Муж подарил любовнице пекарню. А работать велел мне.

Таисия Логовская

Муж подарил любовнице пекарню. А работать велел мне.

Глава 1

К семи вечера в цехе оставалось только глухое, остывающее тепло шамотного кирпича и въевшийся в кафельные швы дух подпеченного кориандра.

Смена была тяжелой. С пяти утра мы с Ниной перелопатили почти триста килограммов ржано-пшеничного замеса: комбинат прислал муку с повышенной влажностью, клейковина плыла, и мне пришлось дважды менять температурные паузы на расстойке, чтобы подовый хлеб не осел в лепешку. Ноги в стоптанных кожаных сабо гудели, поясницу ломило тупой, привычной тяжестью, а пальцы до сих пор хранили сухое, стянутое ощущение мучной пыли, которую не смывало даже хозяйственное мыло.

Я домывала нержавеющую столешницу большого разделочного стола, когда хлопнула входная дверь из торгового зала.

Тяжелые, торопливые шаги. Паша.

Он вошел в цех не в рабочей парусиновой куртке, в которой обычно проверял вытяжку или помогал разгружать мешки, а в хорошем шерстяном пальто поверх свежей рубашки. Пальто было расстегнуто, в руке он держал плотную синюю папку из тисненого картона. Глаза блестели тем лихорадочным, приподнятым блеском, какой появлялся у него всегда, когда он проворачивал очередную сделку и считал себя умнее всего города.

— Марина, ты еще здесь? — он бросил папку прямо на влажный, только что вытертый металл стола. — Отлично. Вытри руки, сядь. Разговор есть. Серьезный.

Я бросила мокрую ветошь в оцинкованное ведро, вытерла ладони о край фартука.

— Паша, у меня ноги гудят, — ответила я устало, не двигаясь с места. — Если по поставке дрожжей — я приняла накладные, там всё сходится. Если по школьному заказу — опара на завтра заведена, в шесть утра начнем обминку. Говори так.

— Да подожди ты со своими дрожжами, — он раздраженно дернул плечом, пододвинул к себе высокий металлический табурет и сел, расправив полы пальто. — Вечно ты в эту муку уткнешься и дальше своего корыта ничего не видишь. Я дело закрыл. Большое дело. Месяц с юристами сидели, схему крутили.

Он постучал пальцем по синей папке:

— Всё. Нотариус подтвердил регистрацию изменений. Документы на руках.

В цехе монотонно капала вода из плохо притертого крана над мойкой. Кап. Кап. Кап.

Я посмотрела на синюю папку. На ней серебряным тиснением было выдавлено: «Нотариальная контора».

— Какие изменения, Паша? — спросила я тихо.

— Структурные, — он откинулся назад, довольный произведенным эффектом, и самодовольно усмехнулся. — Мы выросли, Марина. Выручка прет, обороты растут. Если оставаться на прежнем юрлице в тех же объемах, нас со следующего квартала переведут на общую систему налогообложения. Ты представляешь, что такое НДС для нашей лавки? Это двадцать процентов сразу государству отдай, бухгалтера нанимай на полный оклад, проверки, камералки... Мы бы зубы на полку положили через полгода.

Он говорил бойко, складно, заученными фразами, как на семинаре для начинающих коммерсантов.

— И что ты сделал?

— Оптимизировал, — бросил он легко, словно речь шла о покупке новой лопаты для печи. — Передал долю. Сто процентов уставного капитала ООО «Наш хлеб» теперь оформлены на Светлану. У нее, как мне объяснили, налоговые преимущества и чистая кредитная история. Бухгалтер уверяет, что сможем расходы сократить. Сэкономим за год миллиона полтора, не меньше.

Слова упали в тишину цеха, как двадцатипятикилограммовый мешок с солью. Глухо. Тяжело.

Я не шелохнулась. Только пальцы под белым полотном фартука медленно сжались в кулаки, вонзаясь ногтями в ладони.

— На Светлану? — переспросила я. Голос прозвучал хрипло, чужой, севший голос. — На нашу администраторшу Свету? Которая восемь месяцев назад пришла чеки на кассе пробивать?

— Ну а на кого еще? — Паша поморщился, достал из кармана пачку сигарет, повертел в пальцах, но зажигать не стал. — На тебя нельзя, ты в штате старшим мастером числишься, налоговая сразу аффилированность пришьет, если на жену переписать. На мать тем более — пенсионерка за семьдесят, сразу проверку вызовет. А Света — человек надежный. Молодая, хваткая, в бумагах соображает. Мы с ней всё обговорили, все риски просчитали.

— Ты подарил ей пекарню, — сказала я. Это был не вопрос.

— Никто ничего не дарил! — огрызнулся он, повысив тон. — Я тебе русским языком объясняю: это чистая формальность! Бумага для налоговой инспекции! Я как был директором, так и остаюсь. Управление на мне, стратегические вопросы на мне.

Я смотрела на него в упор.

Двенадцать лет.

Двенадцать лет назад мы вошли в этот сырой, заброшенный подвал на углу Заречной. Здесь пахло дохлыми крысами, с потолка капало, штукатурка висела лохмотьями. Мы с Пашей вдвоем, своими руками, сдирали скребками эту гниль, выносили битый кирпич, белили стены. Спустя семь лет, когда первой печи перестало хватать, я отдала Паше триста шестьдесят тысяч рублей из сбережений, которые лежали на моём счёте ещё до брака. На вторую подовую печь. Он написал расписку и обещал вернуть деньги.

Фирма была оформлена на него — он открыл ООО за два года до того, как мы расписались, когда торговал сигаретами в ларьке. Я никогда не лезла в учредительные документы. Зачем? Мы же семья. Мы строили общее гнездо. Я выходила в ночные смены с температурой тридцать восемь, когда заболевала формовщица. Я отмачивала сбитые в кровь пальцы в содовых ванночках, придумывала рецепты бородинского с тмином, на который люди по утрам занимали очередь на улице. А он улыбался проверяющим, жал руки нужным людям и говорил на семейных праздниках: «У нас с Маришей семейное дело, мы всё пополам делим».

И вот теперь синяя папка лежала на мокром столе.

— Открой, — сказала я.

— Чего?

— Папку открой. Покажи договор.

Павел скривился, но папку раскрыл.

Белый гербовый лист нотариального бланка. Четкие типографские строки: «Договор дарения доли в уставном капитале общества с ограниченной ответственностью».

Дарения. Не залог. Не доверительное управление. Безвозмездная передача ста процентов доли гражданке Рябовой Светлане Игоревне. С круглой гербовой печатью и размашистой синей подписью моего мужа.

В горле встал сухой, колючий комок. Воздуха вдруг стало не хватать, виски сдавило холодной железной лентой.

— Дарение, Паша? — я подняла на него глаза. — Ты подарил ей всё, что я строила двенадцать лет?

— Марина, не начинай! — он резко захлопнул папку, уперся кулаками в стол и подался вперед. В его взгляде больше не было деловой фальши. Там проступило глухое, злое раздражение человека, которого прижали к стенке, но который заранее решил, что виноватым себя не признает. — Я сделал так, как лучше для бизнеса! Ты в экономике ничего не смыслишь, твое дело — тесто месить и за выпечкой следить! А я несу ответственность за выживание предприятия!

— С каких пор администратор торгового зала стала тебе ближе законной жены? — спросила я, и собственный голос показался мне удивительно спокойным, словно я говорила о постороннем человеке.

Павел замер. Челюсть его дернулась, он шумно втянул воздух сквозь зубы.

Секунду он колебался — видимо, прикидывал, стоит ли продолжать врать. Потом махнул рукой, криво, цинично усмехнулся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Ну хорошо. Раз уж ты сама спросила. Мы со Светой вместе. Полгода уже.

В цехе наступила такая тишина, что стало слышно, как на улице за закрытыми ставнями прошуршали шины проезжающей маршрутки.

Полгода.

Шесть месяцев.

В моей памяти мгновенно, с безжалостной отчетливостью щелкнули десятки мелких, разрозненных деталей, которым я не придавала значения:

Павел, задерживающийся по вечерам «на сверку кассы».

Новый дорогой шелковый платок на шее Светланы, который она невзначай поправляла перед зеркалом в торговом зале.

Тонкий пудровый аромат в салоне нашей машины, про который Паша отмахнулся: «Да это Света бумаги передавала, надушила, девчонка молодая, дура»...

Его внезапная забота: «Маришка, ты устала, иди домой пораньше, мы со Светой сами отчет закроем»...

Они закрывали отчет. Вдвоем. В его кабинете за гипсокартонной перегородкой, пока я на полусогнутых ногах шла на трамвай, радуясь, какой у меня заботливый муж.

Физическая боль ударила под ребра — резко, коротко, как удар колотушкой для льда. Желудок свело судорогой, во рту стало горько, словно я раскусила гнилое зерно. Но слез не было. Глаза оставались сухими и горячими.

Я оперлась ладонью о край стола. Холодная нержавейка обожгла пальцы, возвращая меня на землю.

— Полгода, значит, — повторила я.

— Полгода, — повторил он твердо, упиваясь тем, что карта наконец сброшена и больше не нужно прятаться. — И давай сразу договоримся: без бабских истерик, без битья посуды и без заламывания рук. Мы взрослые люди. Нам под пятьдесят. Ну случилось и случилось. Жизнь сложная штука. Я перед тобой каяться на коленях не собираюсь. Квартира остается за нами, я никуда тебя не выгоняю. Свете нужна пекарня, ей нужен статус. Мне нужно развивать дело.

Он встал с табурета, подошел ко мне на полшага, засунул руки в карманы пальто и произнес тем самым будничным, хозяйским тоном, каким отдавал распоряжения экспедиторам:

— Для тебя ничего не меняется, Марина. Абсолютно ничего. Ты как вела смену, так и ведешь. Зарплату я тебе даже прибавлю — тысяч на пять подниму с нового месяца. Света в цех лезть не будет, ее дело — касса, витрина и отчетность. Твое дело — качество выпечки.

Он бросил взгляд на круглые настенные часы над расстоечным шкафом:

— Завтра к шести приходи, как обычно. У нас большой заказ для школы на караваи, плюс утренний подовый хлеб. Покупатели твои булочки ждут.

*«Покупатели твои булочки ждут»*.

Эта фраза прозвучала так просто, так обыденно, словно он просил передать солонку за обедом.

И в эту секунду всё встало на свои места.

Пелена, которая застилала мне глаза двенадцать лет, лопнула.

Он не просто предал меня как женщину. Он не просто переписал чужой труд на молодую любовницу.

Он искренне, всем своим существом считал, что я прилагаюсь к этой пекарне в качестве бесплатного производственного инвентаря. Как тестомес. Как расстоечный шкаф. Как вторая подовая печь, купленная на мои деньги.

Он подарил любовнице красивую машину, а меня оставил внутри этой машины в качестве мотора. И был свято уверен, что я утру сопли фартуком, поплачу в подушку, а завтра в шесть утра послушно натяну белый колпак и пойду выпекать караваи, чтобы у Светланы сходился баланс, а он мог возить ее по ресторанам на чистую прибыль.

Я медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо.

Внимательно. Словно видела его впервые.

Серые, чуть навыкате глаза с желтоватыми белками. Мясистый, рыхлый нос с расширенными порами. Узкие губы, привыкшие командовать чужим трудом.

Как я могла двенадцать лет считать этого человека своей защитой? Как я могла верить, что за этой наглой барской спесью скрывается забота обо мне?

— Нет, Паша, — сказала я.

Слово вышло коротким. Сухим. Без нажима.

Павел нахмурился, не поняв:

— Что «нет»?

— Завтра в шесть я к Светлане на смену не приду.

Он замер. На его лице мелькнуло искреннее, неподдельное недоумение — так смотрит барин на лошадь, которая вдруг отказалась везти телегу посреди ровной дороги.

— Марина, ты дура, что ли? — голос его сразу потерял вальяжное спокойствие, стал резким, шершавым. — Я тебе русским языком сказал: школьный заказ горит! Триста плетёнок к девяти утра! Нина одна смену не вытянет, она закваску остудит и форму потеряет! Ты хочешь, чтобы мы на штрафы влетели?

— «Мы» больше не существует, Павел, — ответила я тем же ровным, глухим голосом. — Есть ООО «Наш хлеб». Собственник — Светлана Рябова. Генеральный директор — Павел Ковалёв. Вот вы вдвоем сегодня ночью и вставайте к столу. Берите муку, меряйте температуру воды, заводите опару и выпекайте свои триста плетёнок. А я в подарок любовнице моего мужа не вхожу.

Лицо Павла налилось тяжелой, багровой краской. Жилы на его шее вздулись толстыми жгутами.

— Да ты берега попутала! — рявкнул он, шагнув ко мне вплотную и занося кулак над столом. — Ты наемный работник! У тебя трудовой договор подписан! Ты зарплату получаешь из этой кассы! Ты обязана выйти на смену, иначе я тебя по статье за саботаж вышвырну! С волчьим билетом пойдешь, на хлебозавод полы мыть!

