Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни

Зонт дайкоку бангаса все еще использовался в период Мэйдзи, хотя, возможно, выглядел уже не столь привлекательно. Именно такой держит в руках Синнё из Рюгэдзи, а на самом деле Фудзимото Нобуюки, мальчик из хорошей семьи, которому предстояло стать монахом. Синнё – один из ключевых персонажей короткого романа «Сверстники» (Takekurabe) 1895 года. По-видимому, такое неоднозначное название* отсылает к классической литературе и одновременно указывает на психологию персонажей книги – взрослеющих мальчиков.

Некоторые считают Хигути Итиё, написавшую этот роман, хранительницей старой Японии. На самом же деле она была провозвестницей новых западных тенденций, но, что еще важнее, она ознаменовала громкое возвращение женщин на литературную сцену. И каким бы образом ни трактовался сюжет «Сверстников», он останется трогательной историей о дружбе, потере невинности, безответной любви и разбитых мечтах. Его атмосфера и одна из сюжетных линий могут напомнить «Мальчишек с улицы Пала» – роман, написанный на десять лет позднее, особенно когда описывается столкновение двух враждующих мальчишеских банд из одного района токийского квартала Ситамати. Но по сути и по духу это безусловно иное произведение.

Синнё ходит в частную школу, а значит, остается связан со старой Японией на уровне образования и культуры, ведь в период Мэйдзи именно государственные школы считались прогрессивными и готовили новую правящую элиту. В той же самой школе учится Мидори, точнее, Мидори из Дайкокуя. И магазин зонтов в Осаке не имеет к этому никакого отношения. Совпадение совершенно случайно и объясняется тем, что Дайкоку – божество удачи, благоприятствующее любой деятельности, от продажи зонтиков до сексуальных утех. Вот и Дайкокуя, где живет семья Мидори, на самом деле является известным домом для свиданий: сестра девушки уже трудится там в роли ойран. Мидори пока лишь ученица, но никто – в первую очередь она сама – не сомневается, что вскоре последует примеру сестры. И, конечно же, будет пользоваться большим успехом среди посетителей квартала развлечений Ёсивара, ведь она красива: светлая кожа, прямой нос, идеальные губы, струящиеся волосы до пят, сияющий взгляд, простые, но приятные манеры. Жизнь Мидори подразумевает традиционный уклад: сейчас она изучает танцы, музыку, шитье и вышивку, а в будущем займется проституцией. «Новая Япония», кажется, забыла о ней. С этой точки зрения ее положение схоже с положением будущего монаха Синнё, но в то же время между ними пропасть, стоит просто вспомнить, какую роль каждому из них вскоре предстоит играть.

Мидори – весела и непосредственна, ей нравится застенчивый Синнё, который вряд ли стремился бы стать монахом без влияния родителей. Он также неравнодушен к красоте девушки, хотя и демонстрирует безразличие. А все же о них даже сплетничают одноклассники. Но затем пути Синнё и Мидори расходятся, когда они оказываются вовлечены в столкновение двух уличных банд. Впрочем, это противостояние скорее подростковое и постепенно теряет всякий смысл, ведь герои вынуждены брать на себя новые, уже взрослые обязанности. Именно в этом контексте и происходит сцена, которую критики называют важной вехой в истории японской литературы: Синнё появляется в ней с зонтом в руках. Само собой, под дождем, точнее, в грозу, и на самом деле речь идет о двух зонтах: у юноши – традиционный, а у Мидори – в западном стиле. И читателю становится ясно, что даже в таком незначительном вопросе взаимопонимание невозможно.

Мягкий и послушный Синнё несет сестре посылку по просьбе матери.

Он свернул, повторяя изгиб рва Черненых зубов, отыскал привычную тропинку и вскоре оказался перед Дайкокуя, тут внезапный порыв ветра поволок вверх большой черный зонт с такой силой, что, казалось, вот-вот его унесет в небеса; пришлось что есть мочи упереться ногами в землю; в тот же миг – надо же такому случиться! – лопнула перемычка на его гэта, штука поважнее зонтика. Нобу* в растерянности только языком прищелкнул – дело-то нешуточное; прислонил зонт к воротам Дайкокуя, укрылся от льющего непрестанно дождя под навесом и взялся за починку*.

Пока Синнё тщетно пытается с этим справиться, его зонт падает и откатывается в сторону. Мидори наблюдает за происходящим через сёдзи и хочет помочь юноше. Она берет зонтик и выходит в сад с лоскутком алой ткани, которым можно связать перемычку гэта. И только в этот момент Мидори узнает Синнё. Она робко приближается к ограде, и юноша, обернувшись, видит ее.

В сущности, ничего не происходит. Он притворяется безразличным и снова начинает возиться с починкой гэта. Мидори не решается ему помочь, а когда мать зовет ее, она бросает шелковый лоскуток за ограду. Синнё делает вид, что ничего не заметил, а Мидори, охваченная внезапной печалью, возвращается в дом.

Теперь уже Нобу оглянулся, с грустью глядя ей вслед; лоскут шелка Юдзэн с алым накрапом намокал под дождем – алые осенние листья прекрасным узором стелились у его ног, очарованный, он силился и не мог поднять кусок мокрой ткани, взгляд был пуст, а сердце разрывалось от горя*.

Проходит время. Мидори готова к жизни в Ёсиваре, к той жизни, которую она так ждала в детстве и которая теперь пугает ее. Однажды холодным утром она заметила, что кто-то просунул сквозь решетчатые ворота бумажный нарцисс. Она не понимала, кто мог это сделать, но внезапно ей стало невероятно грустно. Мидори поставила цветок в вазу, с восхищением глядя на его красоту. В тот же день Синнё облачился в черное монашеское одеяние.

Годы Синдзюку

Отдельный мир

Кто знает, сколько лет эта банкнота достоинством в тысячу иен пролежала в ящике стола. Если точнее, не совсем банкнота, а полубанкнота, потому что у нее есть лицевая сторона с серийным номером и изображением принца Сётоку, но нет обратной, ведь на самом деле это пригласительный билет на одно из тех эксцентричных мероприятий, которые так любил Гэнпэй Акасэгава, один из лидеров японского художественного авангарда на рубеже 1960–1970‑х годов.

В этой банкноте сокрыта важная часть японской истории, но также это отличный повод, чтобы завести разговор о Синдзюку. В те годы Синдзюку был не просто одним из многочисленных районов Токио, а отдельным миром, который словно притягивал все новое, все, что выражало дух нонконформизма и попросту было интересным. С течением времени очарование Синдзюку несколько потускнело, и в конце концов его место заняли такие районы, как Сибуя, Харадзюку или Симокитадзава, но все-таки он не утратил свою уникальность окончательно. Синдзюку был и, возможно, остается для нас символом токийской тесноты, разнообразного трансгрессивного опыта, культуры потребления, ставшего изысканным удовольствием в таких дэпато*, как Isetan или Takashimaya. Здесь есть место садам, где весной собираются для ханами* и футуристическим небоскребам с роскошными ресторанами на верхних этажах, которые стремятся потеснить крохотные, но многолюдные заведения на узких улочках.

Среди этого разнообразия и пестроты – Гэнпэй Акасэгава и его скандальная тысяча иен, настолько скандальная, что в 1967 году стоила ему приговора к трехмесячному тюремному заключению. Срок, впрочем, он так и не отбыл. Никто лучше него не воплощает дух Синдзюку тех лет. Конечно, можно сказать, что его взгляд в большей степени был устремлен к Западу, но это касается многих японских интеллектуалов XX века. Или что он заимствовал европейские концептуальные приемы, переосмыслял чужие открытия (например, Жерара Дешама). Но некоторые находки его тёгэидзюцу, или сверхискусства, несомненно были оригинальны. Достаточно вспомнить инсталляцию «Законсервированная Вселенная»: пустые консервные жестянки с этикеткой внутри, намекающей, что в них сокрыта целая Вселенная. Или так называемые томасон буккен, «объекты Томассона»: бесполезные вещи, оторванные от своей функции, чтобы выполнять другую, столь же бесполезную. Название они получили благодаря бейсболисту Гэри Томассону, с которым команда Yomiuri Giants за баснословные деньги заключила контракт, ставшему крупнейшим разочарованием в истории японского бейсбола.

Акасэгава – художник очень разносторонний и противоречивый – был еще и писателем: в 1981 году он получил престижную премию Акутагавы за книгу «Папа ушел» (Chichi ga kieta). Но прежде всего он был автором комиксов и сатирических карикатур, которые выходили в Sakura gahō, приложении к еженедельному журналу Asahi Jānaru, в свою очередь связанному с Asahi Shinbun – изданием левой направленности, хотя Акасэгава и считал его слишком умеренным. «Asahi, – писал он, ссылаясь на то, что асахи означает „утреннее солнце“, – должен быть красным. Он не может быть белым, – по крайней мере, пусть равняется на цветущие сакуры». И, возможно, эти слова звучат не слишком убедительно, но в них – вся несовместимость Акасэгавы с Японией конформизма. Это же отличало часть Синдзюку в его золотые годы. Моралистов возмущал не только способ художника искать новые пути для политического протеста. В частности, Акасэгава использовал для своих целей альтернативные институты, такие как школа Бигакко, где он обучал «не-искусству» с поистине дадаистским презрением к здравому смыслу. Были у него и такие убеждения, которые вдохновили его присоединиться к фермерским общинам в районе Санридзука, выступавшим против строительства нового аэропорта в Нарите. Эти же убеждения привели художника несколькими годами ранее к участию в студенческом протесте на фоне критики войны во Вьетнаме. Говорят, что даже имела место диверсия на железнодорожных путях станции Синдзюку, чтобы не пропустить конвои с грузами для американцев.

Вообще же Синдзюку в тот захватывающий период протестного движения и бурного развития связан с образами самых разных людей. Одной из ярких персон в то время была певица Кэйко Фудзи. Ее никак нельзя назвать исполнительницей шаблонных мелодий жанра энка: о ней говорили все без исключения. Кэйко была «Женщиной из Синдзюку» (Shinjuku no onna) – так называлась песня, которая прославила ее на всю Японию.

Бабочка, живущая в неоновых огнях,не может устоять пред добрыми словами.Какая же я дура – позволила себя обмануть.Ночь холодна для женщины из Синдзюку.

Можно возразить, что клише довольно затертое, но оно прочно связалось с этим районом. «Я женщина, которая пьет, чтобы жить, которая лжет, чтобы жить», – пела Кэйко в другой песне, которую можно считать продолжением «Женщины из Синдзюку». Конечно, вся надрывная сентиментальность энки всплывала, когда женщина, «красный цветок любви, который цветет ночью, словно сон», признавала, что готова полностью отдаться возлюбленному («если такая, как я, подходит тебе, я вверяю тебе свою жизнь…»). Но женщина из Синдзюку не создана для покорности: Кэйко Фудзи не оставляла в этом сомнений, когда ее низкий и чувственный голос в нужный момент вдруг начинал звучать яростно. Любовь легко превращается в урами – обиду от осознания несправедливости. А когда доходит до урами, есть чего бояться, пусть даже у обманутой героини нет физических сил для отмщения. Об этом позаботится ее дух: он будет изводить обидчика, если разочарованная женщина решит умереть. Или же он может являться в не менее опасном обличье «живого духа». В этом отношении японская литература может похвастаться предельным многообразием, которое не оскудевает на протяжении веков. Это та темная сторона, которая, по мнению некоторых, всегда сопровождала песни Кэйко Фудзи и нашла свое отражение в реальности: жизнь певицы оборвалась в 2013 году в Синдзюку в результате падения с 13‑го этажа небоскреба. Самоубийство, установила полиция, за которым стояла невероятная популярность, закат карьеры и последняя ночь, проведенная с мужчиной на тридцать лет моложе нее.

