Мой хирург-трансплантолог. Живой дар

— Передайте исполняющему обязанности: пока пациентка находится на продленной вентиляции в раннем послеоперационном периоде, мое место — у ее постели. Объяснения я дам. Но планерка подождет, а пациентка — нет. Хотите объяснений — надевайте бахилы и заходите в шлюз.

Клерк осекся, попятился под моим взглядом и юркнул обратно в лифт.

Я толкнула дубовую дверь ординаторской — и в тот же миг пол ушел из-под ног. В глазах потемнело, по затылку скатилась ледяная капля пота. Банальный гипогликемический срыв после суток адреналина. Колени подогнулись.

Упасть мне не дали.

Две сильные мужские руки подхватили меня под мышки, властно оторвали от пола и опустили в глубокое кожаное кресло у окна.

— Держу, Злата. Держу. Дыши, — раздался над ухом знакомый низкий баритон.

Лев стоял передо мной на одном колене в расстегнутой медицинской куртке. Его широкие ладони обхватили мои озябшие пальцы, согревая их сухим яростным теплом.

— Лев Николаевич... простите, — пробормотала я от смущения. — Сахар упал... Сейчас встану, мне нужно к девочке...

— Никаких «Львов Николаевичей». И никаких «сейчас встану», — отрезал он без тени прежней суровости.

Он поднялся и протянул мне большую керамическую кружку, от которой поднимался густой пар. Рядом с ней он поставил свою чашку — с черным кофе, пахнущим корицей и горьким шоколадом.

— Тебе кофе сейчас нельзя, сосуды спазмированы. Пей. Горный чабрец, лимон и тростниковый сахар. Сам заваривал.

Я обхватила чашку. Терпкий медовый аромат трав ударил в лицо, прогоняя дурноту.

А затем Лев приблизился вновь. Его чуткие пальцы коснулись затылка, нащупали завязки моего тугого медицинского колпака и мягко потянули за узел. Колпак соскользнул. Густые светлые волосы рассыпались по плечам. На мгновение его пальцы задержались у моих висков, едва ощутимо коснувшись кожи, отчего по ключицам прокатилась обжигающая сладкая дрожь.

— Вот так, — тихо произнес он, глядя мне в глаза своими серыми, оттаявшими глазами. — Ты отдала всю себя без остатка этой ночью. Теперь моя очередь беречь тебя.

Сладкий горячий чай разлился по телу живительной волной, выжигая слабость.

— Полина... как она?

— Синусовый ритм стабильный, давление сто десять на семьдесят. Кардиотоники перекрыты, трансплантат справляется сам.

Лев снял с вешалки свое тяжелое темно-синее суконное пальто, пахнущее ветром, табаком и его собственным чистым мужским теплом. Он заставил меня лечь на диван, подложил подушку и заботливо укрыл пальто поверх ног до подбородка. Плотная шерсть обрушилась спасительным щитом.

— Спи сорок минут. Это приказ заведующего. Дверь на замке.

Веки налились свинцом. И в последний миг перед сном я почувствовала, как его ладонь невесомо поправила выбившуюся прядь у моего уха, а у виска прозвучал тихий шепот:

— Спи, моя хорошая. Никто тебя больше не посмеет обидеть. Я рядом.

* * *

В девять тридцать утра я спустилась на первый этаж в блок приема передач. Сорок минут сна под пальто Льва и горячий чай вернули меня к жизни.

У турникетов шлюза стоял надрывный женский плач, перекрываемый визгливым начальственным криком.

— Вы глухая или припадочная?! — голосила корпусная санитарка, уперев руки в бока. — В реанимацию положены только памперсы в заводских пачках! А вы мне суете этот пылесборник блохастый?! Да я его сейчас в помойку швырну!

Она оттолкнула полиэтиленовый пакет. На холодный кафель выпал старенький плюшевый медвежонок — застиранный до белизны, с потертыми лапами и черной пуговицей вместо правого глаза.

Перед стойкой на коленях стояла мать Полины, Анна Сергеевна Морозова, судорожно пытаясь дотянуться до игрушки:

— Пожалуйста... умоляю... Это папа ей подарил, перед тем как погибнуть на шахте. Поля без мишки не проснется, испугается...

Санитарка уже занесла ногу в резиновом сабо, чтобы пнуть пакет под батарею.

Я шагнула вперед, перехватила игрушку на лету и ледяным движением остановила санитарку:

— Клавдия Ивановна. Еще одно оскорбление родственников — и я подам докладную о вашем обращении с людьми. За санитарный режим реанимации отвечаю я лично. Вон отсюда.

Санитарка осеклась и торопливо скрылась за перегородкой. Я помогла Анне Сергеевне подняться и сжала ее холодную ладонь:

— Не плачьте. Полина получит своего мишку, как только снимем трубку. Обещаю.

Поднявшись в Центральное стерилизационное отделение, я подошла к столу старшей операционной медсестры Веры Сергеевны Плетневой.

— Злата Романовна, ты с ума сошла? — покачала головой опытная медсестра, глядя на мишку. — Автоклав выдает сто тридцать четыре градуса влажного пара под давлением в две атмосферы. Внутри синтепон. Он выйдет оттуда черным комком жженой резины!

— А мы используем установку «Sterrad», — я указала на серебристую камеру низкотемпературной плазменной стерилизации. — Пероксид водорода под вакуумом при пятидесяти градусах. Пероксидная плазма глубоко проникнет в волокна, уничтожит все микроорганизмы до абсолютной асептики и распадется на воду и кислород. Игрушка останется сухой и безвредной для бокса класса «А».

— Голова ты, координатор, — улыбнулась старшая медсестра Вера Сергеевна Плетнева. — Запускай.

Перед упаковкой я внимательно ощупала мишку. В левой плюшевой лапке прощупывалось что-то плотное.

Взяв скальпель, я подцепила край фабричного шва. Из лапки показался крошечный пожелтевший листок из тетради в клетку, сложенный треугольником.

Я осторожно развернула его. Детский, старательный почерк:

«Папа, я держусь. Сердце скоро прилетит, врачи сказали потерпеть. Я очень хочу жить и вырасти, чтобы стать кардиохирургом, как ты мечтал. Твоя Поля».

Горячий ком сдавил горло с такой силой, что обожгло веки. Девочка спрятала в старой игрушке письмо отцу — свою веру и самую недавнюю надежду. И этой ночью чужое сердце действительно прилетело к ней сквозь бурю.

Я бережно вернула записку в лапку, взяла иглодержатель с тончайшей нитью Викрил 4-0 и ювелирными микрохирургическими стежками восстановила шов. Ни один человек в мире не догадался бы о тайнике.

— Готово к плазме, Вера Сергеевна. Запускайте цикл.

* * *

Одиннадцать утра. Бокс детской реанимации № 3 был залит мягким солнцем.

На кровати лежала Полина. Лицо девочки порозовело, но из уголка рта выходила дыхательная трубка, подключенная к аппарату ИВЛ. Аппарат мерно шумел, вдувая смесь в легкие.

Анестезиолог Борис Тихонов хмурился над бланком анализов:

— Злата, Лев Николаевич, трубка стоит с ночи. У истощенных подростков отек голосовых связок развивается в шестидесяти процентах случаев. Выдернем трубку — получим ларингоспазм со стридором. Давайте оставим вентиляцию до вечера?

— Нет, — я вывела на монитор ультразвуковое сканирование шеи. — Посмотри на воздушный столб трахеи, Борис. Просвет девять миллиметров, слизистая спокойная. Лишние часы на ИВЛ при иммуносупрессии — прямой путь к госпитальной пневмонии. Я уже провела ингаляцию будесонида через дыхательный контур, спазм заблокирован.

Лев кивнул, вставая с противоположной стороны кровати:

— Перекрывай пропофол, Тихонов. Начинаем экстубацию.

Подача седативного прекратилась. Через две минуты веки Полины дрогнули.

Очнувшись, девочка ощутила распирающий горло пластик, в ее синих глазах вспыхнул ужас, пальцы судорожно вцепились в простыни. Пульс на мониторе подскочил до ста тридцати!

— Не надевать вязки! — скомандовала я санитару.

Я опустилась к изголовью, накрыла ее дрожащие ручки ладонями и заглянула прямо в расширенные зрачки:

— Поленька. Посмотри на меня. Это Злата. Всё позади, родная. Твое новое сердце бьется само. Не борись с трубкой, вдохни носиком со мной... Вдох... умница... выдох... Мы сейчас уберем ее, и ты будешь дышать сама. Я с тобой.

Девочка сфокусировала взгляд на мне, ее дыхание выровнялось, а пульс плавно опустился до спокойных восьмидесяти ударов.

— Тихонов, сдувай манжету, — скомандовал Лев.

Анестезиолог подсоединил шприц к клапану контрольного баллончика, но поршень не сдвинулся: