись, обретая ясность. Он посмотрел на склонившегося Тимура, затем перевел взгляд на меня. Под маской слабо зашевелились потрескавшиеся губы:

— Я... живой?.. Дети... из мебельного... живы?

Тимур крепко сжал его плечо:

— Живы твои пацаны, Артем. Всех спасли. И ты жив. Познакомься: доктор Элина Воронова. Ее живая кожа держит твое сердце.

По обожженной щеке офицера медленно скатилась прозрачная слеза. Он слабо, с благоговением кивнул мне, и в его взгляде читалась бесконечная, нерушимая благодарность солдата.

* * *

На посту старшей медсестры Марина Селезнева в отчаянии бросила на стол пустую накладную:

— Зинаида Петровна со склада заперла решетку. Начмед уехал на коллегию в министерство, а без его личной круглой печати она не выдаст ни грамма белкового гидролизата! Заявила: ждите до завтрашнего утра!

— До утра Савельев потеряет двести граммов собственного белка, и матрица начнет лизироваться, — отрезала я, снимая халат с крючка. — Идемте со мной, Марина Игоревна.

В цокольном этаже стоял глухой запах камфоры и сухого картона. Стальная решетка аптечного склада была наглухо закрыта. Табличка на фанерной створке гласила: «Переучет. Выдачи нет».

Селезнева робко постучала:

— Зинаида Петровна, откройте! Экстренный больной, красный код!

— Сказано — закрыто! — донесся визгливый крик из глубины. — У меня комиссия Росфармации! Я из-за ваших горелых под суд не пойду!

Я шагнула вперед и нажала клавишу экстренного селектора пожарно-медицинской связи. Сирена выдала резкий зуммер, и мой голос разнесся по складу через громкоговоритель:

— Дежурный провизор, говорит руководитель федерального клинического протокола доктор Воронова. Откройте створку немедленно, или через три минуты дверь будет вскрыта аварийной службой с фиксацией акта об оставлении в опасности.

Засов с лязгом отодвинулся. В проеме появилось багровое, разгневанное лицо завскладом Зинаиды Петровны:

— Да как вы смеете?! Этот гидролизат забронирован под плановую кардиохирургию профессора Гусева! У них квота!

— Статья тридцать девятая Основ законодательства об охране здоровья, — отчеканила я, упираясь ладонью в металлическую раму. — Экстренная реанимация имеет безусловный приоритет над плановой квотой. Отказ в выдаче — прямая уголовная ответственность по сто двадцать четвертой статье.

Зинаида Петровна фыркнула, повернувшись к экрану компьютера:

— Ну и смотрите сами в базу! Ноль банок! Закончился еще в пятницу!

Я перегнулась через прилавок, взглянув на монитор программы складского учета «1С:Больничная аптека», и мгновенно выхватила строку:

— Секция Б-четыре, ячейка двенадцать: пептидный гидролизат «Пептамен», серия восемьсот четыре. Остаток — двенадцать банок со сроком годности до следующего года. Вы врете в лицо врачу реанимации, Зинаида Петровна. Назвать вам штрихкод?

Завскладом поперхнулась воздухом, густо покраснев:

— Но... без электронной подписи начмеда система не проведет накладную!

Я достала из нагрудного кармана защищенный криптографический флеш-токен Федерального регистра Минздрава и вставила в USB-порт ее терминала:

— Мой сертификат ЭЦП аккредитован Минздравом с правом прямой безотзывной авторизации спецзаявок по неотложным протоколам. Проверяйте статус.

Терминал аптеки издал короткий мелодичный сигнал. На дисплее вспыхнуло: «Операция авторизована. Доступ разрешен».

Зинаида Петровна молча вынесла из глубины склада тяжелый картонный ящик с шестью банками гидролизата и сердито толкнула его на прилавок. Ящик качнулся, готовый рухнуть на бетонный пол. Мы с Селезневой среагировали синхронно, подхватив коробку в воздухе в сантиметре от пола и бережно опустив на колесную тележку.

В грузовом лифте Селезнева внезапно нажала кнопку «Стоп». Кабина замерла между этажами. Старшая сестра достала из кармана жестяную коробочку, протянула мне мятный леденец и с влажным блеском в глазах тихо сказала: