Саратон, или Ошибка выжившей

В этом немецком квартале я познакомилась с Викой.

Первый раз я увидела ее сидящей на нижней ветке урюка, на которой любила сидеть и я. Незнакомая девочка не из местных читала «Алису в Стране чудес». Она расположилась на ветке, как наездница, свесив ноги с двух сторон, и угнездив книжку на разветвлении, как на подставке. На вид ей было примерно лет восемь – ровесница. Я подошла к дереву и ревниво засопела, не зная, как согнать захватчицу. Будь это кто-то свой, я бы показала процарапанное гвоздем на ветке «Поля», и мне бы немедленно уступили – таковы были законы игры. У всех были свои любимые ветки, помеченные либо именем, либо придуманным знаком. Мальчишки делали метки на верхних ветвях, девочки обычно внизу, там, где устраивали домики, навешивая шторки из принесенных из дома шарфов и полотенец.

– Ты с какого двора? – спросила я, не найдя ничего лучше.

– У меня тут бабушка, – живо откликнулась девочка, – сама я с «Победы».

Квартал Победы находился в получасе ходьбы, никого из тех краев к нам не заносило. Все дети кучковались обычно в пределах своего двора, огороженного со всех сторон домами. Либо в пределах улицы, если дома были выстроены рядами.

У нее были веснушчатые щеки и большой лоб. Тугая косичка с розовым бантом словно бы тянула назад светлые волосы, обнажая верхнюю половину лица. Девочка-головастик бойко слезла с урюка и вдруг наклонилась к моим ногам.

– У тебя тут юбка запачкалась, дай отряхну!

Она деловито поелозила ладошкой по моей шерстяной плиссированной юбке.

– Обтерлась об штукатурку, ерунда! Хочешь яблоко?

Я взяла яблоко и сказала:

– А у меня есть такая пластинка «Алиса в Стране чудес»!

– Ух ты, а можно послушать? Меня зовут Вика Вагнер. Тебя как зовут? Я только скажу бабушке, что я к тебе в гости!

– Я Поля Пискина. Во-он из того двора.

– Поля – это Полина? Мою крестную тоже зовут Полина, мы к ней приезжали пожить прошлым летом. Ты стой тут, я сейчас.

Вика забежала в ближайший серый домик с розовыми, как ее бант, занавесками и аккуратным крылечком, через минуту, счастливая, выбежала обратно и протянула мне руку. Я сжала в ответ ее ладошку, и мы поскакали вприпрыжку по улице.

Было воскресенье, ближе к обеду, я втайне надеялась, что, если приду с подружкой, как уже бывало пару раз, мама бросится кормить гостью и отвлечется от меня. Я смогу профилонить до ужина! Так и вышло.

– Девочки, у нас сегодня пельмени! Посмотрите пока телевизор, мы еще с папой лепим.

– А давайте я помогу! – Вика улыбнулась, и ее веснушки загорелись маленькими солнышками. – Я всегда помогаю маме лепить. Пельмени, вареники и галушки!

Мама вскинула брови в удивлении, папа заинтересованно выглянул из кухни.

– Галушки?

– Я не украинка, а немка, моя фамилия Вагнер. А галушки соседка научила, а мама ее научила, как картошку жарить на утином жиру!

Тараторя, Вика села на табуретку возле кухонного стола, словно бывала у нас уже сотню раз, постелила на колени льняное полотенце и, поискав что-то глазами и не найдя, ловко подхватила раскатанный кружочек из теста.

Мы весело лепили пельмени, слушая Викины рассказы про соседок, про бабушку, которая часто болеет, и Вика носит ей молоко, про папу, который живет в другом городе, но скоро приедет, про собаку Мальву, которая вот-вот родит, поэтому надо сделать ей домик у дяди Коли, и еще про что-то очень важное из Викиной жизни. Казалось, что она была с нами всегда.

– Ой, волосики. – Вика смотрела на сваренный пельмень на вилке, не донеся его до рта. Подцепив край пельменя двумя ногтями, она быстро выдернула что-то невидимое и вытерла руки о полотенце. – А я смотрю, что у вас косынки нет. Мы всегда надеваем с мамой косынки, у нее синяя, а у меня с лютиками. Вкусные какие пельмени, мы с мясом не часто делаем, больше с капустой!

После обеда Вика собрала у всех и помыла тарелки.

– Так здорово, что у вас есть горячая вода, а у нас только бойлер в ванной, а посуду я мою холодной всегда. Большое спасибо, все было очень вкусно! Приходите к нам в гости, я маме сегодня про вас расскажу!

Наверное, в тот день все мы влюбились в Вику. Я звала ее поиграть ко мне в комнату, но Вика торопилась к бабушке, пообещав, что придет еще, или встретимся завтра возле урюка. Мы с папой проводили ее до начала немецких домиков, она помахала рукой и широко улыбнулась веснушчатой улыбкой.

Через два дня я считала Вику самой лучшей подругой. Мне было с ней радостно и легко, она все придумывала сама, мне достаточно было оказаться на подхвате. Мы спасали с ней пчел, утонувших в арыке. Покупали горячий хлеб и откусывали углы у горбушки, запивая пузырящимся в крышке бидона свежим молоком. Занимали в книжный магазин очередь, которая по субботам выстраивалась к пяти часам, когда в зале раскладывали новые поступления, и можно было полистать книги и повдыхать их неповторимый запах, сунув нос между страницами. И много чего еще.

