Евгений Онегин. Дело 1845

– Володя? Володя, ответь!

Дверь в студию скрипнула, поддавшись её толчку. Внутри пахло озоном, пылью и чем-то сладковатым, химическим – запахом горячего пластика? Свет от её телефона выхватывал из темноты обрывки мира: опрокинутое кресло, мерцающий экран мо. нитора, валяющиеся на полу листы с набросками. Холодный воздух струился из открытого настежь окна в дальнем углу. Она сделала шаг, и её нога наступила на что-то хрустящее – осколок пластика от наушников.

– Володя! – с нарастающей тревогой повторяла Татьяна.

Ответа не было. И тогда она увидела – тело. Не кровь, не следы борьбы – ничего из того, что бывает в фильмах. Просто… лежит. Будто уснул. Но в воздухе было что-то неправильное. Холодное. Страшно-тихое.

Она подошла ближе, не веря глазам. Владимир лежал на спине возле своего мольберта. На холсте было недописанное облако – светлое, воздушное. Мазки были легкими, почти невесомыми, последний из них оборвался в полусантиметре от края формы, будто кисть просто выпала из руки Его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Но это спокойствие было неправильным. Это была не тишина сна, а тишина полного, абсолютного отсутствия. Между бровями застыла едва заметная морщинка – не страдания, а сосредоточенности, будто в последнюю секунду он что-то пытался понять. Одна рука лежала на груди, другая вытянута вдоль тела. Он мог просто заснуть. Если бы не полная, абсолютная неподвижность. Если бы не глаза, широко открытые и смотревшие в потолок, в котором мерцала крошечная красная лампочка – индикатор камеры наблюдения. Лампочка, которая сейчас не горела. Зрачки были расширены, черные, бездонные, и в них отражался холодный свет ее телефона, создавая жутковатый эффект – будто в глубине этих глаз еще теплилась последняя, застывшая мысль.

Татьяна не сразу осознала, что смотрит на смерть. Сначала мозг отказывался принимать информацию. Она заметила мельчайшие детали: крошечную царапину на его левой щеке (возможно, от ветки, когда он шел через сад), пуговицу на его любимой клетчатой рубашке, расстегнутую на одну петлю выше, чем обычно. Эти несоответствия нормальности были страшнее любых очевидных признаков насилия. Пахло озоном, пылью и… миндалем. Слабый, едва уловимый горьковато-сладкий запах, витавший в воздухе, который ее натренированный на архивах ум отложил в память как нечто важное, чуждое этой мастерской.

Полицейские приедут позже. Они всё быстро оформят. Скажут: «Суицид на фоне нервного срыва».

Ольга устроит истерику в прямом эфире.

Онегин будет стоять в стороне – неподвижный, белый как стена.

А Татьяна… Она увидит то, чего не заметят другие:

– На столе нет сервера.

– VR-оборудование сброшено.

– А на телефоне – набросок: портрет Онегина с двойным отражением.

Пока полицейские о чём-то говорили, ставили ограждения, она стояла в стороне, прислонившись к косяку двери, и впитывала детали. Следы на пыльном полу – не только от ботинок Владимира и её собственных. Более крупные, с чётким рисунком протектора. Рисунок был необычным: круглые шипы по центру и волнообразный край. След вел от стеллажа к двери, но около тела пыль была смазана, будто что-то волокли или кто-то постарался стереть отпечатки подошв тряпкой, но сделал это небрежно. Стеллаж с серверами – один слот пуст, провода торчат беспомощно, как обрезанные нервы. На краю пустого слота, на серой металлической поверхности, она заметила бледный, чуть маслянистый отпечаток – часть пальца в перчатке? Слишком размытый для идентификации, но явно чужой. И этот рисунок на планшете… Она наклонилась. Это был не просто портрет. Это была схема. Два лица Онегина накладывались друг на друга, образуя третий, незнакомый лик. А в углу, крошечными, дрожащими буквами, было написано: «Кто ты?»

