Злодейку не сжигать, или Невеста древнего дракона

— Ленты ткут в ритуальном корпусе, — Грета поднялась на ноги, отряхнув фартук. — Там брака не бывает. Там бывают только… заказы. Забирайте форму, Варн. И обувь вон в том углу возьмите — яловые сапоги на низком каблуке, сорок первый размер. От них ноги не гудят.

Она не улыбнулась. Не пожелала удачи. Но когда я выходила из мастерской, в спину мне не полетели ни проклятия, ни смешки. Профессиональное уважение — единственная валюта, которая работает одинаково надежно во всех мирах.

Столовая академии располагалась в нижнем ярусе центрального донжона.

Огромный сводчатый зал на шестьсот посадочных мест напоминал вокзал в час пик. Грохот оловянных мисок, звон ложек, тяжелый гул сотен голосов, разбивающийся о гранитные своды, и удушливая волна запахов: вареная репа, пережаренное баранье сало, кислая капуста и дым от очагов.

Когда я переступила порог, держа в руках жестяной поднос с миской ячменной каши и кружкой взвара, шум в зале начал угасать.

Не сразу. Волна тишины катилась от входа к дальним рядам, словно круги по мутной воде.

Студенты за длинными дубовыми столами затихали один за другим. Кто-то замирал с поднесенной ко рту ложкой, кто-то толкал локтем соседа. Девушки с младших курсов испуганно вжимали плечи, драконы в расстегнутых кожаных куртках провожали меня тяжелыми, немигающими взглядами янтарных глаз.

Я шла вперед по центральному проходу.

Шаг ровный, уверенный. Спина прямая, плечи расправлены. Новая форма сидела надежно, не сковывая движений. Я не прятала глаза, но и не искала вызова ни с кем. Обычная тактика координатора на чужой сложной площадке: двигаться так, словно ты имеешь полное законное право находиться здесь, и не вступать в зрительный контакт с зеваками.

Стол выпускного курса ритуальной магии был наполовину пуст.

Едва я приблизилась, двое парней в синих жилетах синхронно подхватили свои тарелки, поднялись со скамьи и молча перешли за соседний стол к целителям. Скатерть осталась пустой. Вокруг меня образовалось мертвое пространство радиусом в три метра.

Я поставила поднос на доски, села на скамью и взяла ложку.

Каша была пресной, переваренной, пахла костром и дешевым топленым маслом. Но это была калорийная еда. Моему новому, тяжелому телу требовалось топливо, чтобы восстановить силы после вчерашнего удара судебного пламени и перегрузки. Я методично отправляла ложку за ложкой в рот, глядя прямо перед собой на серую каменную стену.

— Приятного аппетита, Варн.

Голос прозвучал резко, звонко, разрезая вязкую тишину зала.

Я не вздрогнула. Спокойно проглотила кашу, положила ложку на край миски и подняла глаза.

Напротив меня, по ту сторону стола, стояла девушка.

Лет двадцати четырех. Высокая, жилистая, с широкими тренированными плечами и коротко стриженными медно-рыжими волосами, торчащими во все стороны. На ней была черная кожаная куртка защитного факультета с медными клепками на предплечьях и тяжелые армейские перчатки без пальцев. На шее темнел свежий, еще багровый след от тренировочного ожога.

Сабина Рейт.

Я помнила это имя из книги. Одна из лучших защитниц выпуска. Человек с прямой, как удар молота, логикой и бешеным темпераментом.

Сабина оперлась кулаками о край стола, подавшись вперед. От нее пахло оружейным маслом, горьким потом и дождем. Глаза — серые, яростные, налитые сухой, нерастраченной ненавистью.

— Ты жрешь, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Спокойно сидишь и жрешь кашу. Словно вчера тебя не вытащили из костра, как паршивую овцу.

В зале стало совсем тихо. Даже на раздаче перестали греметь половниками.

— Я завтракаю, Сабина, — ответила я, не отводя взгляда. Мой голос звучал негромко, но благодаря акустике зала его услышали на трех соседних рядах. — У меня впереди учебный день.

— Учебный день? — Сабина глухо, страшно усмехнулась. Жилка на ее виске бешено дергалась. — У тебя? После того, как ты отравила Элиру? После того, как подкупила судей, чтобы драконий огонь тебя не тронул?

— Драконий огонь нельзя подкупить, — ровно заметила я. — Спроси лорда Астэра, если сомневаешься.

