Королева кондитерской империи

Первый час я не помнила себя. Горожане, привлеченные слухами о дерзкой пекарне из Нижнего квартала, повалили ко мне густой волной. Мелкие чиновники, торговки зеленью, мастеровые с кожевенных дворов — все протягивали медяки и требовали:

— Ту самую, с теплом! Хозяйка, давай две!

Я заворачивала пирожки на весу, одной рукой принимая монеты, а другой на полсекунды касаясь каждого теплого свертка.

Мне хотелось дать им максимум. Доказать, что отборочный тур не был случайностью. Я вкладывала в каждый конверт искру своего дара — мягкое, обволакивающее спокойствие, ощущение горячего очага и тихого вечера после долгой дороги. Люди откусывали прямо у прилавка, замирали, с блаженными улыбками выдыхали пар на холодном воздухе и с глухим стуком бросали фишки в мою кружку.

— Вот это да… Словно у бабушки в деревне очутился!

— Лилия, дай еще один в дорогу, сыну отнесу!

Медяки сыпались в холщовый мешок, фишки падали на дно жестянки, короба стремительно пустели. К полудню я продала больше пятидесяти порций. Гордость распирала грудь: казалось, еще час такой работы — и я закончу первой, оставив позади и гильдейских мастеров, и самого Дамиана Крествуда с его идеальными витринами.

А потом все оборвалось.

Это произошло на пятьдесят седьмой слойке. Я протянула сверток пожилой даме в лисьей горжетке, привычно коснулась пальцами вощеной бумаги, посылая тепло… и внутри словно лопнула тонкая нагретая струна.

В затылок ударила тупая, сухая боль. А следом за ней во рту разлилась странная, пугающая пустота.

Кончик языка онемел, будто я обожгла его крутым кипятком. Я моргнула, тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Дама взяла пирожок, бросила фишку и отошла.

Я украдкой отщипнула крошечный кусочек начинки от надломившейся в коробе слойки, положила на язык.

Ничего.

Сладкое? Кислое? Соленое?

Вкуса не было. Совсем. Я жевала что-то плотное, теплое, похожее на мокрый картон. Ни яблока, ни сахара, ни терпкого кардамона. Рецепторы словно выключились, оставив вместо живого чувства глухую, ватную тишину.

Холодный пот мгновенно прошиб спину под шерстяным платьем.

Откат.

Я наконец поняла цену собственной перегрузки: слишком много силы за два утренних часа — и тело забрало плату, отключив вкус. Я пыталась зачаровать каждую булку, будто мой дар был бесконечным колодцем, и теперь расплачивалась за это.

А перед прилавком стояла очередь в два десятка человек. И в коробах оставалось еще сорок три нераспроданных пирожка.

— Хозяйка, уснула, что ли? — крикнул плечистый возница в овчинном тулупе. — Давай поживее, пар изо рта идет, замерзли стоять!

Пальцы задрожали. Я посмотрела на противень над жаровней.

Если я попытаюсь зачаровать следующую партию в таком состоянии, я даже не пойму, что вложу в тесто. Сорвавшиеся чары могли дать тяжелую, неприятную ноту, а я уже не сумела бы понять, что именно ушло не так. Но продавать незачарованные слойки…

«Они пришли за чудом, — стучало в висках паническим молотом. — Без магии это просто яблоки и мука. Они развернутся. Они не бросят фишки. Я вылечу прямо здесь, на глазах у всего города».

Я подняла взгляд. Через площадь, сквозь людской водоворот, я увидела Дамиана.

Он стоял у своего стола. Вокруг него тоже толпился народ, но сам он не суетился. Он выкладывал свои сложные тарталетки с математической выверенностью, спокойно отвечая на вопросы покупателей. И в этот момент он повернул голову.

Словно почувствовал мой ступор.

Дамиан посмотрел прямо на меня через головы зевак. Его серые глаза сузились, отмечая мою побелевшую руку на краю прилавка, неестественно прямую спину и то, как я замерла над открытым коробом. Он все понял. Мгновенно. Без слов, без объяснений — как понимает опытный мастер, увидевший, что у соседа сорвался резец.

Он не двинулся с места. Не бросил свой прилавок, не побежал ко мне с криками о помощи, не попытался вмешаться в мою торговлю. Он просто смотрел — тяжело, строго и выжидающе.

«Решай сама, Лилия, — читалось в его взгляде. — Ты хозяйка своей лавки».

Я судорожно перевела дух. Закрыла глаза на две секунды, сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть ясность мысли.

Хватит прятаться за чары.

Я пекла эти пироги пять лет до того, как научилась осознанно вкладывать в них тепло. Это тесто делали мои руки. Я выбивала масло на мраморе, я отбирала яблоки, я рассчитывала время выпечки до секунды на остывающем каменном поду. Если мои пироги хороши только благодаря магии — грош мне цена как мастеру.

Я выпрямилась, стряхнула с передника невидимую пылинку и посмотрела на возницу:

— Прошу прощения, сударь. Засмотрелась на угли.

Я взяла щипцы, подцепила горячую слойку, завернула в вощеную бумагу и протянула ему. Без магии. Ни крупицы силы. Только хрустящее, сочащееся золотистым маслом тесто и пар с ароматом печеных фруктов.

— Попробуйте, — сказала я, глядя ему прямо в обветренное лицо. — Тесто слоили шесть раз на чистом сливочном масле. Яблоки из Верхнего сада, кислые, сладили суслом без лишней патоки.

Мужчина недоверчиво хмыкнул, откусил половину пирожка прямо сквозь бумагу.

Тесто оглушительно, вкусно захрустело под его зубами. Горячий сок брызнул на пальцы. Возница замер, прожевал, шумно втянул носом морозный воздух и крякнул:

— Ну и хруст… Зубы сломать боялся, а оно тает! И яблоко настоящее, с кислинкой, не эта городская приторная размазня.

Он полез в карман тулупа, достал медную фишку и с размаху опустил ее в мою банку:

— Держи голос, девка! Настоящая еда, сытная. Заверни еще парочку, до вечера на козлах сидеть!

Очередь зашевелилась.

Следующие сорок минут стали самыми тяжелыми за всю мою жизнь.

Я не могла попробовать ни крошки. Я ориентировалась только на глаза, на слух и на запах: слушала, как хрустит корочка под щипцами, смотрела на оттенок карамели на срезах, следила за жаром в углях. И я говорила с людьми.

Не заискивала, не навязывала. Я рассказывала конторщику, почему к этому пирогу лучше взять крепкий черный чай, а не кофе. Объясняла молодой матери, как разогреть слойку дома на сухой сковороде, чтобы тесто снова поднялось и задышало. Я отдавала им не магию — я отдавала внимание, ремесло и уважение к их медякам.

И люди оставались. Они пробовали, кивали, вытирали губы платками и бросали фишки в жестяную кружку.

Без магии. Без сонного уюта. Просто потому, что это было честно, вкусно и сделано на совесть.

— Последняя порция! — крикнула я, когда в коробе остался один-единственный, чуть примятый пирожок.

Его забрал худой гимназист в форменной шинели, выгребший из кармана последние медяки.

Когда он бросил фишку, банка была заполнена до самых краев. Все сто порций ушли за три часа.

Я опустилась на деревянный табурет за прилавком. Ноги подкашивались, в пояснице пульсировала тупая боль, а во рту все еще стоял привкус сухого мела. Я положила ладони на пустую столешницу и опустила на них голову, не в силах даже развязать тесемки фартука.

Площадь вокруг продолжала шуметь, но звуки долетали словно сквозь слой ваты.

Раздался тяжелый, медный удар колокола.

— Время приема фишек окончено! — возвестил голос Кларка. — Участникам оставаться у своих столов для подсчета голосов!

Я не шевелилась. Закрыла глаза, чувствуя, как по виску стекает холодная капля пота. Вкус не возвращался. Мысль о том, что я могла испортить себе рецепторы навсегда, обожгла запоздалым страхом, но сил паниковать уже не осталось.

Шорох шагов по мокрой брусчатке заставил меня с трудом поднять голову.

Перед моим прилавком стоял Дамиан.

Его стол напротив был уже прибран — витрины упакованы, помощники грузили короба на телегу. Сам он стоял без фартука, в застегнутом шерстяном пальто. В руке он держал тяжелую глиняную кружку, от которой поднимался легкий пар, и чистое льняное полотенце.

Он не стал обходить прилавок. Не стал нарушать границу. Просто поставил кружку на дерево перед моими руками и положил рядом полотенце.

— Чистая родниковая вода со щепоткой морской соли, — сказал он спокойно, не повышая голоса. — Полощите рот, не глотайте. Это снимет отек с сосочков.

Я посмотрела на кружку, потом на него. Горло перехватило.

— Вы видели?

— Я видел, как вы побледнели на пятидесятой минуте, — ответил Дамиан. — И как перестали касаться противней ладонями.

— Могли подойти, — тихо, с горечью проговорила я. — Сказать судьям, что у меня перегрузка. Снять конкурента законным порядком.

Дамиан чуть заметно нахмурился, и в его взгляде мелькнуло раздражение:

— Лилия, вы иногда бываете удивительно глупы. Если бы я хотел вашей дисквалификации, я бы не провел с вами три ночи у печи. Пейте воду.

Я взяла кружку дрожащими пальцами. Сделала глоток, прополоскала онемевший рот, сплюнула в ведро под прилавком. Солоноватая прохлада обожгла слизистую, но сухость чуть отступила.

— Вкус не вернется? — вырвалось у меня тихое, самое страшное.

— Вернется через шесть-восемь часов, — невозмутимо отозвался он. — После горячего бульона и глубокого сна. Это обычный сенсорный шок. Вы пытались накормить своей душой полсотни человек за два часа. Магия — не бесконечный мешок с сахаром, Лилия. Ее нельзя сыпать горстями.

— Но они… они все равно купили, — я посмотрела на свою полную банку с фишками. — Вторая половина партии была пустой. Обычное тесто. Без тепла.

— Она не была пустой, — Дамиан оперся ладонью о край моего прилавка и посмотрел мне прямо в глаза. — Она была сделана руками мастера. Вы наконец-то перестали прятать свое ремесло за красивую сказку, Лилия. Ваше слоеное тесто сегодня было лучшим на этой площади. Лучше моего. Потому что в моих пирожных люди искали форму, а в ваших нашли еду.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри тает ледяной ком страха, державший меня последние два часа. Он не утешал. Дамиан Крествуд вообще не умел говорить ласковых слов. Он констатировал факт — жестко, прямо, профессионально.

И эта скупая правда стоила дороже сотни восторженных комплиментов.

— Помочь донести короба? — спросил он, бросив взгляд на мои пустые плетенки.

Я вспомнила наше правило. «Сначала спросить — потом помогать».

— Нет, — я слабо улыбнулась уголком рта. — Пустые короба легкие. Я справлюсь сама. Но… если вас не затруднит, подождите меня у выхода с площади. Мне нужно услышать результаты Кларка, а ноги слушаются плохо.

— Подожду, — коротко кивнул он и отошел на шаг, давая мне пространство.

Через пятнадцать минут судейская комиссия закончила подсчет.

Себастьян Кларк поднялся на деревянную трибуну у фонтана. Ветер трепал полы его темно-коричневого сюртука, в руках белел протокол с красными печатями.

— Внимание участникам и жителям Люмерии! — объявил распорядитель, и площадь мгновенно притихла. — Из десяти претендентов по итогам ярмарочных продаж и отзывов горожан борьбу продолжают шесть мастеров. Называю прошедших в полуфинал.

Сердце пропустило удар, несмотря на всю мою усталость.

— Номер один — Дамиан Крествуд, гильдия Крествудов. Сто порций продано за два часа пятнадцать минут, девяносто восемь положительных голосов.

Толпа зааплодировала. Дамиан даже бровью не повел.

Кларк назвал еще троих: мастера гильдии шоколадников, кондитера из Верхнего квартала и пожилого булочника с Мельничной улицы.

Оставалось два места.

— Номер двадцать четыре, — голос Кларка разнесся над затихшей площадью. — Лилия Рассветная, кондитерская «Рассветная». Сто порций продано за два часа сорок минут. Девяносто шесть положительных голосов.

Возглас радости утонул в гуле толпы. Ко мне обернулись торговцы из соседних рядов, кто-то одобрительно хлопнул ладонью по навесу моего прилавка.

Девяносто шесть из ста. Почти половина этих голосов была отдана за пирожки, в которых не было ни капли зачарования.

Я опустила глаза на свои руки — испачканные мукой, пахнущие маслом и яблоками. Я сделала это сама. Не мой дар. Мои руки.

— Полуфинал состоится ровно через восемь дней в Королевском городском саду, — объявил Кларк, сворачивая протокол. — Вход для публики свободный. Тема полуфинала — «Вкус дома». Каждый мастер готовит одно авторское изделие, раскрывающее суть его семейного очага. До встречи через восемь дней, господа.

Толпа начала медленно расходиться.

Я медленно сняла фартук, аккуратно сложила его поверх пустых коробов. Язык все еще был деревянным, но в теле появилась удивительная, глубокая легкость.

«Вкус дома».

Я повернула голову. Дамиан стоял у чугунной арки ворот, засунув руки в карманы пальто, терпеливо пережидая людской поток.

Он ждал меня. Не как богатый покровитель, готовый бросить подачку, а как коллега, уважающий чужую усталость.

Я взяла корзину с весами и зашагала к выходу, зная, что впереди еще восемь дней. И что побеждать можно не только магией.

Глава 8

Дамиан

В воскресенье утром главный цех на Королевском бульваре работал вполсилы, но тишины здесь не бывало никогда. Остывающие подовые печи тихо потрескивали камнем, двое дежурных подмастерьев на дальнем конце стола перебирали мешки с тунисским миндалем, отсеивая горькие ядра, а из вентиляционной шахты тянуло сырым туманом с набережной и запахом жженого сахара из соседней кофейни.

Я стоял у конторки, проверяя расходные ведомости за субботу.

Ярмарочный этап обошелся сети в тридцать золотых — чистая стоимость ингредиентов, доставка дубовых витрин и оплата работы троих кондитеров. Взамен мы получили первое место в таблице, девяносто восемь деревянных жетонов и короткую заметку в утреннем выпуске «Столичного вестника». Заметка хвалила «непревзойденную строгость формы и благородный вкус дома Крествудов».

Ни слова о живом тесте. Ни слова о том, что люди подходили к нашему прилавку, как подходят к ювелирной лавке — с вежливым любопытством, но без блеска в глазах.

Рядом на конторке лежал тот же номер газеты, раскрытый на третьей полосе. Там заметка была длиннее. Хроникер городской жизни с неподдельным восторгом описывал давку у мясной арки, хруст слоеного теста и очередь, которая стояла бы до вечера, если бы у кондитерской «Рассветная» не кончились пироги. Девяносто шесть голосов. Разрыв в два жетона.

Деревянные ступени лестницы скрипнули под тяжелой, размеренной поступью.

Дядя Освальд спустился в цех без шляпы, в расстегнутом шерстяном сюртуке цвета воронова крыла. В руках он держал тонкую кожаную папку с золотым тиснением — рабочий портфель, с которым он обычно являлся в гильдейский суд или к нотариусу. Гладко выбритое лицо дяди лоснилось после сытного завтрака, а в маленьких темных глазах горел тот самый деловой огонек, который появлялся у него всякий раз, когда на примете оказывался выгодный залоговый аукцион.

— Доброе утро, Дамиан, — он подошел к конторке, оперся на полированное дерево пухлой ладонью с печаткой и бросил взгляд на газету. — Вижу, ты уже ознакомился с прессой.

— Ознакомился, — я перевернул страницу ведомости. — Списание по миндалю уложилось в три процента. Выручка от ярмарочных продаж сдана старшему кассиру.

— К черту миндаль, — дядя нетерпеливо махнул рукой. — Ты видел, что творится в Нижнем квартале? Я только что оттуда. Проезжал в экипаже мимо Торговой улицы. Половина десятого утра, воскресенье. У дверей этой развалюхи стоит хвост в сорок человек. Люди ждут, пока девчонка вытащит из печи первый противень. Местный булочник закрыл лавку на замок — к нему никто не заходит, все стоят к Рассветным.

— Мастер Ганс хорошо перебрал свод, — заметил я ровным тоном. — Тяга чистая, печь прогревается равномерно. Было бы странно, если бы она не пекла.

Освальд с легким раздражением прищурился, вглядываясь в мое лицо:

— Ты говоришь об этом так, будто лично проверял ее колосники.

— Я видел официальное уведомление гильдии, Освальд. Как и ты. Рассветная арендовала нашу тестовую кухню на три ночи, пока шла сушка раствора. Кларк поставил гербовый штемпель. Закон соблюден.

— Да, закон, — дядя усмехнулся одними губами и раскрыл свою кожаную папку. — Ты всегда был щепетилен к параграфам, племянник. Иногда даже слишком. Но пока ты считаешь граммы и печешься о чести гильдейского мундира, реальный мир движется вперед. Взгляни сюда.

Он извлек из папки гербовый лист с печатью нотариальной палаты и пододвинул его ко мне.

Я не стал брать бумагу в руки, но строк сверху было достаточно. Выписка по долговым обязательствам на имя Джеймса Рассветного. Владелец векселей — домовладелец Вальдек.