Ее аналитический ум, до сих пор пребывавший в шоковом ступоре, вдруг щелкнул, как хорошо смазанный замок. Все детали выстроились в зловещую последовательность: запах миндаля (цианид? что-то еще?), украденный сервер (данные), смазанные следы (не самоубийца убирает за собой), отпечаток на металле, двойной портрет (предупреждение или ключ?). Каждая деталь была мазком на картине, которая складывалась в одно-единственное изображение: здесь был кто-то еще.

Это был первый раз, когда Татьяна подумала: «Его убили».

И второй раз, когда она подумала: «И Евгений что-то знает».

Ее взгляд встретился со взглядом Онегина через комнату. Он стоял, все такой же бледный, но теперь в его глазах она прочитала не просто шок или вину. Она прочитала узнавание. Он смотрел на ту же пустую нишу сервера, на те же следы, и в его лице была леденящая уверенность человека, который видит знакомый почерк. И этот немой обмен взглядами в заполненной полицией комнате был страшнее любых слов. Они стали сообщниками в знании, которого еще не произнесли вслух.

ГЛАВА 5. ПЕРВЫЕ ТЕНИ НА СТЕКЛЕ.

Болдино менялось на глазах.

Только вчера оно было уютным уголком на краю осени, а сегодня – стало местом, где время остановилось, будто боясь столкнуться с правдой.

Теперь при взгляде на золотые липы Татьяне вспоминался не Пушкин, а бледное лицо Володи на полу. Запах яблок смешался с запахом химикатов, которые использовали криминалисты. Даже солнце, пробивавшееся сквозь туман, казалось холодным, иссушающим. Местные жители, ещё вчера приветливо кивавшие, теперь отводили глаза, проходили мимо быстро, словно смерть была заразной. Она проходила мимо булочной, откуда ещё вчера пахло свежим хлебом, и ловила на себе быстрые, испуганные взгляды из-за занавески. Её собственная фигура, высокая и теперь всегда чуть ссутулившаяся, казалась ей чужой, отмеченной печатью горя, которую видят все. Арт-кластер превратился в кладбище репутаций. Все торопились забыть, откреститься, уехать.

Следователь произнёс слово «самоубийство» с холодной уверенностью человека, который торопится к обеду.

– Сильное эмоциональное потрясение, – прокомментировал он, ставя штамп в формуляр так, будто ставит точку в конце скучного отчёта. – Конфликт, публичная травля, нестабильное состояние…

Он говорил, а Татьяна смотрела в окно его временного кабинета (комнаты в местной администрации). На подоконнике стоял засохший кактус в пластиковом горшке. Земля в горшке потрескалась, образовав безжизненную, серую корку – идеальная метафора этого расследования. На столе – папка с делом, тонкая, почти пустая. Он даже не поехал в студию, ограничившись фотографиями от оперативников. Его пальцы, заляпанные синими чернилами от штампа, быстро листали бумаги. Он делал свою работу – закрывал дело.

Татьяна слушала, и каждый его аргумент звучал как издевательство. Ленский, её мягкий, чувствительный, восторженный Владимир… Положил бы на себя руки? Без записки? Без прощания? Нет. Этого не могло быть. Её внутренний монолог был яростным и четким: мужчина, который верил, что красота спасет мир, не стал бы уничтожать единственный инструмент, которым он мог ее творить – себя самого. Это противоречило самой его сути, как рыба, решившая перестать дышать водой.

Она стояла в студии, пока криминалисты паковали оборудование. Они делали это бесцеремонно, громко, зло. Один из них даже пнул ногой коробку.

– Осторожнее! – голос Татьяны прозвучал резче, чем она ожидала сама от себя.

Мужчина посмотрел на неё раздражённо, но ничего не сказал. А Татьяна, прижав руки к груди, ловила взглядом каждую деталь. И увидела то, что упустили остальные. На полу – следы волочения. Еле заметные, но есть. На стеллаже – пыльная полка, где раньше стоял сервер. Теперь – пусто. На столе – один-единственный рисунок, отправленный Ленским ей в мессенджер за час до смерти. Портрет Онегина. Странный. Словно двойной: две тени, два лица, два слоя одной сущности. И подпись под рисунком – маленькая, но явная: