Хранители чуда: Грань миров. Роман-антиутопия

Хранители чуда: Грань миров

Роман-антиутопия

Светлана Журавлева

Книга посвящается Тимофею —

моему сыну и герою.

Мальчику, вышедшему победителем из борьбы с недугом.

Характер которого похож на камень брата Серафима, со своими «неровностями» и «шероховатостями».

Со своим уникальным, неповторимым нравом,

который еще больше закалился в испытаниях.

Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Настоящего. Моего сына.

Иллюстратор Ксения Романова

© Светлана Журавлева, 2026

© Ксения Романова, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0069-8854-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Иногда мир ломается. Не по швам трескается, которые можно зашить тишиной, не темнеет до непроглядной тьмы — а рассыпается в мелкую, колкую пыль, забивающую легкие, глаза и все вокруг. Несколько лет назад я стояла на краю такого обрыва. Не метафорического — самого что ни на есть настоящего, из больничных коридоров, понимающих взглядов врачей и леденящего страха, который не кричит, а медленно выедает душу изнутри. Болезнь моего сына стала черной дырой, которая затянула в себя все миры, светлые и идеальные, всех героев книг, все слова вообще. Я стала собственной тенью, сражающейся со злом.

Но чудеса, как оказалось, бывают двух видов. Одни — громкие из мира фантазий, чаще всего, как переход между мирами в романе «Хранители чуда: Истоки», сотканный из света и веры. Другие — тихие, упрямые, почти невидимые. Они живут в ежедневном «еще один день». В первом, после долгих месяцев, настоящем смехе. Они копятся, эти микроскопические чудеса, как песчинки. Пока однажды не обнаруживаешь, что из них намыта целая коса, ведущая из кромешной тьмы обратно — к берегу.

Возвращаться к «Хранителям» страшно. Как вернуться в дом, покинутый семь лет назад. Кажется, что герои этого романа разучились дышать. Что их мир остыл. Что ты сама разучилась слышать диалоги героев и шелест страниц, написанных другой, прежней собой.

Но открыв старый файл и прочитав последнюю фразу: «…чтобы каждый увидел: он не один в темноте», — я поняла, что писала это не впустую. Мы — и я, и мои герои — готовили инструкцию по выживанию в темноте. Для меня самой. Для всех, кто сейчас стоит в таком же тоннеле, упираясь лбом в холодную скалу отчаяния.

Поэтому — мы живем дальше… Вар идет вперед до победного, а Дара и Дивун не оставят мир в беде, умея слышать человеческие сердца. Их мир за эти годы не замер. Он ждал. Он рос. И в нем появились новые трещины, новые тени, и новые, невероятные источники света.

Эта книга — не просто продолжение. Это мой мост. Из того ада — обратно к жизни. Из немоты — обратно к слову. И я веду по нему не только своих старых героев, но и себя. Возрожденную. Сломанную и склеенную золотой смолой надежды.

Потому что главное чудо, которое я узнала за эти семь лет, — это не то, что «все будет хорошо», а то, что надо стараться жить уже сейчас, проживая каждое мгновение, если в нем нет страха и боли, оно уже прекрасное.

Возможно, искушенный читатель заметит, что мое перо — не самое отточенное. И это правда. По профессии я юрист, и мой мир долгое время состоял из точных формулировок, доказательств и фактов. А в мир чистого творчества, в мир слов, которые сами складываются в строки, меня вывела не учеба и не ремесло, а жизнь.

Я писала эту книгу не как профессиональный литератор, а как человек, который учился дышать заново. И если где-то в тексте вы увидите «шероховатость» или неровность слога — знайте, это не ошибка. Это место, где сердце билось сильнее, чем рука, управляющая пером.

Хочу подчеркнуть: вакцина в этой истории — не реальное лекарство, а метафора, позволяющая говорить о сложных вещах: о контроле, о страхе, о праве на собственный выбор. В мире романа она становится инструментом, который должен сделать людей одинаковыми — удобными, предсказуемыми, лишёнными той «шероховатости», что и составляет подлинную жизнь души. Это не про медицину. Это про то, как под видом заботы нам предлагают отказаться от себя. Как систему, которая не терпит исключений, маскируют под «общее благо». Как страх перед хаосом заставляет нас добровольно становиться кирпичами в стене, где нет ни окон, ни дверей, ни даже трещин, через которые мог бы пробиться свет.

Вакцина в этой книге — метафора любого насилия над личностью, прикрытого благими намерениями. Любой попытки сделать мир «гладким», стерев с его поверхности всё живое, неудобное, непредсказуемое. Мои герои выбирают другую дорогу. Они принимают свои шероховатости — не как дефект, а как единственную гарантию того, что они ещё дышат, чувствуют, существуют. Потому что человек — не кирпич. Человек — это росток, пробивающий асфальт. И никакая, даже самая совершенная система, не может сделать одинаковыми те корни, которые ищут свой свет.

Я глубоко уважаю медицину и понимаю цену настоящим прививкам, которые спасают жизни. Пожалуйста, не ищите в этой книге прямых аналогий с реальностью. Это не про уколы. Это про выбор — оставаться собой, даже когда весь мир требует, чтобы ты стал «как все».

Добро пожаловать обратно. В мир, где шероховатости — это не дефект, а признак подлинности. Где трещина — не конец, а начало нового пути. Где каждый из нас — хранитель своего, самого немыслимого чуда.

Глава I. Мост в будущее

Московская тишина имела вкус. Не пустоты — сгустка. Гул улиц за окном, дыхание лифта в шахте, дальний звон трамвая — тишина здесь состояла из фона, из сотен чужих жизней за бетонными стенами.

Вар вздохнул, запотев стекло. Провел пальцем по влажному следу — нарисовал круг. Пропуск в светлый мир. Капля стекала вниз, как слеза.

Он привык. Научился носить чужую одежду, есть чужую пищу, жить по чужим законам, где все — договор, документ, кодекс. Даже полюбил эту странную красоту: геометрию улиц, старые переулки, хранящие отголоски веков.

В понедельник у него болела голова. Во вторник — тоже. В среду он перестал замечать. Но каждое воскресенье они приходили. Сородичи. Шли рядом молча, и это молчание было тяжелее любого разговора.

Надоело, — думал он, растирая ладонью лоб. — Должно же и им надоесть.

Но идеи не шли. Голова гудела, как трансформаторная будка за окном. В кабинете никого, и он позволил себе выдохнуть — громко, по-звериному. Швырнул скомканный лист в угол.

Щелчок выключателя. Скрип замка. Декан ушел. Вар выдохнул снова, уже тише, и уткнулся в новостную ленту.

Дверь распахнулась — влетела запыхавшаяся Маргарита Анатольевна. Вар вскочил, как нашкодивший ученик:

— Здравствуйте!

— Здравствуй, Вар, — она картинно выделила его имя и скрылась за перегородкой.

Комната за перегородкой — странное зрелище: двадцать метров, расчерченных временными стенками на три клетки. Заведующая, методисты, «зона отдыха». Окно в ее отсеке не открывалось, воздух застыл, как желе. В отсеке методистов окно было — и это спасало. Стены выкрашены в бледно-зеленый, пахло новой мебелью, и старые компьютеры гудели, как ульи.

Вар здесь прижился. Мысленно он называл это место «Библиотекой отца» — по атмосфере, по запаху книг и тишине. Профессура относилась к нему по-человечески, и он платил тем же.

А еще он вспоминал Ясную Поляну. Отца — вечно задумчивого, с книгой в руках. Мать — хлопотливую, с вечно занятыми руками. Братьев, сестру Рею — зануду, как ему казалось тогда. Теперь он бы все отдал, чтобы услышать ее занудство снова. Понял вдруг, что совсем не знал ее. И что знания — это важно, да. Но важнее — они. Близкие.

Тосковал по запахам: влажной земли после дождя, терпкой листвы, по тому, как пахло в доме утром. По звукам: как отец напевал без слов, работая, как смеялись братья и сестра — негромко, по-домашнему.

От этих мыслей внутри что-то сжималось, ныло. Душа скулила — он и не знал, что душа умеет скулить.

Но и этот мир не казался ему чужим. Он был лучше светлого — там не было боли, но не было и этого: горечи, тоски, любви. Там все замирали в вечном покое, как в молитве. А он хотел жить. Здесь. С ней.

Полина стала мостом. Между тем, кем он был, и тем, кем становился.

С тех пор прошло три года. Он сдал экзамены, ЕГЭ, поступил в институт на вечернее, устроился методистом на кафедру. Работа и учеба почти не отнимали сил — оставалось время помогать другим. Того парня из гимназии вытянул на экзаменах. Лика поступила на журфак.

— Вар, зайдите, — голос из-за перегородки.

Он вошел. Маргарита Анатольевна даже не подняла голову:

— Исправь вот это.

Взглянул на часы. Половина девятого. Рабочий день кончился два часа назад. Он сел, взял листы. Ее докторская. На полях — корявые пометки синей ручкой. Через полчаса вернул.

В кабинет ввалился мужик. Пьяный в стельку, в мятом сером костюме, с красной рожей и неряшливой бородой.

— Где Фея ваша? — развязно обратился он к Вару. — Ушла?

— Здравствуйте, — сухо ответил Вар.

— Иосиф Борисович! — из-за перегородки выпорхнула Маргарита Анатольевна.

Она была тучна, но сегодня изображала бабочку. Фиолетовое бархатное платье до колен, голубые туфельки на каблуках — переобулась, услышав его голос. Короткая стрижка, очки-лупы, крупное лицо с веснушками, которые делали ее моложе.

Он ее не любил. Но через эту нелюбовь учился смирению.

Любить неприятного — значит признать: я тоже когда-нибудь стану невыносимым для кого-то. Становишься взрослым не тогда, когда учишься защищаться от чужих, а когда учишься защищать чужих — от собственного равнодушия.

— Что осталось? — спросил Иосиф Борисович, морщась.

Она махнула рукой в сторону своего закутка.

Звякнули стаканы. Голос: «Скажи Маринке, пусть завтра придет». Снова звон. Через пять минут мужик вышел, Вар кивнул ему. Заведующая оделась и упорхнула.

Вар остался один. Листал новости, не читая. Один заголовок зацепил, открыл, перечитал несколько раз.

«В Москве зафиксированы вспышки новой вирусной инфекции Внедритель-001. Вероятно, завезена туристами».

Внутри кольнуло. Так бывало раньше — перед тем, как случилось что-то плохое. Тогда, с Ермолаем, он тоже почувствовал.

Голова прояснилась. Боль отступила. Вар встал, подошел к зеркалу.

Оттуда смотрел молодой человек с бледным лицом и темными глазами, в которых застыла нездешняя печаль. Лицо материального Вара. Но если смотреть долго, не мигая, в глубине зрачков мерцал другой свет. Звезда в колодце.

Он коснулся пальцем стекла.

— Я помню, — прошептал на языке, который здесь значил лишь набор горловых звуков. — Я здесь. Но я все еще там.

И в этот миг, на дне тоски, вспыхнуло что-то новое. Понимание: его боль — не слабость, а канал. Через эту пустоту два мира все еще соприкасаются в нем.

Он собрал вещи, выключил компьютер, запер дверь. Вышел на улицу, снова почувствовал слежку сородичей — и не разозлился. Зашагал к метро.

У входа, как всегда, палатки с фруктами, носками, сувенирами. И старушки — с яблоками, огурцами, зеленью. Одна, узнав, замахала рукой:

— Здравствуй, сынок! Бледный какой… На-ка яблочек.

Сунула ему полный пакет. Он не хотел брать — знал, что денег не возьмет. Так и вышло.

— Кушай, не бойся. Хорошие.

Вар взял, похлопал ее по плечу, пошел к станции.

Вечер выдался холодным, моросящим. Ветер забирался под одежду, небо висело черным, мрачным. Люди спешили хмурые, обеспокоенные. В воздухе висели отстраненность и страх. Где-то гоготала пьяная компания, потом треск — и тишина.

Вар толкнул дверь метро. Толпа хлынула следом. Приложил проездной, спустился по эскалатору, сел в поезд.

Людей мало. Он не сел — подошел к двери, прижался лбом к стеклу.

Было плохо. Не физически — душевно. Голова снова затуманилась, в горле пересохло. Он оглядел вагон: несколько человек в масках.

Вышел на своей станции, зашел в магазин. Взял корзину, побрел вдоль полок. Овощи, йогурт. Касса.