Я даже не моргнула.

— Вышвыривай, — спокойно сказала я. — Прямо сейчас пиши приказ. Только сначала объясни директору школы, почему караваи вышли плоскими, как подошва, и почему твой новый собственник не умеет отличить закваску от дрожжевого концентрата.

Он задохнулся собственной яростью. Кулак его дрогнул, но о стол он так и не ударил.

Павел был трусом. Он умел давить только на тех, кто прогибался. Перед человеком, который перестал бояться его крика, он мгновенно терял опору.

— Ты... ты пожалеешь, Марина, — прошипел он, отступая на шаг назад и сгребая со стола синюю папку. — Гордая стала? Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда жрать нечего будет. Ни копейки из моих денег больше не получишь! Ни копейки!

— Твоих денег здесь нет, Паша, — ответила я. — Здесь двенадцать лет моего пота. Но подарить тебе еще хоть одну бесплатную ночь я больше не позволю.

— Всё! Хватит! — сорвался он, пятясь к двери в торговый зал. — Дома поговорим! Перебесишься к утру! В шесть я тебя жду в цехе. Если не выйдешь — пеняй на себя!

— Домой ты сегодня не придешь, — сказала я ему в спину.

Павел остановился в дверном проеме, резко обернулся:

— Что-о?

— Ключи от квартиры положи на стол, — я указала пальцем на нержавейку. — Ты спишь со Светланой полгода. Ты подарил ей бизнес. Вот к ней и поезжай. В моей постели тебе места больше нет.

Павел смотрел на меня несколько секунд бешеными, вытаращенными глазами.

Потом зло, коротко сплюнул на кафельный пол, сунул руку в карман брюк, выдернул связку ключей и со звоном швырнул ее на стол. Металл проскрежетал по стали, ударился о бортик и замер.

— Да подавись ты своей конурой! — выплюнул он. — Думаешь, мне ночевать негде? Да меня Света на руках носит, в отличие от тебя, вечно недовольной клуши! Сиди одна со своей гордостью! Сдохнешь в нищете!

Он развернулся, выскочил в торговый зал, и через секунду входная дверь пекарни грохнула так, что зазвенели стеклянные витрины.

Наступила тишина.

Плотная. Звенящая. Абсолютная.

Я стояла посреди пустого цеха.

На столе лежала связка ключей мужа. В ведре мокла тряпка. Печь «Миве» тихо, еле слышно потрескивала, остывая после дневного жара.

В груди было пусто и холодно, как в выстуженном амбаре.

Двенадцать лет совместной жизни рассыпались ровно за пятнадцать минут. Без громких скандалов с соседями, без вызова милиции, без битой посуды. Буднично. Под звук капающего крана и запах подпеченного кориандра.

Я подошла к раковине, до упора закрутила вентиль. Капли перестали падать.

Сняла фартук. Сложила его вчетверо, провела ладонью по грубой белой ткани.

Завтра был рабочий день.

По закону я всё еще числилась старшим мастером ООО «Наш хлеб». У меня была трудовая книжка, лежавшая в сейфе кабинета, был официальный оклад и должностная инструкция.

Если я завтра просто не выйду — Павел оформит прогул. Он сделает всё, чтобы втоптать меня в грязь, повесить на меня срыв школьного заказа и уволить по статье. Дать ему такой козырь я не имела права.

Уходить надо было не воровкой и не истеричкой. Уходить надо было мастером. Чисто. По закону. Сдав каждую накладную и каждый грамм муки.

Я надела пальто, повязала шерстяной шарф, взяла со стола связку ключей Павла и погасила верхний свет в цехе.

Вышла через служебный вход, заперла тяжелую металлическую дверь на три оборота замка.

На улице стоял сырой ноябрьский вечер. Моросило. Холодный ветер с реки срывал с черных тополей последние мокрые листья, швыряя их под колеса машин.

Я стояла на крыльце и смотрела на светящуюся неоновую вывеску над витриной: «Наш хлеб».

Красные буквы горели ярко, весело, обещая тепло и домашний уют.

Это больше не был наш хлеб.

Это было чужое место. Чужие печи. Чужая вывеска.

Я подняла воротник пальто, сунула руки в карманы и пошла по мокрому тротуару к остановке трамвая.

Дома стояла глухая, мертвая тишина.

Двухкомнатная квартира в старом панельном доме на третьем этаже встретила меня темнотой и запахом остывшего утреннего кофе.