Молодежный район

Эти воспоминания и эпизоды личных переживаний восходят к самой истории Синдзюку, которая начинается задолго до 1970‑х годов – во времена, когда сёгунат Токугавы принял решение наладить тесные связи между регионами центральной Японии. В Эдо, нынешний Токио, столицу сёгуната, вели пять главных дорог – гокайдо. Основная, Токайдо, соединяла Эдо с Киото, императорской столицей, а периферийная Косюкайдо вела в горные районы на западе. На каждой из этих дорог были обустроены почтовые станции, которые быстро превратились в целые жилые районы с трактирами, публичными домами, всевозможными магазинами. Позднее появились также храмы и общественные бани. Иными словами, все, в чем могли нуждаться путешественники, в числе которых были и даймё: сёгун обязывал провинциальных феодалов приезжать в Эдо для того, усиливая рычаги влияния на них*. Синдзюку, «новая почтовая станция» на Косюкайдо, появилась последней, в конце XVII века. Инициатива по строительству принадлежала нескольким богатым купцам, а сама станция получила свое название в честь владельцев этой земли – Найто-Синдзюку. Столетие спустя она утратит первоначальное значение перевалочного пункта и станет кварталом удовольствий. Возможно, не таким изысканным, как Ёсивара: недоброжелатели уверяли, что в Синдзюку нестерпимо пахнет конским навозом. Но посещали его точно не меньше, особенно те, кто умел обходиться без гейш и ойран, предпочитая знакомиться с официантками, которые, как известно, предлагали клиентам не только рис, но и известные услуги. Вряд ли такой подход можно назвать оригинальным, а все же, по сравнению с Ёсиварой, он демонстрирует более современное отношение к эротике. Привело это к тому, что в уже современном Токио появилось множество «nō pan kissa, nō bura kissa» («кафе без трусиков», «кафе без лифчиков») и заведений, практикующих другие формы эротизированного обслуживания, в том числе – пусть и с оговорками, мэйдо-кафе (meido kissa), где официантки выходят к клиентам, одетые, как наивные Лолиты. Как бы то ни было, такая двойная работа являлась не более чем унизительной эксплуатацией женщин. Напоминание об этой мрачной и трагической стороне кварталов удовольствий сегодня можно увидеть в храме Дзёкаку-дзи, расположенном недалеко от южного выхода со станции Синдзюку. Пояснительная табличка рядом с памятным камнем сообщает, что на месте храма находилась общая могила для «девочек», как иногда называли проституток. Таким образом, Дзёкаку-дзи был нагэкомидэрой, то есть служил местом для захоронения самых незащищенных людей в обществе. В этом же позорном статусе пребывал и храм Дзёкан-дзи, стратегически расположенный у входа в Ёсивару, в противоположной части города.

Все изменилось после реставрации Мэйдзи. Те, кто вел дела в Найто Синдзюку, серьезно просчитались. Они ожидали, что железные дороги навсегда останутся основным способом перемещения. И потому в 1885 году железнодорожную станцию построили примерно в километре от центра района, где она находится и по сей день. Прошло всего несколько лет, и через Найто Синдзюку уже никто не ездил: остался только храм, где еще более ста лет звон колокола призывал искателей дешевых утех расходиться по домам. Не зря его называли «колоколом времени» (toki no kane), а также «колоколом, отсылающим прочь» (oidashi no kane). Любителям исторических параллелей может показаться, что его функцию теперь исполняет небоскреб DoCoMo Yoyogi biru с огромными часами. Это двухсотметровое здание возвышается над южной частью станции и, конечно, закрывает собой обзор, но одновременно служит напоминанием о том, что пора собираться домой.

К началу XX века железнодорожных линий становилось все больше: к государственным прибавлялись и частные. У выходов со станций мелкие предприятия и чайные дома уступали место ресторанам и магазинам, за которыми стояли крупные инвестиции. Синдзюку менялся.

Первый этап развития района начался после победоносной войны с Россией, второй – после землетрясения 1923 года, катастрофического, но в то же время повлекшего за собой стремительный рост: все еще не освоенные территории вокруг станции стали идеальным местом для благоустройства. Всего два года спустя было торжественно открыто бетонное двухэтажное здание вокзала. Оформление фасада соответствовало духу времени: высокие узкие окна и часы ровно посередине. Далеко не всем это понравилось. Например, писатель Фусао Хаяси, который в то время придерживался пролетарского течения, а впоследствии радикально сменил позицию, сравнивает вокзал Синдзюку с «дешевым гаражом, раздувшимся до предела», да и прочие железнодорожные станции он не жалует, добавляя, что «Токийский вокзал похож на отставного генерала, а вокзал Уэно – ни дать ни взять рыбный рынок или комната для свиданий в тюрьме». И хотя в его словах, безусловно, звучит ирония, в них можно расслышать также и определенную настороженность. Оно и понятно, ведь вокзалы – одни из самых заметных символов политических и экономических преобразований, не вызывающих доверия у левых, особенно у марксистов.

