Развод не по уставу

Люди поднимают головы. Тишина в комнате становится абсолютной.

— Первое, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — В центре действительно работает ревизионная группа фонда «Опора». Это внеплановый аудит целевого использования гранта. Мои личные финансовые полномочия по распоряжению расчетными счетами на период проверки временно ограничены аудитором. Полномочия попечительского совета части в отношении оперативного управления объектом приостановлены уставом фонда.

Федоров шумно втягивает воздух:

— Марина Сергеевна, а деньги? Нам зарплату закроют? Препараты на следующий курс уже заказаны, поставщик без предоплаты не отгрузит!

— Счета текущего жизнеобеспечения открыты, — отвечаю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Медикаменты, питание, перевязочные материалы и заработная плата медицинского персонала согласованы с руководителем ревизии майором Грановым. Все выплаты пройдут по штатному графику. Никаких задержек по ставкам не будет.

— А уголовное дело? — подает голос пожилая медсестра процедурного кабинета. — Говорят, полковник Орлов…

— Все споры между попечительским советом и дирекцией центра будут разрешаться исключительно в правовом поле, — обрываю я мягко, но так, что продолжать эту тему ни у кого не возникает желания. — Это юридическая процедура, которая не имеет никакого отношения к лечебному процессу. У нас в стационаре сорок восемь человек. Парни лежат здесь не потому, что им интересны фамилии учредителей. Они лежат здесь, чтобы снова научиться ходить, спать без кошмаров и разговаривать со своими женами. Если мы сегодня сорвем график процедур из-за сплетен — мы покажем фонду и гарнизону, что этот центр держался на кабинетных интригах, а не на нашей работе.

Я перевожу взгляд на Федорова, указывая подбородком на белый лист в его руке:

— Никого силой я не удерживаю. Тот, кто считает, что его профессиональное имя пострадает от работы в «Рубеже», может оставить заявление у секретаря прямо сейчас. Я подпишу его без двухнедельной отработки. Но те, кто остается, надевают халаты и идут на свои посты. Приемная комиссия фонда должна видеть работающую клинику, а не испуганный гарнизонный клуб. Вопросы есть?

Люди переглядываются. Лица меняются: растерянность уступает место привычной рабочей собранности. Врачам закрытого городка нужны были не обещания вечной стабильности — им нужен был ясный, спокойный алгоритм действий.

Федоров медленно сминает лист заявления в кулаке, прячет его в карман халата и поднимается:

— В девять тридцать у меня первая группа по вестибулярной гимнастике. Пойду готовить тренажеры.

— Идите, Борис Николаевич, — киваю я. — Яна, за мной. К Костину.

Коридор второго этажа выкрашен в спокойный бледно-зеленый цвет. Здесь обычно царит мягкий полумрак, способствующий снижению сенсорной перегрузки.

Возле двери с табличкой «Кабинет сенсорной интеграции» стоят двое санитаров и молодой дежурный врач. За дверью тихо. Ни криков, ни ударов — лишь глухое, прерывистое, сиплое дыхание человека, зажатого в угол собственной памятью.

— Отойдите от двери, — приказываю я негромко. — И освободите пролет. Никакой толпы.

Санитары послушно отступают к лестнице.

Я подхожу к двери, поворачиваю медную ручку. Заперто изнутри на защелку.

— Андрей, — я говорю негромко, прислонившись лбом к прохладному дереву филенки. Тон ровный, глубокий, без сюсюканья и жалости. — Это Марина Сергеевна. Я одна.

Тишина за дверью на секунду замирает. Затем раздается хриплый, надтреснутый голос:

— Уходите… Не надо со мной возиться. Все равно всех на мороз выкинут. Я слышал радио. Нас в палату для безнадежных в Ростов отправят, под галоперидол.

Двадцать семь лет. Старший лейтенант саперной роты. Контузия тяжелой степени, частичная потеря слуха и классический травматический синдром: потеря контроля над окружающим пространством запускает острую панику. Если сейчас попытаться ломать дверь, его мозг воспримет это как штурм блиндажа.

— Андрей, — говорю я спокойно, не меняя интонации. — Вспомни наше правило. Сначала факты, потом выводы. Ты сейчас где находишься?

Пауза длится секунд десять.

— В центре… — глухо доносится из-за двери.

— Назови три твердых предмета, которые ты видишь перед собой. Прямо сейчас. Вслух.

