Обменный курс душ

Таисия Логовская

Обменный курс душ

Глава 1

Тая

Некроз не мог так выглядеть – и уж точно не мог пахнуть пеплом.

Тая держала иглодержатель над краем раны, и пальцы на секунду замерли: ткань в раскрытой грудной клетке серела ровно, выжженно, без привычной живой неоднородности. Не гниль. Не инфекция. Сухой, холодный запах – как после короткого замыкания, когда в щитке плавится пластик, и воздух становится горьким.

– Давление падает, – сказала анестезистка.

Тая не подняла головы. Вдох – захват. Выдох – прокол. Нить ложилась ровно, узлы затягивались без лишнего натяжения. Работало то, что остаётся у хирурга, когда внутри всё вычищено до протокола.

Игла упёрлась в плоть и прошла с усилием – не так, как нужно. Под пальцами вена казалась плотнее, словно в её стенку влили тонкий воск.

На мониторе плясали цифры. И рядом – поверх них, на долю секунды – мелькнуло чужое: тонкая строка, не из интерфейса, и одно слово, которое не относилось ни к кардиограмме, ни к давлению.

Контур.

Потом всё вернулось: цифры, линии, ровный писк аппаратов. Обычная операционная. Обычная реальность. Только запах пепла оставался.

– Это точно не… – начала медсестра и осеклась.

Тая услышала сбившееся дыхание сбоку. Люди в этой комнате привыкли к крови, к смерти, к поломкам. К тому, что «бывает». Но не к тому, что не укладывается ни в один учебник.

– Не смотрим на цвет. Работаем, – бросила Тая. – Отсос. Салфетки.

Пациента привезли «скорой» из какого-то подвала. Без документов, без телефона – только раздавленный корпус и осколки стекла. В истории болезни – несколько строк дежурного: «Некроз неизвестной природы. Консервативно без эффекта. Септические маркёры нарастают». Подпись – и пустота.

Заведующий сказал по телефону слово «последний». Последний шанс, последняя надежда, последняя операция на сегодня. Это слово цеплялось к коже хуже перчаток после десяти часов в операционной.

Тая ненавидела его.

Она перешла на сосудистый пучок. Металл зажима лёг в ладонь привычно, холодно, правильно. Тая поднесла его к краю некроза – и услышала короткий треск, как статическое электричество. Не от аппарата. Изнутри.

Медсестра едва заметно отдёрнула руку.

– Зажим держи, – спокойно сказала Тая. – Не дергайся.

Она продолжила шить. Шов ложился идеально. Поле было сухим – слишком сухим для такого объёма. Организм будто уже сдался и просто тянул время.

– Ритм нестабильный, – сказала анестезистка.

Линия на мониторе дёрнулась. Потом снова. Потом – хаос. И вдруг – прямота, выровненная, как по линейке.

– Асистолия.

Вкус металла поднялся к горлу. Тая отложила иглодержатель.

– Адреналин. Компрессии. Готовим разряд, – сказала она.

Ассистент встал правильно, руки на грудной клетке пошли в темп. Дефибриллятор щёлкнул, как дверной замок. Разряд выгнул тело на столе. На мониторе – пусто.

– Ещё.

Разряд. И снова.

Аппараты замолчали на долю секунды между писками, и в тишине стало слышно, как капает раствор в системе – редкими, холодными каплями.

– Сколько времени? – спросила Тая.

– Двенадцать минут.

Она проверила то, что проверяется всегда: доступы, линии, проходимость. Ничего не выпадало из логики. Всё было под контролем. Кроме того, что делало эту логику бесполезной.

На мониторе снова мелькнули чужие знаки – короткой вспышкой, как сбой. И снова исчезли. Контур. Ни к чему не привязанное слово, прилепившееся к реанимации, как клеймо.

– Продолжаем, – сказала Тая.

Не «почему». «Почему» не существовало. Только «что ещё можно сделать».

– Двадцать минут, – произнесла анестезистка позже, тише.

Тая посмотрела на линию на мониторе. На лицо мужчины. На край раны. Всё было выстроено в голове по схеме – и всё равно рушилось.

– Последний разряд, – сказала Тая.

Щёлкнуло. Тело дёрнулось. Пустота осталась пустотой.

Тая коротко кивнула.

– Всё. Фиксируем время.

Ассистенты остановились. Медсестра потянулась за простынёй. В операционной стало слишком светло и слишком тихо, будто воздух выжали из помещения.

Тая сняла перчатки, опустила их в таз. Пальцы дрожали мелко – не от слабости, от накопленного напряжения, которое держалось в мышцах на одном честном слове.

Она сделала шаг назад – и услышала вдох.

Хриплый, сухой, как через узкую щель.

– Есть ритм! – сорвалось у кого-то.

Линия на мониторе дёрнулась, выдала несколько зубцов. Тая уже была рядом. Это возвращение не походило на чудо. Оно походило на сбой.

Веки мужчины дрогнули. Глаза приоткрылись. Радужка была мутной, но цвет пробился – светлый, холодный, как лёд на грязной воде. И ещё одна деталь, резкая, ненужная для спасения, но цепляющаяся за взгляд: тонкий шрам, как нить, пересекал левую бровь.

Он пытался говорить. Губы едва шевельнулись.

– Не… – выдавил он.

Тая наклонилась ближе.

– Молчите. Кто вы? Кого искать?

Его пальцы – тонкие, серые, с прожилками – неожиданно цепко ухватили край её халата. Сила была короткая, как вспышка, но хватка – железная.

Он дёрнул её ближе и сунул что-то в ладонь.

Металл. Тёплый. Тяжёлый.

Медальон в форме сердца – не ювелирная безделушка. На поверхности – тонкий узор, похожий на сосудистую сетку, только слишком правильный. Между линиями виднелась выемка, как острый зубец.

Мужчина выдохнул, стараясь не терять воздух на лишнее:

– Там… некому лечить…

Голос был почти без звука. И всё равно фраза легла в голову так, будто её вдавили.

Он сглотнул. На секунду взгляд стал яснее, чем мог у умирающего.

– Совет… – прошептал он и не договорил.

Линия на мониторе снова поползла к пустоте. Ритм рассыпался. Глаза мужчины задержались на ней ещё на секунду – и погасли.

Тая проверила сонную артерию. Ноль.

– Возобновляем? – спросила анестезистка.

Тая посмотрела на часы. Потом – на медальон в своей ладони. Металл оставался тёплым.

– Нет, – сказала она. – Фиксируйте время.

Когда тело увезли, началась рутина, которую никто не считает драмой: бумага, подписи, отчёт. Тая мыла руки долго, пока кожа не стала розовой и сухой, а запах пепла всё равно не уходил.

Её остановили у раздевалки. Не медики. Женщина с папкой и мужчина в сером костюме – без халатов, без бейджей.

– Таисия Сергеевна? – спросила женщина.

Тая кивнула.

– Внутренний контроль. Подпишите, пожалуйста, – женщина раскрыла папку. – О неразглашении по поводу пациента без установленной личности.

Лист был короткий. В нём не было «некроза», не было «пепла», не было «сбоя». Только сухая формулировка и строчка для подписи.

– Это обязательно? – спросила Тая.

– Да, – ответил мужчина. – Это защита клиники. И ваша.

Он говорил спокойно, но в спокойствии было давление. Не просьба. Указание.

Тая поставила подпись. Ровно. Как шов.

– Главврач ждёт вас, – сказала женщина, закрывая папку.

В кабинете главврача пахло кофе и бумагой. Он стоял у окна, спиной к двери, будто собирал себя по частям.

– Таисия, – сказал он. – В отпуск.

– Сейчас? – спросила Тая.

– Сейчас. Я оформил.