— Откуда это у тебя? — спросил я, медленно поднимая глаза на дядю.

— От поверенного Вальдека, разумеется, — Освальд достал из кармана шелковый платок, промокнул губы и аккуратно спрятал его обратно. — Старик прибежал ко мне сегодня в восемь утра. Он напуган, Дамиан. Вчера девчонка продала на площади сотню пирогов. Вальдек боится, что она действительно наберет заказов, встанет на ноги и начнет диктовать ему свои условия при перезаключении договора. Сейчас у нее задержка по аренде за три месяца. Сумма приличная для одиночной лавки, но для нас — сущие копейки. Дневной оборот двух наших кондитерских на бульваре.

— И что предлагает Вальдек?

— Вальдек предлагает уступить нам право требования долга с дисконтом в десять процентов. Прямо сейчас. Не дожидаясь окончания сорока дней.

В цеху стало очень тихо. Даже подмастерья у дальнего стола замерли, почувствовав, как сгустился воздух у конторки.

Я посмотрел на гербовую бумагу. Черные чернила, сухие параграфы, подпись городского стряпчего. Всего один лист, который мог перечеркнуть пять лет чужого труда, ночные смены, ожоги на пальцах и ту самую яростную, упрямую гордость, с которой Лилия отпихивала меня от разделочного стола.

Слишком просто. Настолько просто, что к горлу подкатила глухая, острая неприязнь.

— И что ты собираешься делать с этим правом требования? — спросил я очень тихо.

Освальд снисходительно улыбнулся, как улыбаются неразумному ребенку, не понимающему элементарной арифметики:

— То, что должен был сделать ты еще неделю назад, если бы не твои внезапные приступы благородства. Мы не станем выбрасывать старика Рассветного на улицу, Дамиан. Я не чудовище. Я коммерсант. Мы выкупаем долг у Вальдека. Затем приходим к Лилии с готовым, красивым решением.

Он оперся обоими кулаками о конторку, подавшись ко мне:

— Мы гасим ее просрочку в полном объеме. Продлеваем договор аренды на помещение еще на пять лет — но уже наимя сети Крествудов. Саму лавку мы переоборудуем под наш новый формат: вывеску оставим прежней, добавим лишь маленькую строку внизу — «При поддержке торгового дома Крествуд». Девчонка остается старшим мастером и лицом этой точки. Она получает стабильное жалованье, процент от выручки и сырье с наших складов по оптовым ценам. Никаких ночных кошмаров с треснувшими печками. Никакого страха перед кабальными ростовщиками.

— А ее рецепты? — перебил я.

— Ее рецепты переходят в исключительную собственность гильдии Крествудов, — совершенно спокойно, без малейшей запинки ответил дядя. — Включая метод зачарования теста. Наши технологи попытаются воспроизвести ее чары, введем линейку «Домашнее тепло» во все три наши кондитерские. Представь этот масштаб, Дамиан! Через полгода имя «Рассветная» будет греметь по всей провинции, а прибыль покроет любые затраты. Это спасение для нее. Абсолютное, благодетельное спасение. Любой разумный человек на ее месте упал бы на колени и благодарил небо за такую щедрость.

Я слушал его и видел перед собой залитую предрассветным светом лабораторию.

Лилия сидит на высоком табурете, греет озябшие ладони о глиняную кружку с взваром и смеется над моей историей с ведром помоев. Ее волосы пахнут сушеными яблоками. На щеке — след муки. И в каждом ее движении сквозит то, чего Освальд при всех своих миллионах и гроссбухах не поймет до конца жизни: невозможно спасти человека, отобрав у него право дышать самостоятельно.

«Помощь — это не захват власти, Дамиан. Помощь — это когда человека спрашивают, в чем он нуждается».

Ее слова звенели в моей памяти так отчетливо, будто она стояла сейчас за моей спиной у мешков с миндалем.

— Нет, Освальд, — сказал я, отодвигая нотариальную выписку кончиками пальцев.

Улыбка сползла с лица дяди. Глаза сузились в две холодные щели.

— Что значит «нет»?

— Это значит, что ты не станешь покупать этот долг.

— Дамиан, ты переходишь границы, — голос Освальда понизился до угрожающего шепота. — Я старший партнер семьи. Финансовые решения принимаю я.

— Принимай, — я выпрямился во весь рост, глядя на него сверху вниз. — Покупай дома, открывай филиалы, спекулируй колониальным сахаром. Но к Лилии Рассветной ты не подойдешь ни на шаг. И ни один поверенный сети не переступит порог ее кондитерской.

