Мой главврач. Красная зона

Он с размаху опустил тангенту, обрывая эфир.

Затем повернулся ко мне, сжал мои пальцы в горячей ладони и произнес:

— Отстоим всё, Жанна. Никому тебя не отдам. А сейчас — в центральный шлюз деконтаминации. Смыть этот яд, пройти полный санитарный цикл, принять наконец горячий душ. Впереди бессонная ночь и решающий бой.

Он распахнул передо мной массивную гермодверь, и в начале второго ночи мы шагнули в шлюзовой блок санитарного пропускника — навстречу неизвестности, блокаде и горячим струям дезраствора, смывающим токсичную пыль первой смертельной битвы.

* * *

Тяжелая герметичная дверь инфекционного отсека захлопнулась за нашими спинами с глухим, замогильным лязгом стальных ригелей. На часах было полвторого ночи. Мы стояли в первой камере центрального санитарного пропускника — узком кафельном пенале, залитом мертвенным желтоватым светом. Тело гудело от свинцовой, нечеловеческой усталости. Восемь часов непрерывного ада в реанимационном боксе Грачёва, борьба за каждый миллилитр кислорода, едкий смрад горелой резины и разлагающейся крови, ледяной рывок к лабораторному кунгу «Секвенс-М» с живыми пробами патогена сквозь буран и первый ночной бой с угрозами мэрии — всё это осталось позади. После лаборатории нам предстоял заключительный санитарный цикл перед переходом в жилое крыло. Для него мы надели защитные комбинезоны из шлюзового резерва; использованные в реанимации ТИАБ-4 уже лежали в приемнике грязной зоны.

Под потолком с ревом включились насосы высокого давления. Сверху и с боков ударили упругие струи горячего щелочного раствора, вспениваясь на ткани скафандров. Но едва я повернулась, смывая аэрозольный налет с груди, как верхний распылительный коллектор жалобно зашипел: известковый осадок из старых труб намертво забил форсунки. Струи били только снизу, оставляя капюшон, плечи и затылок неочищенными.

Я указала рукой на настенный гидрант ручного омыва. Седов мгновенно понял меня без слов: сорвал тяжелый шланг со скобы, повернул вентиль до упора и плотной горячей струей хлоргексидина и перекиси бережно, методично промыл мой шлем, спину и плечи, смывая ядовитую слизь в сточный трап.

— Порядок, Жанна, чистая, — глухо донесся его голос из динамика.

Я попыталась завести руку за спину, чтобы расстегнуть силовой замок гермомолнии, но бегунок перекосился и намертво заклинил между лопатками. Пальцы в толстых перчатках бессильно соскальзывали со шнура.

— Игорь, молния на спине заела. Помоги.

Седов шагнул ко мне вплотную со спины. Его ладони осторожно нащупали замок, сквозь выдыхаемый из клапана теплый воздух согрели металл и плавно, зубец за зубцом, потянули бегунок вниз. Замок с мягким треском разошелся, распахивая створки костюма и впуская волну свежего воздуха.

Я шагнула вперед, стремясь переступить санитарный порог в чистый отсек, но ноги в мокрых гладких бахилах предательски разъехались на скользком мыльном настиле. Земля ушла из-под ног, я полетела спиной назад, прямо на острый угол стального бака утилизации.

Вскрик застрял в горле. Но падения не случилось: мощная рука Седова молниеносно метнулась вперед, обвила мою талию и единым слитным движением прижала меня к его широкой груди, намертво удерживая от удара.

Несколько секунд мы стояли в полной тишине под стекающими струями дезраствора. Сквозь мокрый комбинезон я ощутила бешеный, ровный гул его сильного сердца и живое тепло крепкого тела.

— Держу, Жанна. Всё хорошо, держу, — негромко сказал он и бережно поставил меня на сухой резиновый коврик.

Мы переступили порог предбанника чистой зоны. Автоматика с щелчком сбросила электромагнитные замки шейных фиксаторов.

После первой встречи на пандусе я видела Седова лишь урывками — за стеклом визора, в полутьме лаборатории. Я представляла его суровым, выгоревшим дотла полевым волком с ожесточенным лицом. Но когда он стянул с головы тяжелый капюшон и маску, мое сердце гулко замерло.

Перед моим взором предстало потрясающе мужественное, открытое лицо с благородной лепкой скул, волевой ямочкой на подбородке и серо-стальными глазами, в глубине которых светилась бесконечная, согревающая нежность. На висках серебрилась ранняя седина, а у глаз залегли глубокие морщины предельной усталости.