Слышно, как шуршит ткань форменных брюк по ковролину. Он с трудом поднимает голову:

— Мат синий… Кресло-мешок… Ручка от шкафа.

— Хорошо. Теперь поставь обе ступни на пол. Почувствуй пятки. Сделай вдох через нос на четыре счета. Раз, два, три, четыре. Задержи дыхание.

Я считаю вслух — медленно, мерно, работая собственным голосом как метрономом. На четвертом цикле дыхание за дверью выравнивается, исчезает сиплый свист.

— Защелка на уровне твоего правого плеча, Андрей. Поверни ее против часовой стрелки. Мы не в Ростове. Мы в твоем центре. И завтрак уже привезли.

Металлический щелчок кажется оглушительным. Дверь приоткрывается на узкую щель.

В полумраке комнаты сидит на полу парень — широкий в плечах, стриженный под ноль, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, вцепившихся в край спортивного мата. Глаза дикие, зрачки расширены, майка на груди мокрая от пота.

Я переступаю порог, опускаюсь на корточки в полутора метрах от него — не приближаясь вплотную, не вторгаясь в его безопасную дистанцию.

— Никто никого не закрывает, Костин, — говорю я тихо, глядя ему прямо в зрачки. — Никто никуда тебя не переводит. Твоя группа по стабилометрии стоит в графике на одиннадцать ноль-ноль. Я лично буду вести протокол. Ты готов сорвать мне занятие из-за гарнизонных сплетен?

Парень медленно моргает. Дикий блеск в глазах начинает гаснуть, уступая место стыду и глубокому, выматывающему облегчению.

— Я думал… думал, опять всё… — он шумно выдыхает, опуская голову на колени.

— Ты думал неправильно. Поднимайся. Иди умойся холодной водой и марш на завтрак. У тебя овсянка и печеночный паштет.

Я протягиваю ему руку. Костин медлит секунду, затем крепко, по-мужски сжимает мои пальцы своей мозолистой ладонью и тяжело поднимается на ноги.

Когда мы выходим в коридор, я краем глаза замечаю движение на площадке второго этажа.

Там, прислонившись плечом к арочному проему, стоит Алексей Гранов.

Пальто он снял — остался в темно-сером костюме и тонком черном джемпере с круглым воротом. В руках — тонкая папка с описью. Он не вмешивался. Не пытался помочь, не отдавал распоряжений охране, хотя стоял достаточно близко, чтобы видеть и слышать все до последнего слова. Его холодные серые глаза сейчас смотрят на меня без прежней колючей отстраненности. В них читается сосредоточенная, очень трезвая оценка профессионала, который только что увидел работу механизма в критической точке.

Костин неловко кивает мне, обходит ревизора по широкой дуге и направляется вниз, в столовую.

Мы с Грановым остаемся на площадке одни.

— Неплохая методика купирования, — негромко произносит он, отрываясь от стены. — Без седативных препаратов и без физического удержания.

— Это не методика, майор Гранов. Это люди, — отвечаю я сухо, чувствуя, как от пережитого напряжения мелко ноют мышцы спины. — Люди, которых ваш фонд чуть не оставил без помощи одним росчерком пера на селекторном совещании.

Гранов чуть заметно усмехается одними уголками губ:

— Фонд действует по регламенту, Марина Сергеевна. Но регламент, как выясняется, иногда дает сбои при столкновении с реальностью. Ваша группа отработала утро идеально. Ни один пациент не покинул стационар, пресса у ворот осталась без сенсации. Евгения Павловна Миронова получила доклад: оснований для экстренной эвакуации контингента нет.

— Я рада, что мы не испортили вам статистику, — я делаю шаг к лестнице, но его голос заставляет меня остановиться.

— Список, — произносит он.

Я поворачиваюсь.

— Вы обещали реестр документов, подписанных вами лично без проверки приложений, — напоминает он, подходя ближе. Дистанция сокращается до двух шагов. От него слабо пахнет хорошим табаком, холодным осенним ветром и типографской бумагой. — До полудня понедельника. Время вышло. Полковник Орлов, к слову, звонил в секретариат фонда полчаса назад. Интересовался, подписали ли вы мировое соглашение.

— Не подписала. И не подпишу.