— Почему? — дядя буквально побагровел от сдерживаемой ярости. — Назови мне хоть одну деловую причину! Она наш конкурент! Она дышит нам в затылок на Королевском конкурсе! Разница в два голоса на ярмарке, Дамиан! Ты понимаешь, что если она обойдет тебя в полуфинале со своим «Вкусом дома», мы потеряем дворцовый контракт? Старейшины гильдии уже шепчутся, что сеть Крествудов выдохлась и не способна удивить публику ничем, кроме тяжелого шоколада! Я предлагаю тебе нейтрализовать угрозу и забрать ее силу в наш оборот, а ты встаешь на дыбы, как мальчишка!

— Потому что это подлость, Освальд, — отрезал я, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово весь вес своего положения. — И потому что конкурс оценивает ремесло, а не толщину кошелька твоих стряпчих. Если мы купим ее долг за спиной и поставим перед фактом выселения за неделю до полуфинала — гильдия узнает об этом в тот же день. Себастьян Кларк не простит нам использования административного и долгового давления на прямого соперника. Нас снимут с соревнований с несмываемым позором.

Освальд нервно дернул щекой:

— Кларк не посмеет пойти против нашей семьи…

— Посмеет. Двор ищет нового поставщика не потому, что им не хватает пирожных. Им нужна безупречная репутация. Скандал вокруг удушения маленькой семейной лавки похоронит наши шансы при дворе на десять лет вперед.

Дядя молчал. Он тяжело, с присвистом дышал, сжимая в кармане шелковый платок. Я бил по его самому уязвимому месту — по расчету прибыли и рисков. Аргументы чести его не трогали, но страх потерять дворцовый контракт отрезвлял мгновенно.

— Ты защищаешь ее, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало нечто куда более опасное, чем злость — подозрение. — Ты провел с ней три ночи на этой кухне. Ты лично провожал ее до выхода с площади после подсчета голосов. Весь совет директоров уже в курсе, Дамиан. Ты забыл, кто ты такой? Ты наследник Крествудов. А она — нищая девчонка из трущоб, чье дело пойдет с молотка к концу месяца.

Внутри у меня шевельнулся опасный, холодный гнев, но я удержал лицо. В нашем ремесле, как и в семейных войнах, побеждает тот, чья рука не дрожит над огнем.

— Я помню, кто я, Освальд. И именно поэтому я запрещаю любые переговоры о ее долге через меня. Если ты так уверен, что твое предложение — это «благодеяние», дождись окончания конкурса. Пусть она выступит в полуфинале. Пусть дойдет до тридцать пятого дня своими силами. А потом иди к ней сам, положи контракт на ее прилавок и выслушай то, что она скажет тебе в лицо. Без выкручивания рук через нотариусов.

Освальд медленно убрал гербовую выписку обратно в папку, затянул шелковые тесемки. Его пальцы заметно подрагивали.

— Хорошо, племянник. Пусть будет по-твоему. Я не стану выкупать векселя Вальдека сегодня.

Он подошел ко мне вплотную, заглядывая снизу вверх с тяжелой, холодной усмешкой:

— Но помни наш договор, Дамиан. Твое имя на конкурсе — твоя личная ставка. Через семь дней полуфинал. Если ты проиграешь девчонке «Вкус дома»… если ты упустишь дворцовый заказ из-за своего внезапного рыцарства — ты вылетишь из этой лаборатории на следующий же день. Я лично подпишу приказ о назначении Мартена главой кухонь. Ты лишишься права определять рецептуру, выбирать сырье и увольнять подмастерьев. Ты станешь рядовым мастером на окладе, пока я буду перестраивать эту сеть так, как считаю нужным. Ты меня услышал?

— Я услышал тебя, дядя, — ответил я, не отводя взгляда.

Освальд развернулся и тяжелым шагом направился к выходу, хлопнув дубовой дверью так, что на верхних полках звякнули стеклянные банки с ванильными стручками.

Следующие четыре часа я провел на ногах, загоняя цех в режим жесткой предконкурсной подготовки.

Я заставил старшего технолога переделать три партии фундучной муки: фракция помола казалась мне недостаточно тонкой. Завернул поставку сицилийских лимонов из-за малейших пятен на цедре. Проверил давление пара во всех пяти магистральных печах, лично оштрафовал двух подмастерьев за небрежно завязанные фартуки и вывесил на доске объявлений новый график смен.