Он протянул бумагу. «Отпуск по состоянию здоровья». Законная версия происходящего.

Тая взяла лист, сложила и убрала в карман.

– Я не ошиблась, – сказала она.

– Я знаю, – ответил главврач. – В этом и проблема. Ты держишься, пока держится тело. Потом оно сдаёт без предупреждения.

Тая не стала спорить. Слова были лишними. Её внутри уже шёл тот же процесс, что в операционной: отсекалось всё, что мешает двигаться дальше.

– Домой. Спи. Ешь нормально. И не отвечай на звонки, – добавил он. – Оставь этот случай здесь.

Тая кивнула.

Дом встретил тишиной. Квартира была чистой и ровной, как палата после выписки. Тая бросила сумку у двери, сняла куртку, прошла на кухню – и остановилась, потому что в кармане ощутимо тянуло вниз.

Медальон.

Он лежал в ладони тяжело, как чужое сердце. Металл был тёплым сам по себе – не от руки. Узоры на поверхности уходили вглубь, как сеть сосудов на снимке, только идеальная, без хаоса.

Тая повернула медальон и провела пальцем по выемке на краю. Кожа кольнулась. Капля крови выступила быстро, густо.

Металл дрогнул. Тепло усилилось так, что ладонь отдёрнулась сама.

На секунду перед глазами вспыхнула картинка – резкая, короткая, без звука: каменный потолок, дрожащий свет факела, тёмный силуэт. И глаза – тускло-золотые, почти одинаковые с теплом медальона. Левую бровь пересекала тонкая линия шрама.

Видение исчезло. Тая стояла на кухне с каплей крови на пальце и чужой тяжестью на ладони.

Она зажала прокол салфеткой. Пульс бился в запястье. И одновременно – в медальоне, как отклик: ровный, навязчивый, не совпадающий с её ритмом на долю секунды. Словно рядом билось ещё одно сердце.

Телефон зазвонил один раз. Экран высветил: «Отделение».

Тая не взяла. Звонок оборвался, оставив после себя тишину плотнее прежней.

Свет на кухне мигнул.

Запах чистого дома сменился запахом гари – резким, пластмассовым. В стене коротко затрещало.

Тая шагнула к коридору – к щитку. Второй шаг оказался неправильным: пол ушёл вниз, желудок подняло тяжестью, как на лифте, который сорвался на один пролёт. Рука потянулась к столу – и встретила пустоту.

Воздух стал холоднее. Холод был чужой, сырой. Он пах мокрым железом и чем-то зелёным, хвойным.

Медальон на груди стал горячим – цепочка потяжелела, врезалась в кожу у ключицы. Тая попыталась сорвать её через голову, но пальцы скользнули по металлу, и дыхание сбилось.

Кухня растянулась, потеряла углы. Свет погас.

Мир сложился внутрь, как операционный экран, выключенный одним щелчком.

Холодная поверхность прижала лопатки. Воздух ударил в лицо сыростью и дымом. Где-то рядом трещал живой огонь.

Тая открыла глаза.

Над ней был потолок – высокий, каменный, с тенью от резных балок. Свет дрожал, как от факелов. За стеной звучали голоса – резкие, чужие. Слова не складывались в смысл; интонации давили, как команда.

Медальон лежал на груди тяжело, тёплый, пульсирующий. Тая попыталась приподняться – и в боку отозвалась короткая боль, как после резкого подъёма с операционного стула. Тело было её, но всё вокруг – нет.

Внутри черепа, ровно и без паузы, прозвучал голос:

– Синхронизация завершена.

За дверью щёлкнул замок. Шаги приблизились – быстрые, уверенные. Ручка дёрнулась.

Глава 2

Тая

Утро началось с холода.

Камень под лопатками за ночь успел выстудить мышцы, и когда Тая открыла глаза, тело отозвалось тупой ломотой, как после дежурства на ногах и сна на жестком диване. Над головой висел высокий потолок с резными балками; по щели между ними медленно ползла полоска серого света. Не её потолок. Не её воздух.

Пахло дымом, мокрым железом и чем-то травяным – горьким, как полынь.

Тая поднялась рывком и тут же уткнулась ладонью в грудь: медальон в форме сердца лежал тяжело, тёплый, как живой. Цепочка была на месте. Запястья – свободны. Никаких кандалов, никаких цепей. Только тонкие следы на коже, как от вчерашнего браслета, который сняли в спешке.

Вчера.

В памяти вспыхнуло: щёлкнул замок, в комнату вошёл холодный воздух и чужие голоса, которые так и не стали словами. Потом – темнота, плотная, как наркоз. Ни удара, ни падения. Просто выключили.

Тая села на край кровати. Постель была странная: матрас набит чем-то шуршащим, простыня грубая, пахла мятой и дымом. В углу комнаты стоял высокий кувшин, рядом – миска и полотенце. На стене – тусклая сеть линий, похожих на вены под кожей камня; они светились едва-едва, но свет был не от окна.

Тая встала. Ноги были легче, чем у неё. Шаг – длиннее. Центр тяжести сместился выше. Она дошла до двери, проверила защёлку: обычный крючок. Не заперто.

В животе поднялась тяжёлая пустота. Руки вспотели. Дыхание сбилось на полудвижении.

Тая посмотрела на свои ладони. Тонкие пальцы. Ухоженные ногти. На правом запястье – маленькая родинка, которой у неё не было. Кожа – другая, мягче.

Она пошла в ванную.

Зеркало висело над каменной раковиной. Стекло было старое, с тонкими потемневшими прожилками по краю. Отражение дрожало от сквозняка.

Тая уставилась в лицо напротив – и не нашла себя.

Высокие скулы. Рот тоньше. Брови гуще. Волосы тёмные, мокрые, прилипли к шее. Взгляд – чужой и слишком живой для того, что происходило.

Пальцы легли на щёку. Кожа под ними была тёплой, упругой, не её.

Воздух в груди стал редким. Сердце ударило быстрее, потом ещё быстрее. Тая упёрлась обеими руками в край раковины. Камень был холодный и шероховатый, с мелкими царапинами. Не фаянс. Не акрил. Не «ремонт за выходные».

Она считала вдохи. На пятом вдохе грудная клетка перестала рваться вверх, на десятом – пальцы перестали дрожать.

Работа.

Её мозг умел включаться по команде. Не героизм. Выживание.

Тая перевела взгляд с лица на детали: зрачки одинаковые, реакция на свет есть. Кожа без сыпи. Язык влажный. Руки без тремора – только мелкая дрожь от выброса адреналина. Значит, сейчас можно думать.

Она наклонилась к кувшину. Воды из крана не было – только тяжёлая керамика. Тая плеснула в ладони. Вода оказалась ледяной, как из погреба. Холод ожёг лицо и прошёл под кожу, к зубам. Она вытерлась полотенцем – грубым, пахнущим травами. На крючке у двери висела форма: тёмная ткань, светлая рубашка, ленты. И – цепочка медальона на груди отражения, как якорь, за который можно держаться.

Тая коснулась медальона. Металл был тёплым сам по себе. Под пальцами – тонкий узор, похожий на сосудистую сеть.

За стеной скрипнула доска. Потом – быстрые шаги и голос.

Голос говорил много и плавно, но смысл не появлялся. Только поток звуков, которые не цеплялись ни за один знакомый корень. В висках сразу стянуло тугой лентой. Боль распирала череп медленно, вязко, как густой сироп.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стояла девушка в светлом платье и короткой накидке. Волосы собраны в два тугих жгута. Она смотрела на Таю так, будто входить сюда было её правом.

Девушка заговорила снова – быстро, требовательно.