Я достаю из кармана платья плотный бумажный конверт, в который перед утренней планеркой сложила выписки из своих ежедневников:

— Здесь восемь договоров за последний год. Даты, суммы, наименования фирм. На трех из них — моя реальная подпись на титульных листах без спецификаций. Я отметила их красным карандашом. Пять остальных договоров я не видела, но они проходили через бухгалтерию под моим именем.

Гранов берет конверт. Его пальцы на секунду задевают мои — сухие, теплые, очень твердые. Легкое, едва уловимое электричество контакта обжигает кожу, но он тут же убирает руку, раскрывая клапан.

Он пробегает глазами по первому листу, хмурится, и вертикальная складка между его бровей становится глубже.

— Марина Сергеевна, пройдемте в кабинет методической службы, — тон его голоса меняется мгновенно. Исчезает светская ирония, появляется тот самый глухой армейский металл, который я слышала в его разговоре с мужем. — Разговор не для коридора.

В тесной комнате ревизионной группы на столе разложены финансовые выгрузки за третий квартал. Денис Корнеев сидит перед двумя экранами, методично сверяя банковские транзакции с товарными накладными.

Гранов подходит к столу, отодвигает стул и жестом предлагает мне сесть. Сам остается стоять, опираясь кулаками на полированное дерево.

— Денис, открой проводку по договору номер девяносто один, — командует он помощнику.

Корнеев щелкает клавишами:

— Готово. Поставка специализированного энтерального питания для спинальных больных. Сумма — шесть миллионов восемьсот тысяч рублей. Подрядчик — общество «ФармРезерв-Волга».

— Смотрите, Марина Сергеевна, — Гранов пододвигает ко мне лист банковской выписки.

Его палец ложится на две параллельные строчки, датированные концом августа:

— Вот платежное поручение номер четыреста двенадцать. Шесть миллионов восемьсот тысяч. Списание со специального счета гранта. Назначение платежа: оплата по договору девяносто один, приложение один. Подписано вашей личной электронной подписью двадцать четвертого августа в десять утра. Вы помните этот контракт?

Я вглядываюсь в цифры:

— Помню. Это детское и белковое питание. Партия пришла в срок, накладные на складе, пациенты его получают. Я подписывала этот счет лично.

— Я знаю, что получали, — Гранов переставляет палец на строчку ниже. — А вот платежное поручение номер четыреста шестнадцать. Через три дня, двадцать седьмого августа. Сумма — ровно шесть миллионов восемьсот тысяч рублей. Назначение платежа: повторное исполнение обязательств по договору девяносто один в связи с уточнением реквизитов получателя. Получатель — общество с ограниченной ответственностью «Северный Альянс», город Нижний Новгород.

В комнате становится тихо. Слышно только, как за окном нудно стучит по жестяному отливу дождь.

— Деньги ушли со счета гранта дважды, — говорит Гранов очень тихо, глядя мне прямо в лицо. — Первый платеж закрыл реальную поставку реальному заводу. Второй платеж ушел на подставную контору в Нижнем. И эта вторая проводка подписана не дубликатом и не сторонним ключом. Она подписана вашим личным сертификатом, Марина Сергеевна. В тот день, когда вы вели прием здесь, в городке.

Земля под ногами снова дает трещину.

Шесть миллионов восемьсот тысяч. Украденные прямо с лечебного счета.

— Я не подписывала второй платеж, — мой голос звучит глухо. — Этого не может быть.

— По техническому логу операция подтверждена разовым кодом из смс-сообщения, отправленного на ваш финансовый номер, — Гранов выпрямляется, скрещивая руки на груди. — Полковник Орлов подготовил для вас не просто почетную отставку, Марина Сергеевна. Он заложил под вас фугас, который взорвет любую экспертизу. И если мы не найдем, кто держал в руках ваш телефон двадцать седьмого августа, через сорок восемь часов вы будете давать показания следователю по особо важным делам.

Он замолкает, глядя на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Впервые за эти дни мне кажется, что в его взгляде нет сомнения в моей порядочности как врача. Но цена этой порядочности только что выросла вдвое.

Глава 6

Марина

К вечеру четвертого дня сырой туман над гарнизоном оседает на асфальт скользкой, маслянистой пленкой. В окнах пятиэтажек офицерского городка зажигается тусклый желтый свет. Из кухонных форточек тянет жареным луком, дешевым табаком и уютом чужих, нераспавшихся семей.