Я подняла ослабевшие руки, расщелкнула клипсы своего шлема и стянула респиратор. Влажные темные волосы рассыпались по плечам. Я запрокинула голову, с наслаждением делая первый глубокий вдох чистого, теплого воздуха.

Наши взгляды встретились без стекол, фильтров и барьеров. В тишине умывальной комнаты словно прошел немой электрический ток: мы смотрели друг на друга не просто как вирусолог и главврач, а как мужчина и женщина, только что вместе вырвавшиеся из пасти чудовища.

Я подошла к белой раковине и подняла глаза на зеркало. Мое отражение заставило меня вздрогнуть: тонкая светлая кожа на переносице, скулах и подбородке была содрана в кровь жестким резиновым обтюратором маски; на лице горели багровые гематомы и волдыри контактного дерматита. Я открыла кран, желая ополоснуть лицо прохладной водой, но едва влага коснулась ссадин, кожу пронзила невыносимая, жгучая боль.

Я тихо вскрикнула, закусив губу, и попыталась прижать к щеке полотенце. Ткань мгновенно прилипла к кровоточащим ранам, по щеке покатилась одинокая горячая слезинка.

— Стой. Не трогай, — раздался за спиной голос Седова.

Он уже успел переодеться в чистые темные брюки и тонкую нательную футболку, подчеркивавшую рельеф мощных плеч. Увидев мое лицо, он нахмурился, и в его глазах вспыхнула острая боль сострадания.

— Ерунда, Игорь, — попыталась улыбнуться я через силу. — Обычный след от СИЗ. До свадьбы заживет.

Он молча подошел, осторожно перехватил мое запястье и отвел полотенце в сторону:

— Ты сожжешь поврежденный эпителий водой из-под крана. У меня есть таежный бальзам, я сам его варю. Пойдем в ординаторскую.

Он набросил мне на плечи сухое теплое махровое полотно и вывел в тихий коридор административного корпуса. Из вентиляционных решеток тянуло ледяным таежным сквозняком, меня начала сотрясать крупная судорожная дрожь нервного истощения. Седов не дал мне сделать и трех шагов на холоде: распахнул массивную филенчатую дверь ординаторской, бережно завел меня внутрь и повернул кованую щеколду, отрезая нас от ледяной тьмы больничного ада.

Глава

4

В ординаторской царил живительный, сказочный покой. Стрелки настенных часов показывали ровно два часа ночи. В углу уютно гудела чугунная печь-буржуйка, постреливая сухими березовыми поленьями и отбрасывая оранжевые живые блики на бревенчатые стены. Пахло смолой, нагретым чугуном и сухими травами.

Я опустилась на деревянный табурет у самого огня, протягивая озябшие пальцы к раскаленной дверце, но влажная хлопковая рубашка остывала быстрее, чем грело пламя; меня колотило от внутреннего холода.

Седов подошел сзади, держа в руках огромный темно-серый свитер грубой шерстяной вязки с высоким воротом. Осторожно, словно боясь причинить мне боль, он опустил его мне на плечи и помог продеть руки в широкие рукава.

Свитер укутал меня сухим, плотным жаром. Он пах кедровой хвоей, морозным ветром и терпким, чистым мускусом его тела. Я буквально утонула в этой безразмерной шерстяной броне, чувствуя, как свинцовая дрожь в суставах медленно тает, уступая место глубокому расслаблению.

Седов придвинул низкую скамеечку, поставил на край столика берестяную баночку с темной мазью и сел прямо напротив меня.

— Сейчас полечим твои боевые шрамы, — негромко сказал он, беря тонкий стеклянный шпатель.

Но едва холодное стекло коснулось воспаленной скулы, я невольно вздрогнула и отпрянула.

Седов тут же отложил инструмент на салфетку:

— Дурак я, прости. Металл и стекло в печенках сидят.

Он зачерпнул подушечками пальцев каплю золотистого состава и начал медленно растирать ее между своими широкими, горячими ладонями. Мазь плавилась от тепла его рук, наполняя комнату густым ароматом кедровой живицы, пчелиного воска, прополиса и дикой облепихи.

Он снова протянул руку к моему лицу. Я инстинктивно задержала дыхание, смущенная столь интимной близостью его сильного тела и пристальным взглядом серых глаз, смотревших прямо в мою душу.