Слова превратились в белый шум. Боль в висках усилилась, потянула к затылку. Тая подняла ладони – жест «пауза». Потом показала на себя, на зеркало, на рот: «не понимаю». Пальцы дрожали.

Девушка нахмурилась, сказала что-то ещё короче и резче. И тут медальон на груди раскалился.

Кожа под металлом дёрнулась, как от ожога. Тая резко вдохнула, пальцы сами сжали цепочку.

Внутри головы щёлкнуло – как если бы закрыли клапан.

Белый шум исчез.

– Мирана, ты что творишь? Ты меня пугаешь. Ты… ты в порядке? – сказала девушка уже понятными словами.

Тая выдохнула. Медальон оставался горячим, но перестал жечь.

– Я… – голос вышел чуть выше её привычного, и в нём слышался чужой акцент. – Я… да. Голова. Вода холодная.

Фраза получилась деревянной, но смысл дошёл.

Девушка прищурилась.

– Ты говоришь, как первокурсница из дальних земель. – Она шагнула ближе, внимательно глядя в лицо. – Ты точно не больна?

Имя всплыло само: Тиана. Соседка.

Тая кивнула.

– Ты… кто? – спросила она, проверяя, как язык слушается.

Тиана фыркнула.

– Кто я? Я Тиана. Твоя соседка. Которая вчера вытащила тебя из библиотеки в два ночи, потому что ты снова пыталась выучить всё за одну ночь. – Она склонилась ближе. – Слушай. Вчера ночью было странно. Ты не выходила. И сегодня утром ты… другая.

Тая отметила «вчера ночью» и «не выходила». Значит, Мирана была здесь до неё. И кто-то приходил.

– Где я? – спросила Тая.

– В общежитии Академии, – ответила Тиана так, будто вопрос был издевательством. – Ты вообще помнишь, что сегодня контроль по защите? Магистр Вейл тебя размажет, если снова опоздаешь.

Академия. Слово легло в голову тяжёлым фактом, без объяснений.

Тая натянула форму на себя. Ткань была плотная, тёплая. Рубашка пахла мятой и дымом. Она привыкла к хлопку, к гладкости, к тому, что вещи не царапают кожу. Здесь всё было грубее.

– Идём, – сказала Тиана, схватила Таю за рукав и потянула в коридор.

Коридор оказался узким и каменным. Окна – высокие, со стеклом мутным, как в старом подъезде. По стенам тянулись светящиеся линии – тонкие, как вены под кожей камня. Когда мимо проходили студенты, линии вспыхивали ярче, словно откликаясь на шаги.

В воздухе пахло влажным камнем и чем-то ещё – горьким и сладким одновременно. Запах заклинаний, которые кто-то произносил этажом выше. Где-то за стеной тянулся низкий гул, будто под зданием работал огромный механизм. Или билось сердце.

Студенты шли навстречу – в форме, с книгами, с сумками. Кто-то нёс стеклянный шар, внутри которого ворочался дым. У кого-то на пальцах оставались белые следы, как от мела, только мерцающие. Смотрели на Таю мельком, кивали Тиане, шептались.

Слова складывались в смысл медленно, с усилием, будто язык приходилось вытаскивать из густой воды.

Тая держала плечи ровно. Ладони снова вспотели. Пульс бился чаще, чем нужно. Она проверила дыхание: ровное. Значит, можно идти дальше.

На перекрёстке коридоров Тиану остановила знакомая. Она повернулась отвечать – и на секунду отпустила рукав.

Слева, у лестницы, раздался сиплый звук, как если бы воздух пытались втянуть через мокрую ткань.

Тая повернула голову и увидела парня лет семнадцати. Лицо серело. Руки судорожно тянулись к шее. Рот раскрывался широко, но воздух не проходил. Губы стали синеватыми.

Стридор. Цианоз. Счёт пошёл.

Тая бросилась к нему.

– Отойдите! – сказала она громко, и голос прозвучал твёрже, чем дрожь в пальцах.