Я поднимаюсь на третий этаж, держась за холодные металлические перила. Тело гудит от глухой, свинцовой усталости. За спиной — бесконечные сутки в центре, напряженные взгляды врачей, опечатанный сейф в моем кабинете и шесть миллионов восемьсот тысяч рублей, которые кто-то увел с лечебного счета по смс-сообщению, пришедшему на мой финансовый номер. Гранов прав: подо мной заложили не мину — подо мной вырыли котлован. И теперь каждый шаг по этому гарнизону отдается глухим гулом готовой рухнуть пустоты.

Ключ в замке входной двери поворачивается легко.

В прихожей горит свет. Возле высокой обувной полки стоит раскрытая армейская сумка Артёма — темно-зеленый брезент с черными ручками. Внутри аккуратными стопками уже уложены форменные рубашки кадетского корпуса, спортивный костюм, шерстяные носки и подшитые белые подворотнички.

Сын стоит в коридоре перед зеркалом, застегивая пуговицы повседневного камуфляжного кителя. Ему шестнадцать, но за последний год он вытянулся так резко, что широкие плечи кажутся угловатыми, а на запястьях рукава едва достают до косточек. В профиле — та же тяжелая отцовская челюсть, те же темные, глубоко посаженные глаза. Только губы сейчас сжаты в тонкую, побелевшую нитку.

Услышав щелчок замка, он не вздрагивает. Медленно опускает руки, поворачивается ко мне. В его взгляде нет детской растерянности первой ночи. Там стоит холодная, колючая, заученная враждебность.

— Здравствуй, Тёма, — я снимаю пальто, вешаю его на деревянные плечики. Пальцы ноют от сырости.

— Здравствуй, — голос у него глухой, словно простуженный. Он переводит взгляд на сумку у ног. — Я за зимними вещами зашел. И берцы вторые заберу. Отец сказал, на выходные поедем на полигон под Лугу, постреляем.

Я прохожу на кухню, включаю чайник. На кухонном столе идеальный порядок — Артём всегда убирал за собой, армейская дисциплина въелась в него с начальной школы. Только в воздухе висит застарелый запах его одеколона и чужого присутствия.

— Чай будешь? — спрашиваю я, доставая две чашки. — Есть сушки и сыр.

— Не буду, — он остается стоять в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку. Руки засунуты в карманы форменных брюк. Поза оборонительная, жесткая. — Я через двадцать минут ухожу. Отец машину пришлет.

Я наливаю себе кипяток. Пар поднимается к лицу, согревая кожу, но внутри ничего не оттаивает. Я сажусь на табурет, кладу ладони на горячую керамику чашки:

— Как в корпусе? К контрольной по физике готов?

Артём издает короткий, злой звук — не то смешок, не то стон. Лицо его кривится, в темных глазах вспыхивает накопленная за эти дни горечь:

— Какая физика, мам?! Ты серьезно сейчас про физику спрашиваешь?!

Он делает шаг в глубь кухни, останавливаясь у стола. Кулаки в карманах натягивают ткань брюк:

— Ты знаешь, о чем сегодня говорили на большой перемене в курилке? Все офицерские пацаны! Майоровские, подполковничьи! Они мне прямо в лицо спросили, правда ли, что моя мать ворует деньги из центра, а когда отец попытался навести порядок, устроила истерику и подала на развод, чтобы забрать квартиру!

На секунду кухня становится слишком тихой.

Я не отвожу взгляда. Сердце делает глухой толчок и замирает. Дышать ровно. Не повышать голос. Не спорить с его болью. Для подростка его круга позор среди сверстников — это абсолютная, окончательная катастрофа, перечеркивающая будущее.

— Тёма, садись, пожалуйста, — говорю я тихо.

— Да не буду я садиться! — он срывается на крик, и в его голосе пробиваются мальчишеские, ломкие ноты. — Почему ты молчишь?! Скажи, что это неправда! Скажи, что отец всё выдумал! Но ты же не скажешь! Ты же сама вчера на сцене заявила, что тебя выгоняют! Ты опозорила его перед всей частью! Ему на следующий год генерала должны были дать, перевод в Москву, в управление! А теперь его в штабе округа косоглазят из-за твоих амбиций!

— Твой отец сам подал иск о разводе, Артём, — произношу я, глядя ему прямо в зрачки. Голос звучит ровно, с той предельной ясностью, которая отсекает любые манипуляции. — До юбилея. Утром. Документы лежали в канцелярии суда в девять ноль-ноль. Он решил уйти задолго до того, как вышел к микрофону.

Артём дергает подбородком, словно от пощечины:

— Он ушел, потому что с тобой жить невозможно! Он пятнадцать лет терпел твои методички, твоих контуженых, твои ночные дежурства! Он для нас всё выбивал — этот центр, квартиру, мою квоту в училище! А ты… ты даже сейчас думаешь только о себе! Отец сказал, что предлагал тебе миром разойтись. Оставить всё как есть, отдать руководство фонду, пока проверка не началась. Зачем ты полезла в бутылку? Зачем ты пошла против него?!

Он дышит тяжело, грудь ходит ходуном под камуфляжем.

В его словах нет ничего своего — это выверенная, плотная, до последнего акцента отточенная речь Виктора. Полковник умеет работать с личным составом, а шестнадцатилетний сын для него — такой же объект уставного построения. Виктор дал ему понятную, спасительную картину мира: благородный отец-командир, страдающий за семью, и эгоистичная мать, разрушающая жизнь близких из женской гордыни.

Если я сейчас достану из сумки выписку с банковскими проводками на Нижний Новгород, если покажу контракт номер сто сорок восемь и расскажу, как отец использовал мой закрытый ключ, пока я спасала Самойлова, я убью образ отца. Но сделаю ли я легче сыну? Нет. Он просто решит, что мать пытается утопить отца в грязи. Мальчишка не должен быть арбитром на родительском судилище.

Я делаю глоток чая. Горячая вода обжигает пересохшее горло.

— Артём, послушай меня очень внимательно, — говорю я, опуская чашку на блюдце. Взгляд мой спокоен, но в нем нет прежней материнской мягкости, готовой сгладить любой угол. Это разговор двух взрослых людей. — Я совершила много ошибок. Очень много. Я подписывала бумаги, которые не должна была подписывать. Я слишком долго закрывала глаза на то, как устроен наш дом и на чьих компромиссах держится карьера твоего отца. За каждую свою ошибку я отвечу перед комиссией и перед законом сама. Лично. Ни на кого не сваливая.

Он замирает, сбитый с толку тем, что я не оправдываюсь и не нападаю в ответ.

— Но лгать я больше не буду, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — Ни ради твоего спокойствия, ни ради погон твоего отца. Если я сейчас подпишу бумагу о том, что добровольно отдала центр и бросила работу, я предам людей, которые поверили мне. Я предам саму себя. И тебя я научу тому, что перед силой и погонами нужно всегда опускать голову и врать. Ты этого от меня хочешь?

Артём бледнеет. Желваки на его скулах напрягаются точь-в-точь как у Виктора.

— Ты просто упрямая, — шепчет он с глухой ненавистью. — Ты всегда такой была. Если тебе в голову что-то втемяшилось — тебе плевать, кто рядом разобьется.

— Ты имеешь право так думать, — я не повышаю голоса. — Ты имеешь право злиться на меня сколько угодно. Но выбирать между мной и отцом я тебя не заставляю. Он твой отец. Он любит тебя, и это навсегда. Но в наши служебные и финансовые дела я тебя втягивать не позволю. И ему не позволю делать из тебя рычаг.

В прихожей коротко, противно звонит домофон. Два зуммера — условный сигнал водителя из комендатуры.

Артём вздрагивает, резко отворачивается и идет в коридор.

Я выхожу следом. Он рывком застегивает молнию на брезентовой сумке, подхватывает ее за ремень, забрасывая на плечо. Движения резкие, дерганые. Он натягивает форменную куртку, не глядя на меня.

— Я буду жить у отца в гостинице, — бросает он, взявшись за дверную ручку. — До конца четверти. Пока всё это… не кончится.

— Хорошо, — спокойно отвечаю я, хотя в груди словно проворачивается тупое лезвие. — Ключи от квартиры у тебя есть. Деньги на проезд и обеды на карточке. Если понадобится помощь по учебе — звони в любое время.

Он замирает на пороге на секунду. Спина напряжена, голова опущена. Кажется, он ждет, что я заплачу, брошусь к нему, стану умолять остаться. Скажу те самые слова, которые вернут его в детство, где мама всегда уступает, лишь бы в доме не кричали.

Я стою молча, глядя ему в затылок. Руки опущены вдоль тела. Прямая спина. Граница.