Женщина лет тридцати пяти пробивала товар, едва сдерживая слезы. Руки не слушались, падали вещи. Мужчина перед Варом недовольно вздыхал:

— Поаккуратнее нельзя? Средство для унитаза и хлеб в один пакет? Мы вам свиньи, что ли? — обернулся к Вару: — Совсем обнаглели.

Вар промолчал. Женщина извинилась, переложила покупки.

Когда мужчина ушел, Вар сказал:

— Трудный день.

Улыбнулся, но губы слушались плохо.

— Да уж. Сам просил один пакет, а теперь недоволен.

— Не думайте о нем. На него, верно, накричали на работе, он и срывается.

— На такого идиота не кричать? — она усмехнулась.

Вар не ответил. Расплатился, вышел.

Холодный воздух ударил в лицо, но мысль, родившаяся в душном помещении магазина, не отпускала. Он остановился, пропуская спешащую куда-то женщину с сумками. Она даже не взглянула на него — смотрела в телефон, в свою маленькую светящуюся вселенную.

Почему мы не слышим друг друга? — подумал Вар. — Тот мужчина в очереди. Он орал на кассиршу не потому, что она перепутала пакеты. А потому что кто-то накричал на него. А на того, другого, накричал кто-то третий. И так — бесконечная цепочка злости, в которой никто не хочет остановиться и спросить: «Что с тобой на самом деле? Почему тебе больно?» Каждый видит только себя. Свою усталость. Свою правоту. Свою маленькую, тесную клетку из обид.

Он вспомнил глаза продавщицы — сухие, отчаянные, готовые вот-вот пролиться слезами. Она держалась из последних сил. А он, Вар, лишь спросил: «Трудный день?» И этого оказалось достаточно, чтобы она выдохнула, чтобы её голос перестал дрожать.

Так мало нужно, — подумал он. — Всего одно слово. Один взгляд. Одна попытка представить, что чувствует другой. Мы бежим, боимся опоздать, боимся не успеть к своим важным делам — и разучились замечать, что рядом кто-то задыхается. В этом мире, где все твердят о свободе, мы стали самыми несвободными. Потому что настоящая свобода — это когда ты можешь выйти из своей скорлупы и увидеть в прохожем не функцию, не помеху, не статистику, а живую душу. Такую же, как твоя.

На небе светились звезды. Он остановился, посмотрел на них. Нащупал во внутреннем кармане желтый круг. Пропуск. Его не изъяли. Почему — он не знал.

Дома лег в постель, закрыл глаза. Не пытался уснуть под гул Москвы. Вспоминал. Не картины — ощущения. Текстуру плаща из теней. Утреннюю росу на бегу. Звук имени, произнесенного отцом.

И медленно, очень медленно, тишина комнаты начала наполняться. Призраками, эхо, отзвуками того мира. Он тонул в них, как в родном озере. И на губах его, впервые за долгий день, дрогнула улыбка.

Глава II. Прозрение

За окном занимался рассвет — разводил по небу акварельную размывку серого и розового, словно невидимый художник торопился закончить картину до того, как город окончательно проснётся. Начинался новый день в материальном мире. И Вар, носитель иного света, был готов прожить его, неся в себе весь шум своей тишины.

Утро выдалось мучительным. Голова гудела тупой, вязкой болью, и тело отказывалось подниматься с постели. Он давно забросил спорт, позволив себе небольшую расслабленность, но физическая сила, доставшаяся ему от рода, никуда не делась — тело всё ещё помнило свою форму, даже когда дух пребывал в унынии.

Вар пересилил себя, поднялся. Привычным движением привёл постель в порядок, зашёл в ванную, выдавил пасту на щётку. Механические движения успокаивали, позволяя мыслям течь вяло, не задерживаясь на тревожном.

В квартире стояла тишина, и он подумал, что все уже разошлись по работам. Но из кухни донёсся тихий, едва уловимый шум. Вар прислушался, со щёткой во рту заглянул туда.

Полина сидела у окна, обхватив ладонями кружку с кофе, и смотрела куда-то вдаль потерянным взглядом. За окном холодный ветер гнул голые ветки деревьев, солнце пряталось за плотными тучами, и вся картина была пронизана той особой тоской, когда мир замирает в ожидании чего-то неизбежного.

Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло смущение.

— Доброе утро, — тихо сказала она.