Синдзюку превратился в крупнейший деловой центр, во многом потому, что вместе с общим ростом населения Токио стремительно увеличилась численность представителей мелкой и средней буржуазии. В основном это служащие, мужчины и женщины, почти всегда молодые, проезжающие Синдзюку по дороге из дома на работу и обратно. Этот факт – помимо политики и классовой борьбы – в значительной степени повлиял на атмосферу района, которая отныне должна была соответствовать потребностям и ожиданиям его постоянных посетителей, восприимчивых к моде и всегда жаждущих новых впечатлений. Такая атмосфера разительно отличается от той, что сложилась начиная с 1920‑х годов вокруг «центрального» вокзала, в районе крупной буржуазии и успешных предпринимателей, откуда молодые клерки стремились поскорее уйти по окончании рабочего дня. В Синдзюку же их непреодолимо влекло, и потому станция, а вместе с ней и весь прилегающий квартал, сделались пространством, которое уже не сводилось исключительно к транспорту. Люди стали приезжать в Синдзюку как ради деловых встреч, так и просто, желая прогуляться среди здешнего шума, запахов и огней, ведь чем однообразнее рабочий день, тем сильнее хочется новых и ярких впечатлений после него. Для встреч здесь был свой «роковой» час, что-то вроде пяти часов вечера у Гарсиа Лорки, а в нашем случае – семь вечера, по крайней мере, если верить писателю 1930‑х годов Сэйити Фунабаси, который в своих наблюдениях за людьми стремился понять взаимосвязь между социокультурными изменениями и городской средой.

Семь часов вечера, писал Фунабаси, – и пусть лучше это будет теплый апрельский вечер – время, когда станция Синдзюку делается притягательной, необычно оживленной, превращается в место, словно созданное для любви. По воскресеньям пассажиров на станции становится вдвое больше, и это лишь утверждает нас в мысли, что ее притягательность связана не с удобством пригородных поездов, а с огромным разнообразием развлечений. Синдзюку – идеальное место для свиданий, особенно романтических: здесь можно провести несколько часов со своими избранниками в кино или в ресторане, пойти за покупками, а если очень повезет, то и заглянуть в «отель любви».

Своеобразным символом Синдзюку стала грифельная доска, когда-то установленная напротив самого оживленного выхода со станции. Можно сказать, эта доска – уникальный архив: на ней записывали истории несостоявшихся свиданий. Она могла свидетельствовать и о разбитых надеждах («Я прождал тебя целый час и теперь ухожу»), и просто о случайных недоразумениях («Пойду подожду тебя в нашем кафе»). Сама идея, однако, возникла не в Синдзюку: судя по всему, первые доски для таких сообщений установили на восьми железнодорожных станциях линии Токайдо. В столичной суете они помогали людям легче находить друг друга, но этим их назначение не ограничивалось: доски служили также – а возможно, изначально и задумывались именно для этого, – чтобы сообщать о потерянных вещах. Послания оставались на виду в течение нескольких часов; затем кассир стирал их. Он же, как правило, и выдавал мел желающим что-то написать. С годами такие доски появились практически везде, но в Синдзюку была самая популярная: о ней знали буквально все. Так было вплоть до 1996 года, до тех пор, пока не наступила эра мобильных телефонов и доска не утратила свое значение.

Помимо прочего, ее исчезновению поспособствовали разнообразные ругательства и каракули – современная минималистская версия маппо, буддийского «конца дхармы».

Упоминание об этой доске осталось у Юкио Мисимы. Роман «Жизнь на продажу» (Inochi urimasu) 1968 года – определенно не первостепенный, написанный скорее ради заработка и, возможно, с надеждой на экранизацию. Зато он позволяет нам понять, насколько хорошо грифельная доска на станции Синдзюку была знакома каждому жителю Токио в 1968 году. Мужчина, уличивший свою жену в измене, нанимает главного героя романа ее убить:

Когда увидел вас, сразу понял: этот подойдет. Если еще понадобятся деньги, просто оставьте запись на доске у центрального входа вокзала Синдзюку: «Жду денег. Завтра в восемь утра. Жизнь». Что-нибудь в этом роде… Я люблю пройтись по универмагам, каждое утро совершаю такие прогулки. Время до открытия тянется медленно, так что давайте с утра пораньше*.

Во второй половине 1920‑х годов Синдзюку становится второй Гиндзой, или Гиндзой Яманотэ*, в сущности, упрощенной копией района, который уже тогда был синонимом роскоши. Это подтверждает, что Синдзюку – своего рода питательная среда для мелкой буржуазии, так же как Гиндза – для высших слоев общества. Цены здесь оставались доступными, и даже при скромной зарплате можно было позволить себе кафе или поход в универмаг, которых становилось все больше по мере строительства новых многоэтажных домов. «Луна, когда-то светившая на поля равнины Мусасино, теперь освещает крыши универмагов», – приходит на ум старая песня 1929 года «Токийский марш» (Tokyo kōshinkyoku). В самом деле – только крыши, потому что стены, карнизы и буквально каждый угол освещены неоновыми вывесками: первая появилась в 1926 году, и вскоре ее яркие, властные и ненасытные сородичи захватят все доступное пространство и станут неотъемлемой частью Синдзюку.