Артём толкает дверь и выходит на лестничную клетку. Тяжелые шаги его форменных ботинок быстро удаляются вниз по пролетам. Внизу хлопает подъездная дверь. За окном урчит мотор уазика, взвизгивают шины по мокрому асфальту и стихают.

Квартира захлопывается тишиной.

Я закрываю входную дверь на два оборота. Прислоняюсь затылком к прохладному дерматину обивки и закрываю глаза.

Дышать. Раз, два, три, четыре. Задержка. Выдох.

Никаких слез. Слез нет. Есть только пустота, острая и чистая, как морозный воздух.

Я медленно прохожу по квартире. В комнате Артёма на кровати остался лежать смятый шерстяной плед. На письменном столе — стопка учебников по тактике и огневой подготовке, раскрытая тетрадь с графиками баллистики. В шкафу пусто на нижней полке, где стояли его кроссовки.

В спальне шкаф Виктора приоткрыт. Вешалки сиротливо сдвинуты вправо — парадного мундира нет, полевой формы нет. Остались только гражданские рубашки, которые он почти не носил, и старый кожаный ремень с потускневшей пряжкой.

Пятнадцать лет жизни уместились в две вывезенные сумки и стопку пустых вешалок.

Я прохожу на кухню, открываю кран, ополаскиваю остывшую чашку. Вода ледяная, ломит суставы. Я вытираю руки полотенцем, подхожу к окну. На улице окончательно стемнело. Фонари у КПП светят сквозь туман размытыми желтыми пятнами.

Телефон на кухонном столе вибрирует. Длинный, тяжелый гудок.

Я беру трубку. На экране высвечивается имя: Виктор.

Я провожу пальцем по экрану, подношу телефон к уху, не говоря ни слова:

— Да.

В трубке слышен тихий шум автомобильного салона и ровное, глубокое дыхание мужа. Интонация Виктора привычно выверена — ни раздражения, ни злости, только весомая, отеческая забота человека, уверенного в абсолютном превосходстве своей позиции:

— Марина, Артём у меня. Парень на взводе. Ты видела его лицо? Ты понимаешь, что ты ломаешь пацану психику прямо перед выпуском?

— Артём взрослый человек, Виктор. И он видит ровно то, что происходит.

— Он видит, как его мать уничтожает семью из-за уязвленного самолюбия, — чеканит он негромко. — У него на следующей неделе медкомиссия и предварительное согласование в округе. Ты хочешь, чтобы сыну полковника Орлова на собеседовании задавали вопросы про уголовное дело по гранту? Ты об этом подумала?

Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, прямая линия плеч.

— Я подумала обо всем, Виктор. И поэтому повторяю: перестань прятаться за сына. Ты подал на развод сам. Ты завел чужих людей в мои счета. И ты пытаешься выставить меня воровкой, чтобы прикрыть свои махинации с закупками. С Артёмом мы разберемся без твоих политруковских приемов.

Виктор молчит секунды три. Когда он снова заговаривает, в его баритоне исчезают последние ноты заботы. Проступает чистый, холодный металл армейского приказа:

— Значит, договариваться по-хорошему ты отказываешься. Твое право. Но время уговоров закончилось, Марина. Сорок восемь часов истекли.

Он делает короткую паузу, давая мне прочувствовать тяжесть следующих слов:

— Завтра в десять ноль-ноль я собираю внеочередное заседание попечительского совета центра. Повестка дня — твое официальное отстранение от должности исполнительного директора в связи с выявленными финансовыми нарушениями и передача всех дел Ксении Радиной. Голоса у меня есть. Протокол подготовлен. Завтра в полдень твой пропуск будет аннулирован на всех КПП гарнизона.

— Попечительский совет не имеет права единолично отстранять директора без решения общего собрания учредителей и согласования фонда «Опора», — ровно напоминаю я.

Виктор коротко, сухо усмехается в трубку:

— Ты забыла, где находишься, Марина. Это закрытый военный городок. Здесь закон — это приказ начальника гарнизона. А фонд… твоему майору Гранову завтра тоже укажут его место. Спокойной ночи. Готовь личные вещи к выселению из служебной квартиры.

Короткие гудки бьют в ухо сухим треском.

Я медленно опускаю телефон на стол.

Завтра в десять ноль-ноль. Значит, он идет ва-банк. Не дожидаясь окончания семидесяти двух часов проверки Гранова, не боясь огласки, пытаясь продавить совет силовым гарнизонным ресурсом.