Я не стала включать телевизор. Не стала зажигать люстру в гостиной. Прошла на кухню, зажгла маленькую настольную лампу под зеленым абажуром.

На вешалке в прихожей сиротливо висело пустое место — Пашиной второй куртки не было, он забрал ее еще на прошлой неделе, сказав, что оставит в машине «на всякий случай». Теперь я знала, чей это был случай.

Я поставила на конфорку чайник, достала из шкафа белую чашку.

Пока закипала вода, прошла в спальню.

Открыла платяной шкаф.

Его костюмы висели ровным рядом: серый в полоску, темно-синий выходной, вельветовый пиджак, который мы покупали три года назад в областном центре. На полке лежали его аккуратно сложенные свитера, рубашки, коробка с галстуками.

Я не стала срывать их с плечиков, не стала резать ножницами и выбрасывать в окно, как показывают в дешевых мелодрамах.

Я достала из кладовки два больших полотняных чехла для одежды и старую спортивную сумку.

Методично, спокойно, вещь за вещью, сняла все его костюмы. Сложила рубашки. Упаковала обувь в коробки. Собрала с трюмо его туалетную воду, бритвенный станок, запасные лезвия.

Каждое движение было выверенным и сухим. Никаких слез. Когда ты двенадцать часов на ногах отстоял у раскаленного пода, у тебя нет сил на театральные истерики. Тело работает само, отсекая лишнее, как пекарский нож отсекает обрезки теста.

Через час все вещи Павла стояли в прихожей у двери: два чехла и одна большая сумка. Захочет забрать — приедет днем, пока меня нет, и заберет. В спальне освободилась половина шкафа и тумбочка у окна.

Воздух в комнате словно стал чище.

Я вернулась на кухню, налила кипяток в кружку, бросила щепотку чабреца.

Достала из бельевого ящика гладильную доску, включила утюг.

Из сумки вынула свой запасной рабочий комплект: чистый белый фартук из плотного льна, белую рубашку с коротким рукавом и ситцевую косынку.

Разложила ткань на доске. Горячий утюг с шипением коснулся льна, выпуская струю сухого пара.

Я методично разглаживала каждую складку, каждый шов, каждую завязку.

Завтра в шесть утра я войду в тот цех.

Но я войду туда не женой основателя. Не бесплатной хозяйкой, обязанной улыбаться покупателям и спасать мужа от налогов.

Я приду как старший мастер-пекарь Марина Ковалёва, выполняющая свои обязанности по трудовому договору за оклад.

Я проверю температуру воды. Я вымешу тесто для школьных караваев так, как умею только я. Я отстою свою смену от первой до последней минуты, потому что хлеб не виноват в подлости мужчин, а дети не должны завтракать кислым браком.

А потом я положу на стол заявление об увольнении по собственному желанию.

Павел думал, что пекарня — это четыре стены, договор аренды и свидетельство с круглой печатью, которые можно переписать на любовницу у нотариуса.

Он ошибся.

Пекарня — это руки, которые чувствуют живое тепло закваски.

А мои руки он подарить Светлане не мог.

Я аккуратно сложила выглаженный фартук, повесила его на спинку стула, выключила утюг и села к окну пить свой горячий чай с чабрецом.

До звонка будильника оставалось пять часов.

Глава 2

Ноябрьский рассвет в пять утра не принес облегчения. Он лишь медленно вытравил из спальни черную ночную тьму, заменив ее мутной, серой взвесью.

Я почти не спала. Лежала поверх покрывала, не раздеваясь, в старых шерстяных носках и фланелевой рубашке, глядя, как по потолку изредка проплывают бледные полосы от фар редких дежурных автобусов. В прихожей у самой входной двери стояли два полотняных чехла с костюмами Павла и его набитая спортивная сумка. Ключи, которые он со звоном швырнул на стол в цехе, лежали на обувной тумбочке — чужие, холодные, ненужные. Ночью он не вернулся. Я знала, что он не вернется: уязвленное самолюбие мужчины, привыкшего считать себя благодетелем и господином положения, гнало его туда, где ему заглядывали в рот и называли гением коммерции.

В половине шестого я поднялась. Тело отозвалось на движение тупой, ноющей ломотой в плечах и пояснице — сказывалась вчерашняя двенадцатичасовая смена. Во рту стоял сухой привкус вчерашнего чабреца.