— Мне плевать на Астэра и его драконьи фокусы! — она с размаху ударила кулаком по столешнице. Миска с кашей подпрыгнула, оловянная ложка со звоном упала на пол. — Моя сестра Мира не смогла откупиться! Помнишь Миру, сука? Или у тебя память отшибло вместе с совестью?

Я не отстранилась. Смотрела ей прямо в переносицу, держа руки на столе ладонями вниз.

Книжная память не давала мне готовых картинок, но факты я знала. Мира Рейт. Старшая сестра Сабины. Талантливый ритуалист, претендовавшая на место в пограничном воздушном звене — место, которое прежняя Летиция считала своей фамильной собственностью. Интрига была грязной и дешевой: подстроенная неисправность летной сбруи, сорванный тренировочный полет, разбитое плечо дракона и позорное отчисление из академии с волчьим билетом. Семья Рейт потеряла имя, поместье и право служить короне. Мира теперь работала приемщицей в городской красильне.

Прежняя Летиция за это даже не извинилась.

— Я помню имя твоей сестры, — сказала я тихо.

— Помнишь?! — Сабина задыхалась от ярости. — Она руки поднять не может выше плеча! Она стирает чужие портки в нижней слободе, пока ты щеголяешь в новой форме и строишь глазки древнему дракону! Ты разрушила ее жизнь просто потому, что она сдала зачет лучше тебя!

Несколько парней с защитного факультета поднялись со своих мест, готовые вмешаться, если начнется драка. Караульный у дверей столовой положил руку на эфес тесака.

Я могла сказать сотню правильных, спасительных фраз.

Могла вскочить и закричать: «Это была не я! Я другой человек, я из другого мира, я ничего не делала твоей сестре!» Могла заплакать, потребовать охраны, сослаться на решение ректора.

Но это было бы подло.

Я носила это тело. Я пользовалась его силой, его статусом, его спасенной жизнью. А боль этой девочки и покалеченная судьба ее сестры были настоящими. Они существовали здесь, в этом камне, в этой грязи, независимо от того, чья душа сейчас смотрела сквозь зрачки Летиции Варн. Чужую беду нельзя просто стряхнуть с плеча, объявив себя непричастной.

Я медленно поднялась из-за стола.

Мой рост оказался на полголовы выше Сабины. Плечи расправились сами собой. Я не нависала над ней с угрозой — просто стояла прямо, глядя ей в глаза без страха и без высокомерия.

— Я не стану просить у тебя прощения, Сабина, — произнесла я негромко, но так плотно, что в радиусе пяти шагов каждый услышал каждое слово. — Словами такие вещи не закрывают. И требовать от тебя понимания я тоже не буду. У тебя есть полное право ненавидеть меня. До последнего дня.

Сабина замерла. По тому, как она подобралась, было видно: она приготовилась к крику, высокомерному смеху, угрозам отцовским именем — к чему угодно, только не к спокойному признанию ее права на ненависть. Ярость на ее лице на миг дрогнула, сменившись растерянным, колючим недоумением.

— Думаешь, откупишься спокойствием? — прохрипела она, но в голосе уже не было прежней убойной силы. — Думаешь, если не визжишь, я забуду?

— Нет, — ответила я, обходя стол. Обожженная левая рука ныла в кармане. — Я знаю, что ты не забудешь. Но до двадцатого дня я нахожусь здесь. Если захочешь ударить — выбирай время, когда у тебя за спиной не будет тридцати свидетелей. Иначе тебя вышвырнут следом за сестрой. А ей вряд ли станет легче от того, что ты пойдешь работать в красильню вместе с ней.

Я развернулась и пошла к выходу из столовой.

Спину жгло десятками взглядов, но никто не посмел окликнуть меня или бросить вслед кусок хлеба. Сабина осталась стоять у стола, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели до синевы.

Прощения в ее лице не было, и завтра я его тоже не ждала. Но граница была проведена: я не жертва и не кающаяся грешница. Я человек, с которым придется считаться.

Северная башня общежития выпускниц пахла сырым сквозняком, старым лаком и сухими духами.

Четвертый ярус. Высокие потолки, стрельчатые двери из темного мореного дуба с бронзовыми номерами. Здесь жили только старшекурсницы знатных фамилий.

Комната сорок два.

Печать коменданта на замочной скважине была уже сорвана дознавателями. Я толкнула тяжелую створку, шагнула внутрь и закрыла дверь на железный засов.

Щелчок металла прозвучал как выстрел.

Я прислонилась спиной к дверному полотну и наконец позволила себе шумно, с дрожью выдохнуть.

Комната была огромной, полутемной и чужой.

Окна с тяжелыми бархатными портьерами винного цвета выходили на внутренний замковый ров и черные зубцы внешней стены. На полу лежал толстый шерстяной ковер с выцветшим геральдическим узором. Широкая кровать под балдахином, резной туалетный столик с трельяжем, заваленный хрустальными флаконами, пудреницами и гребнями из черепахового панциря.

Но здесь пахло не уютом.

Здесь пахло погромом.

Дознаватели короны перевернули комнату вверх дном, когда искали остатки яда. Дверцы массивного гардероба распахнуты настежь, дорогие шелковые платья валялись на ковре комьями, ящики письменного стола выдвинуты, книги с полки сброшены на пол. В воздухе стоял удушливый, сладковатый запах разбитого флакона с жасминовым маслом, смешанный с пылью.

Я прошлась по комнате.

«Так. Логистика хаоса, — приказала я себе, заставляя мозг переключиться в рабочий режим. — Сначала отсечь лишнее. Вещи, бумаги, доступ. Понять, чем жила эта женщина последние недели».

Я подобрала с пола несколько платьев — тончайший лионский бархат, вышивка золотой канителью, шлейфы. Красиво, безумно дорого и совершенно бесполезно. Шкатулка на туалетном столике была взломана: жемчужные колье и фамильные сапфиры наверняка изъяли судебные клерки в счет обеспечения иска потерпевшей стороны.

Но на дне резного бюро, застряв между перегородками потайного отделения, виднелся темный угол.

Дознаватели искали флаконы с ядом и переписку с сообщниками. Они выломали заднюю стенку, но узкую щель под выдвижным донышком, видимо, пропустили.

Я подошла к бюро. Ногтем правой руки подцепила край расщепленной планки, потянула на себя. Дерево сухо треснуло.

На ладонь выпала плоская деревянная коробочка из черного эбенового дерева, не больше ладони, без замка и резьбы.

Внутри не было драгоценностей.

Там лежал свернутый в тугой моток лоскут шелка.

Я осторожно развернула его.

Это была церемониальная лента. Точно такая же, какую вчера пыталась надеть на меня целительница в лазарете, — плотный, лоснящийся шелк глубокого лазурного цвета, предназначенный для выпускников Выбора.

Но эта лента отличалась.

По самому ее краю, поверх стандартной серебряной строчки, шла вторая нить — тонкая, тусклая, цвета запекшейся крови. Стежки были мелкими, частыми, почти незаметными для глаза, если не знать, куда смотреть. Они не ложились прямо, а извивались сложным, ломаным зигзагом, напоминающим плетение рыбацкой сети.

Стоило моим пальцам коснуться этой строчки, как обожженные подушечки на левой руке отозвались резкой, колющей вспышкой боли.

Та же дрянь.

Тот самый скрытый принудительный контур, который вчера пытался затянуться под моей кожей. Только здесь он был вшит намертво, словно заготовка для какого-то сложного, многослойного обряда.

Под лентой на дне коробочки лежал сложенный вчетверо обрывок плотной пергаментной бумаги — судя по золоченому тисненому краю, кусок официального приглашения на Великий Выбор.

Бумага была замята, испачкана чернилами.

На обороте торопливым, неровным, яростным почерком — буквы кренились влево, перо местами прорывало пергамент от бешеного нажима — было выведено всего три строки:

«Они не просто соединяют огонь и волю. Они забирают право на отказ. Если они доведут рисунок до конца, пути назад не будет. Не надевай вторую».

И подпись — размашистая, хищная литера «Л» с острым росчерком вниз.

Прежняя Летиция Варн.

У меня перехватило дыхание. В комнате стало холодно.

«Не надевай вторую».

Она знала. Злодейка из дешевого любовного романа, спесивая дворянка, которую все считали обезумевшей от ревности отравительницей, знала о Великом Выборе то, чего не знали ни студенты, ни преподаватели. Она боялась этой церемонии. Боялась настолько, что прятала измененную ленту в тайнике.

И ее преступление… попытка отравить Элиру Сорель незадолго до Выбора…

Была ли это слепая ревность? Или отчаянная, кривая, изуверская попытка сломать навязанную схему до того, как захлопнется капкан?

Ответа не было. Была только шелковая полоска с кровавой нитью и обрывок бумаги в моих дрожащих пальцах.

За дверью в коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги караула.

Я быстро свернула ленту обратно, сунула записку под подкладку новой куртки, а саму коробочку спрятала в глубокий внутренний карман, сшитый мастером Гретой. Ткань легла ровно, не топорщась.

Эту ленту нельзя показывать никому в академии. Ни Орсу с его бархатным голосом и отцовской заботой, ни преподавателям.

Только одному человеку.

Тому, чей древний огонь вчера отказался меня сжечь, и чья грудь под расстегнутым воротом носит точно такой же пульсирующий багровый рубец.

Кайру Астэру.

Я подошла к окну и распахнула тяжелые створки. В лицо ударил ледяной порыв предгорного ветра, пахнущий снегом и близкой грозой.

Внизу, над черной гладью озера, расправив огромные кожистые крылья, бесшумно заходил на посадку тяжелый боевой дракон.

Глава 4

На третье утро караульный привел меня в павильон совместной магии.

Песок толстым слоем устилал пол круглого тренировочного манежа — им гасили искры и впитывали пролитые реактивы. Над манежем, на высоте трех человеческих ростов, нависал решетчатый купол из кованого железа, с которого свисали тяжелые медные цепи заземления. По периметру зала тянулись каменные желоба, тускло мерцавшие выбитыми на них рунами гашения.

Здесь учились работать в связке. Человек строит форму заклинания, дракон вливает силу, направляет поток и удерживает пламя от разрыва. Ошибка стоила выжженных связок и обугленных костей.

Я стояла у массивной гранитной колонны у самого входа. Новая синяя куртка сорок восьмого размера сидела свободно, не пережимая ребра, глубокие карманы надежно прятали покалеченные пальцы левой руки и деревянную коробочку с измененной лентой. Яловые сапоги на низком каблуке не скользили по каменным плитам. Но легче от этого не становилось.

В зале было около сорока студентов. Разговоры смолкли в ту самую секунду, когда тяжелая створка двери за моей спиной со стуком встала на защелку.

Они смотрели.

Без вчерашней ярости Сабины, но с той липкой, утробной настороженностью, с какой толпа глазеет на мину замедленного действия. Взгляды кололи лицо. Молодые драконы — рослые парни и девушки в расстегнутых кожаных куртках с закатанными рукавами — демонстративно держали дистанцию, переговариваясь вполголоса. Их зрачки то и дело вытягивались в узкие черные щели.

А в центре манежа, возле массивной тумбы накопителя, стояла Элира Сорель.

Я увидела ее сразу.

В романе, который я читала на заднем сиденье прокатного минивэна, Элира была нарисована акварельной краской: хрупкая сирота с фарфоровой кожей, неземной кротостью во взгляде и врожденной способностью вызывать у всех мужчин непреодолимое желание закрыть ее от бурь жестокого мира.

Настоящая Элира имела мало общего с этой сахарной картинкой.

Ей было года двадцать два. Невысокая, плотно сложенная девушка в простом белом халате целительницы из грубого льна с закатанными по локоть рукавами. Темные волосы были небрежно закручены на затылке костяной шпилькой. Под серыми, цепкими глазами залегли темные круги хронического недосыпа. Кожа на скулах казалась сероватой — последствия недавнего отравления, которое едва не отправило ее на тот свет, еще давали о себе знать. На левом запястье белела тугая полотняная повязка.

Она проверяла стеклянные трубки малого резонансного контура. Руки ее двигались быстро, скупо, с той выверенной экономностью движений, которая бывает только у практикующих медиков.

Почувствовав мой взгляд, Элира подняла голову.

Ее пальцы на стеклянной колбе замерли.

Мы смотрели друг на друга через песчаный круг. Метров пятнадцать открытого пространства.

Я не увидела в ее глазах ярости. Там был страх — чистый, животный, вбитый в подкорку страх жертвы, которая снова видит перед собой своего палача. Плечи девушки дернулись, дыхание сбилось, правая рука непроизвольно потянулась к воротнику, словно ей внезапно стало нечем дышать. Но она не опустила глаз. Не спряталась за спины сокурсников. Она сжала челюсти так, что на щеках проступили желваки, и осталась стоять у тумбы.