Их близость измерялась не касаниями — паузами. Они могли молчать час, и это молчание не становилось неловким. Оно вызревало, как виноград на осеннем солнце, наливалось сладостью простого присутствия друг друга. В этом молчании слышнее были вещи, для которых человеческая речь ещё не изобрела названий.

Иногда ему казалось: в прошлой жизни они были единым существом, которое кто-то жестоко разделил надвое, обрекая на вечный поиск другой половины.

— Доброе утро, — ответил Вар.

Он подошёл ближе, обнял её, чувствуя, как её смущение отдаётся в нём трепетом, разбегающимся дрожью по всему телу.

— Почему ты дома? — спросил он, и в его голосе прозвучала ласковая тревога. — Здорова? Что-то случилось?

— Всё хорошо, — она помолчала, словно собираясь с духом. — Ты, должно быть, не читал новости? — не дожидаясь ответа, продолжила: — Тебе не звонили с работы? Из-за вспышки этого вируса нас всю неделю переводят на дистанционку.

Вар ничего не ответил. Вышел в комнату, нашёл телефон, прочитал сообщение от заведующей: обучение временно дистанционное, поручения будет получать на дом.

Он сел на край кровати, медленно перебирая в голове события, складывая их в тревожную мозаику. Вошла Полина.

— Выпьешь кофе? — спросила она, всё ещё смущаясь той утренней близостью, которая всегда заставала её врасплох. — Позавтракаешь?

Вар кивнул, и они вместе прошли на кухню.

— А где твой брат?

— Ушёл на работу как обычно, — ответила она, и в её голосе прозвучала едва уловимая испуганность.

Вар так и не смог наладить с Вадимом контакт. Тот был замкнут, считал себя избранным, относил себя к особенной христианской вере, при этом критиковал православных, называл их фарисеями, а их учения — ложными. Сам же своими действиями, образом мыслей и поведением никак не являл образ истинного христианина. Был ленив, небрежен. Целью его было много зарабатывать и ничего не делать. Он поклонялся новым айфонам и дорогой технике, но не скупился на оскорбления и обличения других — особенно тех, кто постится, ходит в храм, проводит там время.

Вар часто не хотел с ним общаться. Вадим вызывал в нём порой глухую, тяжёлую неприязнь.

Полина накрыла на стол, и, взглянув на Вара, заметила:

— Вар, как ты себя чувствуешь? У тебя какой-то болезненный вид.

— Всё в порядке, — успокоил он её. — Не волнуйся. Давай завтракать.

Они сели. Вар положил свою ладонь поверх её, и это простое прикосновение сказало больше, чем любые слова.

— Мне бы хотелось, чтобы ты всегда был рядом, — тихо произнесла она, и в её голосе задрожала непрошеная слеза. — Если ты исчезнешь, я не переживу. — Помолчала, словно собираясь с духом. — Иногда мне кажется, что ты ненастоящий человек. — Лицо её залилось краской. — Прости, я, наверное, опять что-то не то говорю. Просто ты так не похож на остальных. Дело даже не в том, что я тебя люблю и поэтому считаю лучше всех. Ты и правда совсем другой. Иногда я даже боюсь тебя.

— Боишься? — удивился Вар, и в его глазах мелькнула тень понимания. — Мой отец всегда говорил: больше всего надо бояться собственного страха. — Он меланхолично убрал ладонь, словно давая ей пространство для дыхания. — Тебе незачем меня бояться. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя.

— Мы живём вместе уже несколько лет, а я так и не знаю тебя как следует. Ты часто говоришь про отца. Но не хочешь говорить, где он. И о себе почти ничего не рассказываешь, — она помолчала, и в её голосе послышалась горечь. — Вадим меня часто упрекает за это.

Вар тяжело вздохнул, чувствуя, как подступает знакомая усталость от этого разговора, который они вели уже много раз по кругу.

— Тебя тревожит, что думает твой брат? Я ему не нравлюсь — и считаю его никчёмным человеком. Стоит ли относиться к его словам всерьёз? Он много говорит, но не отдаёт отчёта своим словам, — он помолчал, смягчая голос. — Но хватит о нём. Лучше расскажи, как поживает твоя мама? Ты, кажется, давно её не навещала?