Кто-то ахнул. Кто-то замер. Парень шатнулся, опёрся о стену.

Тая подняла его подбородок, выставила голову прямо. Пальцы нашли ориентиры: щитовидный хрящ, перстневидный, мягкая ямка между ними. Кожа была горячая и влажная.

– Смотри на меня, – сказала Тая коротко.

Глаза парня были расширены, взгляд рвался, как у животного, которое ловит воздух.

Инструментов не было. Набора – тоже. Вокруг – толпа, и у толпы был ступор.

Тая заметила у ближайшей девушки перо – длинное, с металлической оправой. Жёсткое. Острое.

– Дай, – сказала Тая.

– Что? – пискнула девушка.

Тая не повторила. Она выдернула перо сама. Быстро. Не из жестокости – из времени.

– Держите его, – бросила она двум парням рядом. – Плечи. Голова прямо. Не давить на горло!

Они схватили пациента неловко, как мешок. Тая сдвинула их руки, выставила голову в нейтральное положение. Пальцы снова нашли ямку.

– Будет кровь. Не дёргаться, – сказала она.

Перо было легче скальпеля и хуже по контролю. Тая ввела кончик в кожу быстро, под правильным углом. Сопротивление. Потом – провал, мягкий, как прокол мембраны.

Кровь хлынула сразу.

Толпа взвизгнула. Кто-то отскочил. Девушка закрыла рот руками.

Парень дёрнулся, кровь брызнула на камень стены. В горле у Таи поднялся ком – не отвращение, просто тело напомнило: здесь нет протокола, нет стерильных перчаток, нет страховки. Руки остались ровными.

Тая расширила отверстие, вытащила перо и вставила полый корпус в разрез – насколько позволяла конструкция. Грубая трубка. Но это был воздух.

Парень вдохнул – хрипло, через отверстие. Второй вдох – уже с меньшим свистом. Плечи опустились на сантиметр.

Тая удерживала трубку пальцами. Кровь текла по кисти, по запястью, в рукав. Тёплая, липкая.

– Дыши, – сказала она. – Дыши.

Парень закашлялся. Кровь булькнула, но воздух шёл.

– Ты… ты его убила! – закричал кто-то позади.

– Убийца! – подхватили другие.

Толпа качнулась ближе. Руки потянулись к Тае – не помочь, оттащить. Кто-то тянулся к трубке, чтобы выдернуть «орудие».

Тая сместилась так, чтобы закрыть пациента собой и стеной.

– Он жив, – сказала она громко. – Не трогать! Нужен лекарь. Сейчас!

– Она перерезала ему горло! – визгнула какая-то девчонка.

Стадо собиралось в одну массу. Камень под ногами гудел от шагов. Чужие голоса давили со всех сторон.

Тая оценила: если они выдернут трубку – мальчишка умрёт здесь. Если умрёт – толпа разорвёт её. Отступать нельзя. Нужна власть. Сейчас.

В коридоре стало резко холоднее.

Не «прохладно». Холод прошёл по коже, поднял мелкие бугорки на предплечьях. Дыхание у ближайших стало видимым – тонкими струйками пара. На металлических накладках двери выступил иней.

Толпа замолчала не сразу, но звук начал ломаться, как стекло под давлением.

Из дальнего конца коридора шёл мужчина в тёмном мундире. Он двигался ровно, не ускоряясь, и всё равно пространство отступало перед ним. За ним тянулся холодный след.

– Отойдите от тела, адептка. Или я заморожу вас на месте.

Голос был ледяной и ровный. Без крика. Без надрыва. Как приговор, который не требует подтверждения.

Тая подняла взгляд.

Лицо – резкое, бледное. Волосы тёмные, зачёсаны назад. Взгляд резал, как тонкое лезвие. И ещё – запах: резкий, как озон после грозы, с металлическим привкусом. Он бил в нос так, что дыхание на секунду сбилось.