В непосредственной близости друг с другом появлялись магазины, которые и поныне делают этот квартал настоящим раем для шопинга. Mitsukoshi открылся в 1929 году, а в 1934‑м переехал в восьмиэтажное здание. Isetan принял первых покупателей в 1930 году, заняв здание универмага Hoteya. Есть здесь и книжный Kinokuniya (1926), и «король фруктов» Takano, компания, которая еще в конце XIX века начала выращивать дыни в экспериментальном сельскохозяйственном центре Синдзюку Гёэн и именно на дынях сделала свое состояние. Дыни Takano если и нельзя назвать драгоценностями, то однозначно можно считать прекрасными подарками. Несомненно, они ароматны и вкусны, однако главное – это подача: дыни выставляют и продают в деревянных коробках, сделанных на заказ, кроме того, их заворачивают в тонкую цветную бумагу. Стоят они немало, но с такой дыней вы точно произведете впечатление, особенно если вас пригласили в гости. Ну а для собственного удовольствия лучше пренебречь благородными представителями семейства тыквенных и отправиться в кафе на верхнем этаже, где подают мороженое или другие десерты, конечно же, украшенные сезонными фруктами.

По соседству находится Nakamuraya, когда-то обычная пекарня, расположенная недалеко от главного входа в Токийский университет. С годами она расширилась, переехала в Синдзюку и превратилась в крупный гастрономический центр с кондитерскими, кафе и ресторанами. Название заведения ассоциируется прежде всего с карри: Nakamuraya стал культовым местом для ценителей этого вкуса. Решительно невозможно не вернуться туда снова. Именно поэтому, читая «1Q84» Харуки Мураками, многие обратили внимание на то, как странно выглядят заказы Тэнго и Фукаэри, когда они встречаются в Nakamuraya. Ни один из них не выбирает карри: Фукаэри заказывает большую порцию салата и сэндвич, Тэнго – лингвини с морепродуктами. Возможно, Мураками хотел таким образом подчеркнуть инаковость очаровательной 17-летней девушки и неуклюжего писателя: мир, в котором они живут, не поддается обычной логике. Не будем забывать, что это мир, где на небе сияют две луны.

В начале романа Тэнго, писатель, который лучше справляется с доработкой чужих текстов, чем со своими собственными, по просьбе издателя должен встретиться с таинственной девушкой, приславшей интересную, но слабую по форме рукопись. Вот как Тэнго размышляет над ее любопытным названием – «Воздушный кокон»:

Во всяком случае, название неплохое. Задает атмосферу, по-своему интригует. Сразу хочется спросить, что это значит. Кто бы там его ни придумал, претензий к названию у меня нет. Лично я плохо понимаю разницу между коконом и куколкой*.

Далее сюжет романа стремительно усложняется, но, прежде чем углубиться в его хитросплетения, стоит задаться вопросом: есть ли связь – пусть даже на подсознательном уровне – между названием рукописи и «коконом» Синдзюку? Ведь так называется один из небоскребов, который по праву можно считать символом района в его самом современном, точнее, футуристическом облике. Говорят, что именно Синдзюку вдохновил создателей «Бегущего по лезвию»*, – и нам остается, пусть и с некоторым удивлением, склониться перед всеобщей убежденностью. На самом деле этот небоскреб называется Mōdo Gakuen Cocoon Tower (Школа моды Cocoon Tower), его строительство завершилось в 2008 году. Пятидесятиэтажный гигант в форме кокона из голубого стекла и белого алюминия напоминает своего лондонского «собрата», построенного пятью годами ранее, однако предназначение его иное: здесь располагается институт моды и дизайна. Получается, название небоскреба – метафорично, ведь в этом коконе проходят свое становление молодые художники, которые по окончании учебы обретают крылья – словно бабочки. В то же время Cocoon Tower – образ Японии из романов Харуки Мураками, Японии, переживающей глобализацию, где квартал Shinjuku West, Западный Синдзюку, словно бы превращается в Лондон или Нью-Йорк, но более опрятный, чистый и функциональный. Среди леса небоскребов выделяется массивное и мрачное здание токийской мэрии Тотё, построенное по проекту Кэндзо Тангэ. Оно олицетворяет контраст между Западным и Восточным Синдзюку, который в свою очередь стал несколько пренебрежительно считаться «старым» кварталом с его нагромождением архитектурных стилей, если здесь вообще уместно говорить о стилях.