Я подошла к раковине, открыла кран и долго, пригоршнями, плескала в лицо ледяную воду, пока кожу не обожгло колючим холодом. В зеркале над умывальником на меня смотрела женщина сорока шести лет: серые тени под глазами, плотно сжатые, сухие губы, темные волосы, схваченные на затылке тугой резинкой. Ни следа слез. Плакать было некогда.

В шесть утра открывался цех.

Я могла остаться дома. Вчера сгоряча так и сказала Паше: к Светлане на смену не приду. Но одно дело — отказ быть бесплатной хозяйкой для его любовницы, и совсем другое — действующий трудовой договор. Запереть замок изнутри, выдернуть телефонный шнур из розетки, лечь обратно в постель и позволить пекарне гореть синим пламенем вместе со школьным контрактом, тремя сотнями сувенирных караваев и Пашиными амбициями я не собиралась. Любая женщина на моем месте имела на это полное право.

Но я знала цену такому порыву. Стоило мне сегодня не перешагнуть порог — и Павел получил бы всё, о чем мечтал: повод назвать меня истеричкой, сорвавшей работу предприятия, оформить прогул по статье и выставить за дверь без копейки расчетных денег. А главное — на разделочном столе в цехе с вечера стояла опара на триста детских булочек. Тесто не знает предательства, оно живет по законам температуры и времени. Если опара перестоит, она сгниет, превратившись в вонючую кислую жижу, а Нина, пришедшая к шести, просто сядет на мешок с мукой и будет выть от ужаса и беспомощности.

Я натянула пальто, повязала шарф, взяла чистую рабочую форму, выглаженную вчера вечером, и шагнула за порог.

На улице моросил мелкий, колючий дождь со снегом. Асфальт блестел черным зеркалом, отражая мутные огни витрин. Ветер с реки пробирал до костей, забираясь под воротник, но этот холод был даже кстати — он окончательно выбивал из головы дурман бессонной ночи, оставляя лишь сухую, расчетливую ясность.

К пекарне на Заречной я подошла без десяти шесть.

Красные неоновые буквы «Наш хлеб» еще не горели — автоматическое реле включало их только в семь, перед самым открытием торгового зала. Серебристой «Тойоты» Павла на служебной парковке не было. Значит, отсыпается у Светланы. Решил, что раз бросил мне вчера в лицо приказ «выходи к шести», то баба поплачет, испугается и всё сделает сама.

Я отперла служебную дверь своим ключом. В коридоре стоял густой, плотный сумрак, пахло остывающим кирпичом, влажной мучной пылью и сладковатым спиртовым духом выбродившей опары.

Щелкнул тумблер дежурного света. В цехе вспыхнули две люминесцентные лампы, наполнив пространство холодным мертвенным сиянием.

Я прошла к расстоечному шкафу, заглянула под крышку большой передвижной дежи. Опара поднялась втрое, пористый купол чуть подрагивал от тепла, пахло спелыми яблоками и хмелем. Еще двадцать минут — и тесто начало бы опадать, теряя подъемную силу. Я успела вовремя.

Переоделась в гардеробной: чистая белая рубашка с коротким рукавом, плотный льняной фартук, ситцевая косынка, закрывающая лоб. На ноги — стоптанные сабо на толстой подошве. Тщательно, до скрипа вымыла руки с хозяйственным мылом, смывая уличную сырость.

В шесть ноль пять в коридоре зашуршали шаги, и в цех вбежала Нина.

Она была запыхавшейся, в расстегнутом пуховике, с мокрой от снега прядью волос, прилипшей к виску. Увидев меня у дежи с мерным ковшом в руках, она шумно, с облегчением выдохнула, прижав ладонь к груди:

— Господи, Марина Васильевна... А я бегу, сердце колотится, думаю — вдруг опоздала, вдруг вы одна тут мечетесь!

Она скинула пуховик прямо на лавку, торопливо сунула ноги в сменные тапки и подошла ближе. Глаза у Нины были беспокойными, цепкими. Семь лет бок о бок не скроешь за фартуком: она мгновенно заметила и мою застывшую, прямую спину, и бледность, и то, как неестественно ровно я держала мерную ложку с солью.

— Марина Васильевна... вы не заболели? Лица на вас нет. И Павла Александровича машины во дворе нет... Он в город уехал по сырью?

— Работай, Нина, — ответила я сухо, не поднимая глаз от весов. — В девять утра машина со школы придет. Триста маковых плетёнок и шестьдесят подовых батонов. Воду в бойлере проверь, температура должна быть двадцать шесть градусов.