— Иной раз я не знаю, чего ждать от тебя, — она покачала головой, и в её улыбке мелькнуло удивление. — Вдруг про маму мою вспомнил. Мама и старший брат в деревне. Я редко их навещаю, — Полина откинулась на спинку стула, и лицо её стало задумчивым.

— Возможно, вся эта ситуация затянется, — серьёзно сказал Вар. — Тебе лучше будет уехать к ним.

— Посмотрим, — в её голосе зазвенела грусть. — Ты готов со мной так легко расстаться? А ты останешься здесь, если я уеду?

— Здесь или ещё где-то, — ответил он, и его слова прозвучали весомее, чем он ожидал. — Главное, чтобы ты была в безопасности.

— Вар, ладно. Может, не стоит так серьёзно относиться к этому вирусу? Я не хочу никуда уезжать от тебя.

— Я тоже не хочу, — уверенно сказал Вар, и в его голосе прозвучала та твёрдость, которая не терпела возражений. — Однако, как говорил Платон: надо стараться легко принять то, что неизбежно.

— Неизбежно наше расставание? — голос её дрожал, и она смотрела на него с такой болью, что у него сжалось сердце. — Скажи как есть, если ты решил, что нам надо расстаться.

Вар подошёл и обнял её, чувствуя, как она дрожит в его руках.

— Разве я сказал, что хочу расстаться? — он поцеловал её в висок, вдыхая знакомый, родной запах. — Моя милая, ты же знаешь: я люблю тебя и хочу быть с тобой. Ты привыкла, что в вашем мире мужчины часто бросаются словами и говорят не то, что чувствуют. Наверное, поэтому в твоей голове возникают такие мысли.

— Вар, объясни: что значит «в вашем мире»? Это что, не твой мир тоже? Я не понимаю. Раньше, когда ты так говорил, я воспринимала это как шутку. Но что-то мне подсказывает: ты совсем не шутишь. И от этого мне бывает очень страшно.

Она отстранилась, подошла к окну, и Вар последовал за ней. Город лежал внизу — прекрасный и далёкий, чужой и одновременно ставший почти родным за эти годы. Чужой звон в ушах усиливался, превращаясь в навязчивый, тревожный гул.

Но теперь Вар смотрел на него не с тоской беспомощного изгнанника. В его глазах, тёмных и глубоких, из другой реальности вспыхнуло чувство.

Он обнял девушку за плечи, поцеловал в шею, чувствуя, как бьётся её пульс под его губами.

— Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Я позабочусь об этом, — он помолчал, подбирая слова, которые не решался произнести вслух уже несколько лет. — Я не такой, каким ты хотела бы меня видеть. Я знаю. Пока я не могу рассказать тебе всего. Но, пожалуй, скоро придёт время — и ты узнаешь то, что должна. Возможно, ждать осталось недолго. — Он задумался, глядя куда-то вдаль, сквозь стекло и серые дома, в иное измерение. — Постарайся мне поверить.

— Да не в этом дело, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. — Я вовсе не хочу, чтобы ты был другим. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Но я обычный человек. Мне трудно понять многое из того, что ты говоришь.

Вар молча обнимал её, целовал плечи, и в этом безмолвии было больше смысла, чем в любых словах.

— Давай продолжим завтрак, — сказала Полина, вытирая слёзы, и её голос прозвучал твёрже.

Вар кивнул. Они снова сели за стол, и привычный ритуал еды помог вернуть ускользающее равновесие.

Покончив с завтраком, Вар вернулся в комнату. Взял ноутбук, сел на кровать. Начал изучать информацию о вирусе Внедритель-001.

В новостях то и дело сообщали: количество заражённых стремительно растёт, необходимо вводить более строгие ограничения. Сводки из других стран ежечасно пополнялись пугающими данными, создавая ощущение, что мир сжимается, как шагреневая кожа, неумолимо приближаясь к какой-то неведомой черте.

Вару попалась информация о тайном обществе Мосито. Конспирологические тезисы по установлению нового мирового порядка, выложенные неизвестным пользователем, гласили:

«Мосито создадут тотальное управление обществом, поскольку стремятся к созданию единого глобального государства. Они будут контролировать общество через сети влияния и проникнут во все властные структуры: в правительства, банки, СМИ — и будут управлять миром из-за кулис».