«Она не овечка, — подумала я, медленно выдыхая через нос. — Она напугана до обморока, но упряма как черт. И ненавидит меня каждой клеткой своего тела».

Имела право. Прежняя Летиция едва не сгноила ее ядом.

— Внимание на середину зала, — раздался сухой, скрипучий голос.

К барьеру манежа вышла женщина лет пятидесяти в темно-бордовой мантии преподавателя ритуалистики. Магистр Равия Вельс. Сухощавая, прямая, с гладко зачесанными пепельными волосами и тонким ястребиным носом. В зубах она держала незажженную деревянную зубочистку, которую методично перекатывала из одного угла рта в другой.

— Сегодня отрабатываем прием перегрузки третьей ступени, — объявила магистр Вельс, обводя зал колючим взглядом. — Северный щит лихорадит, гарнизонам на перевалах нужны пары, способные гасить резонансный сброс за четыре секунды, а не сопли жевать. Работаем по трое: оператор формы, силовой донор и целитель на страховке контура.

Она сделала паузу, скользнув взглядом по мне. В ее глазах не было отвращения — только холодный расчет преподавателя, которому навязали опасный бракованный материал.

— Варн.

— Я, магистр.

— В манеж не лезть. Стоять у десятой контрольной стойки, наблюдать за плетением. К накопителям ближе трех шагов не подходить. Руки держать на виду. Если замечу хоть одну самовольную искру — комендант уведет вас обратно в подвал до конца пары. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — ответила я.

— Работаем.

Студенты начали разбирать позиции.

Я прошла вдоль стены к десятой стойке — массивному бронзовому столбику с кристаллическим навершием, отмечавшему внешний периметр безопасности. Встала, прислонившись плечом к холодному камню. Отсюда просматривался весь зал: широкие арочные входы, пожарные гидранты в нишах, узкие винтовые лестницы, ведущие на галерею второго яруса.

На галерее стояли двое.

Гидеон Орс опирался на перила, заложив пальцы за лацкан бархатного жилета. Лицо ректора было спокойным, почти благодушным, но его серые глаза неотрывно следили за песчаным кругом.

А в трех шагах от него, привалившись спиной к каменной кладке, застыл Кайр Астэр.

Древний дракон снова был в черном. Без оружия, без парадных регалий Совета, в глухой шерстяной куртке. Его черные с серебром волосы были перехвачены на затылке кожаным шнурком. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, словно высеченное из базальта изваяние. Но даже с расстояния в двадцать метров я чувствовала его тяжелое, немигающее присутствие.

Кайр не смотрел на ректора. Он смотрел вниз. На меня.

В центре манежа закипела работа.

Воздух над песком дрогнул. Студент-ритуалист — высокий светловолосый парень с выпускного курса — вытянул руки вперед, формируя пальцами мерцающую сетку силового каркаса. Стоявший рядом с ним молодой дракон с глухим гортанным выдохом раскрыл ладони. Из его кожи брызнуло густое багровое пламя.

Огонь не жег воздух — он втекал в силовой каркас, заполняя ячейки, словно расплавленная медь в форму для отливки. Тонкий, звенящий гул заполнил павильон. Волоски у меня на предплечьях встали дыбом от статического электричества. В нос ударила резкая гарь нагретого металла.

Элира стояла в трех шагах от них, держа руки над раскрытым целительским чемоданом. Ее ладони слабо светились мягким зеленоватым светом. Она считывала пульс пары, готовая в любую секунду перехватить перегрузку сосудов.

— Ровнее подачу, Рихтер! — крикнула магистр Вельс, не вынимая зубочистки. Держи связь на ключицах!

Первая связка отработала чисто. Пламя плавно ушло в медный желоб заземления, оставив на песке черный стеклянистый след.

— Следующие! — скомандовала Равия. — Сорель, остаешься на контроле. Донор — Торен Астэр. Форма — Брент.

К тумбе вышел молодой на вид мужчина лет тридцати, с широким открытым лицом и короткими каштановыми волосами. Торен. Младший родич Кайра. Он весело подмигнул целительнице, стянул с рук перчатки и встал на исходную точку.

Они начали стандартную схему.

Сначала все шло как положено. Студент по имени Брент поднял руки, вычерчивая полукруг. Торен подал пламя — яркое, чистое, золотисто-алое. Огонь послушно лег в направляющие нити. Элира сделала полшага вперед, контролируя резонанс.