Седов замер. Его левая рука очень бережно, невесомо легла мне на затылок, пальцы мягко зарылись в темные пряди волос, фиксируя голову, а большой палец правой руки завис в миллиметре от моей щеки:

— Не бойся, Жанна. Доверься мне. Я не сделаю больно.

Его низкий, бархатный голос звучал так надежно, что всё мое внутреннее напряжение рассыпалось в прах. Я закрыла глаза и замерла, вверяя себя его ладоням.

Вместо ожидавшейся боли по ссадинам разлилась целебная, блаженная прохлада. Мозолистый, шершавый палец хирурга касался моей переносицы, скул, висков и воспаленных крыльев носа с такой благоговейной, трепетной нежностью, словно он прикасался к тончайшему фарфору. Жгучая пульсация ран угасала, сменяясь мягким онемением, а по моей коже одна за другой бежали сладкие мурашки.

Сердце заколотилось где-то у самого горла. Не выдержав, я открыла глаза, подняла руку и накрыла своими пальцами его широкую, горячую ладонь прямо на своей щеке, прижимая ее к лицу.

Седов вздрогнул. Его дыхание сбилось, взгляд потемнел, став глубоким и бездонным. Между нами больше не осталось пространства: в тишине ординаторской за тысячи километров от дома две измученные души нашли друг друга.

Он медленно, неохотно опустил руку и поднялся к столу, где уютно сопел старинный тульский самовар.

— Будем пить таежный взвар, — глуховато произнес он, поворачивая медный краник.

В глиняные кружки полился рубиновый, парящий настой.

— Здесь бадан, сушеная черника, чабрец и ложка таежного меда. Пей маленькими глотками.

Я обхватила кружку обеими ладонями. Горячий, пряный настой с привкусом лесного лета растопил остатки озноба. Седов достал из шкафа берестяной туесок и высыпал на блюдце горсть подсушенных ломтей ржаного хлеба с тмином.

— Спасибо, Игорь, но я не смогу, — покачала я головой. — После вида этой геморрагической пены кусок в горло не лезет.

Седов сдвинул брови, притворно нахмурившись:

— Это не предложение, доктор Вольская. Это врачебное предписание главврача. В вас веса сорок пять килограммов в прыжке, а впереди война с эпидемией. Ешьте сухарь, иначе лично поставлю капельницу с глюкозой на всю ночь!

Глядя на этого двухметрового великана, который с напускной грозностью отчитывал меня, держа в огромной ручище крошечный сухарик, я не сдержалась и звонко, заливисто рассмеялась — впервые за долгие недели леденящего страха.

Суровое лицо Седова озарилось широкой, сияющей мальчишеской улыбкой. Я взяла сухарь, с хрустом надкусила и запила сладким взваром.

В этот момент в дверь ординаторской негромко и торопливо постучали.

На пороге появилась медсестра Ксения. Глаза девушки были красными от слез, нижняя губа дрожала:

— Игорь Данилович, Жанна Андреевна... простите... Смена сдана, но у меня беда...

* * *

Мы мгновенно поднялись.

— Ксюша, что случилось? Грачёв? — тревожно спросила я, запахивая свитер.

— Нет, дядя Миша спит, сатурация девяносто пять, — всхлипнула Ксения. — Дома беда... В поселке...

В без четверти три ночи мы перешли в сестринскую комнату. На столе лежал детский рисунок: кривое желтое солнце, березка и неровная надпись печатными буквами: «Мама, не болей».

Ксения призналась, что ее пятилетняя дочь Анютка осталась с престарелой соседкой в рабочем поселке за оцеплением. У девочки ночью подскочила температура за сорок, начался лающий кашель, а поселковая аптека разграблена в первый же день паники.

В аптечном блоке стационара Ксения дрожащими руками пыталась кухонным ножом разрезать взрослую таблетку парацетамола по 500 мг. Таблетка крошилась в неравномерный порошок.

— Стой! — я мягко, но твердо отвела ее руку. — Ты ошибешься в дозировке и сожжешь ребенку печень токсическими метаболитами. Нужна чистая субстанция.

Я включила прецизионные аналитические весы, отмерила чистый субстанционный порошок парацетамола строго по формуле: пятнадцать миллиграммов на килограмм веса при массе девочки восемнадцать килограммов — ровно двести семьдесят миллиграммов на разовую дозу. Добавив чистую кристаллическую глюкозу, я перетерла смесь в агатовой ступке до шелковистой пудры и расфасовала в десять вощеных аптечных пакетиков.