Тая не отступила. Она удерживала трубку.

– Если я отойду, он потеряет воздух, – сказала она.

Слова вышли коротко. Без поклонов. Горло пересохло.

Мужчина посмотрел на её руки. На кровь. На перо. На пациента, который хрипло дышал через отверстие.

Холод вокруг него уплотнился. По пальцам пробежала ледяная волна – воздух стал плотнее, как вода перед штормом.

– Ты утверждаешь, что спасла его? – спросил он.

Голос прошёлся по коже – низкий, без интонаций, как лезвие по стеклу. Не громко. Опаснее.

В животе что-то сжалось – не паника, не дрожь. Тело отреагировало само: хищник. Отступить.

Тая не отступила.

– Я обеспечила дыхательные пути, – сказала она. – Ему нужен лекарь и нормальная трубка. И остановка кровотечения – по ситуации. Сейчас не трогать.

Мужчина задержал взгляд на её лице. Взгляд был тяжелее холода.

– Лекаря сюда, – произнёс он, не повышая голоса.

Кто-то сорвался с места, побежал. Толпа отступила на шаг, будто её отжали.

Медальон на груди Таи вдруг потеплел сильнее. Не обжёг – просто стал горячее, и под ребром, где билось сердце, возник второй, чужой ритм – на долю секунды не в такт. Потом совпал.

Тая машинально сжала пальцы на цепочке.

– Имя, – сказал мужчина.

На мгновение в голове стало пусто. Её имя здесь было бесполезно. Имя хозяйки тела – нужно.

– Мирана, – сказала Тая.

Мужчина не изменился в лице, но воздух дрогнул, как тонкая струна.

– Адептка Мирана, – произнёс он. – Ты пойдёшь со мной. После того, как лекарь заберёт пациента.

Шёпот снова пополз по стенам. Тиана где-то позади стояла бледная, с прижатой к губам ладонью.

Тая посмотрела на пациента: дыхание держалось, кровь стекала по подбородку, но глаза уже не были пустыми.

– Хорошо, – сказала она. – Но если меня оторвут раньше – он умрёт. И это будет на ваших глазах.

Фраза вышла ровно. Тая услышала собственный голос как инструмент – холодный, рабочий.

Мужчина чуть наклонил голову.

– Смело для адептки, – сказал он. – Или глупо. Увидим.

Появились лекари в светлых накидках – двое. Один держал кожаную сумку, другой – металлический инструмент, похожий на расширитель. Двигались быстро и без суеты.

Тая коротко показала пальцем на отверстие и на трубку, проговорила: «не выдернуть резко», «держать», «фиксировать». Лекарь посмотрел на разрез, на перо, на кровь – и в его взгляде мелькнула пауза. Не осуждение. Оценка.

– Держи голову, – бросил он помощнику и принялся работать.

Тая отступила на полшага. Руки дрожали сильнее – организм сбросил напряжение теперь, когда можно.

Кровь на пальцах начала остывать и липнуть. Рукав потяжелел. В голове вспыхнуло слово «сепсис» – как предупреждение. Здесь не было антисептика. Здесь были травы и камень. Она не знала, что они считают стерильностью.

Мужчина в мундире стоял рядом, не мешая лекарям. Холод вокруг него держался, как поле.

– Идём, – сказал он, когда пациента унесли.

Толпа разошлась быстро, как вода перед носом корабля.

Тая сделала шаг – и поймала себя на том, что снова прислушивается к чужому ритму под ребром. Медальон был тёплым, и тепло отдавалось в кожу, как метка.

Она подняла подбородок и пошла следом.

Валерион :

Укол под лопаткой пришёл раньше шума.

Боль была фоном, привычной сеткой под кожей, но этот укол был иным – коротким, резким, как если бы кто-то дёрнул за скрытую нить внутри Флуксуса Магикус. Натяжение пошло по всей системе и на секунду сбило дыхание.