И в этот момент геометрия сломалась.

Я не знала теории ритуальной магии. Мой мозг не оперировал формулами потоков и полярностью ядер. Но я десять лет руководила монтажом масштабных сценических конструкций, пиротехнических линий и подвесных систем на стадионах. Я кожей чувствовала, когда трос натягивается с критическим перекосом.

Один из силовых лучей, соединявших руки Торена и накопитель, вдруг неестественно изогнулся.

Он не потек свободно, как положено магическому пламени. Он натянулся струной — тугой, прямой, с тем самым противным белесым оттенком запекшейся соли, от которого вчера в лазарете вспыхнула шелковая лента.

Этот луч шел не к накопителю.

Он бил прямо в грудь Элиры.

Девушка коротко, страшно вскрикнула.

Ее тело резко дернулось вперед, словно невидимый крюк подцепил ее за ворот халата. Руки целительницы судорожно вскинулись, склянки из раскрытого чемодана со звоном брызнули по песку. Зеленое целительское свечение вокруг ее ладоней мгновенно погасло, сменившись мутной синевой.

— Сброс! — заорала магистр Вельс, выплевывая зубочистку и бросаясь к распределительному рычагу у стены. — Торен, гаси огонь! Разрыв цепи!

— Не могу! — задыхаясь, крикнул молодой дракон. Его лицо побелело, челюсти свело судорогой. Пальцы парня были намертво притянуты к силовому контуру, пламя хлестало из его ладоней помимо его воли — темное, багровое, пульсирующее рывками. — Меня не пускает! Руки заклинило!

Медный рычаг аварийного сброса под рукой магистра с сухим скрежетом опустился вниз.

Ничего не произошло.

Заземление не сработало. Накопитель на тумбе взвыл на ультразвуковой ноте, стеклянные трубки побелели от чудовищного внутреннего давления.

Элиру волокло по песку прямо к пылающей тумбе. Ее ноги подкашивались, каблуки чертили борозды, голова запрокинулась назад. Еще две секунды — и нестабильный поток драконьего пламени ударит ей в лицо, выжигая легкие и разнося физическое тело в клочья.

Студенты в панике ринулись к выходам. В проходах началась давка, кто-то упал, закричала девушка. Равия выхватила ритуальный жезл, пытаясь перерубить луч заклинанием, но боевая искра бессильно отскочила от белесой нити, осыпавшись безвредным пеплом.

«Отойди, — шепнул ледяной рассудок. — Стой на месте. Ты под надзором. Вмешаешься — обвинят в диверсии. Пусть преподаватели разбираются».

Это был самый разумный, самый безопасный выбор. Спасти собственную шкуру и остаться чистой перед законом.

Но я видела лицо Элиры.

Она не кричала. Горло девушки перехватило спазмом. Ее расширенные, полные смертного ужаса глаза метнулись по залу, на долю секунды наткнулись на меня — и в этом взгляде не осталось ни злости, ни старых обид. Там было только отчаянное, человеческое: «Помоги».

«К черту правила».

Я сорвалась с места.

Яловые сапоги тяжело впечатались в песок манежа. Три шага. Пять. Плечи подались вперед, тяжелое тело Летиции двигалось с поразительной, пружинистой скоростью. Жар от накопителя ударил в лицо сухой обжигающей волной.

— Варн, назад! — прогремел сверху голос Кайра, но я уже не слушала.

Я врезалась в песчаную полосу рядом с Элирой, едва не сбив ее с ног. Перехватила девушку за плечи, удерживая от падения в огонь.

Ткань ее халата дымилась. Прямо под кожей на ее шее — там, где билась сонная артерия, — я увидела то же самое, что вчера видела на разорванной ленте.

Тугой, темный шов.

Он не был порождением стихии. Это была рукотворная, холодная стяжка, грубо пришитая к человеческим жилам поверх естественного магического контура. Она сжималась с мерным механическим усилием, затягивая живое тело в воронку чужой силы.

Шов дрожал, готовый лопнуть вместе с ее сердцем.

— Элира! — крикнула я, перекрывая вой накопителя. Ветер от пламени хлестал по лицу, выбивая слезы. — Позволь! Скажи: да!

Она задыхалась. Ее пальцы судорожно вцепились в рукав моей куртки, ногти пробили плотное сукно.