А потом как-то вечером мама пришла с работы с пунцовым лицом и с порога закричала:

– Чтобы я ее больше не видела! Тварь малолетняя! Прибью, вас обеих прибью, отойди, Юрка, не лезь!

И она зарыдала папе в плечо. Я ничего не понимала. Мне было жалко плачущую маму до слез, но ярость ее мешала подойти и спросить, что случилось. Как обычно, чтобы я ничего не слышала, взрослые заперлись в кухне. Я слонялась по коридору в тоске, останавливаясь, чтобы поколупать ногтем чешуйки отошедшей от стены в углу краски. Разговор на повышенных тонах длился долго, а когда дверь открылась, хмурый папа, стуча по ладони папиросой «Беломор», выскочил мимо меня на улицу.

– Полина!

Когда мама сердилась, то называла меня полным именем.

– Иди сюда.

Я уже поняла, что сейчас будет воспитательная беседа и покорно зашла, присев на табуретку, выдвинутую на середину кухни. Мама встала напротив.

– Эта Вика твоя. Она своей матери рассказала, что я не просеиваю муку. Волосик она там нашла, понимаешь ли! А мать ее тоже у нас работает. И теперь весь Комбинат говорит, что я плохая хозяйка!

Она выкрикнула это куда-то в окно, стиснув руками подол серого платья.

– И чтобы больше ноги ее в моем доме не было, этой засранки! Ты понимаешь, что она нас опозорила?!

Я понимала, что маме сейчас очень больно, оттого и гнев ее был силен и страшен, я ощутила всей кожей, как меня накрывает его жаркой волной. Во мне зашевелилось новое неприятное чувство. Я уже знала, что такое стыдно: это когда в детском саду мальчишки заманивали нас, девчонок, в туалет и показывали свои письки, а потом норовили стащить с нас трусы. Но это было противно-щекотное чувство, мерзкое, но не такое сильное, как передалось мне от мамы: как будто внутри живота прижгли раскаленным утюгом. В воздухе словно бы чуялся запах паленого.

– Мама, а что такое позор? – спросила я.

– Что такое? А это как если выйти на улицу без одежды, и все увидят тебя голой – вот что это такое!

Я представила и покраснела.

– Но нас ведь никто не видел.

– Чтоб тебе было понятней: эта Вика пробралась под одежду нашей семьи! Она видела нас изнутри и потом все рассказала! На Комбинате дай только повод – сплетен не оберешься. Мне теперь стыдно людям в глаза смотреть! И никому ничего не докажешь, не объяснишь. Так и будут теперь говорить, что стряпню мою есть невозможно!

Я сжалась на табуретке и закрыла глаза. Главное, молчать: так мама быстрей успокоится. Иногда она также кричала на папу, обвиняя его в чем-то, и отец непрерывно бегал курить. Сидя на табуретке, я думала, что не хочу расставаться с Викой. Но чувствовать обжигающие волны маминого гнева было просто невыносимо, так что хотелось вылететь из этого пожара, как белые голуби из пылающей голубятни, что недавно горела на соседней улице. Голуби долго кружили в небе, не разлетаясь, а когда успокоилось пламя и дым развеялся, вернулись обратно на обугленный насест. Вот и я бы вернулась тихонько в сиреневом сумраке – когда все устанут, и успокоятся, и лягут спать…

Я больше так не буду! Не помню, сказала ли я тогда эти слова вслух или сглотнула вместе с комком подступивших слез, но я точно думала: больше не надо! Не надо, мама, мне очень плохо оттого, что ты ругаешься, перестань, замолчи, я уже все поняла! И да, да, я усвоила главное: позор – это очень гадко, это недопустимо. Ты дала мне это почувствовать, и теперь я знаю, что это такое. Мне только обидно, что я тут совсем-совсем ни при чем, но вот я сижу и чувствую, как начинает колоть левую ногу, что висит, не доставая до пола, а шевелиться нельзя, потому что воспитанные девочки слушают маму. Я пытаюсь сдерживаться еще минуту, но слезы прорываются и бегут по щекам сквозь ресницы.

Выйдя из кухни, мама громко хлопнула дверью.

Я старательно избегала появляться на улице три следующих дня. Мне казалось, что все вокруг уже знают и про пельмени, и про волосики, и про позор. «Город у нас маленький», – в голове крутилась эта фраза, частенько завершавшая разговоры родительских знакомых. Но ничего особенного не происходило, и я начала забывать табуреточный кошмар, тем более что мама, хоть и ходила с поджатыми губами, больше об этом не говорила. А в субботу пришла Вика. Я заметила ее в проходе между домами нашего двора. Она крутила головой, осматриваясь, и косичка с розовым бантом виляла за спиной веселым собачьим хвостиком.

– Поля! – позвала меня Вика.

Она остановилась на краю площадки, где мы с сестрами Кнельзен перекидывали друг другу надувной полосатый мяч. У меня внутри все оборвалось. Просто ухнуло камнем вниз и придавило ноги.

– Поль! Побежали смотреть! У нас рядом, где бабушка, свадьба!

Вика улыбалась и притоптывала в нетерпении сандаликом. Я же не могла сделать и шагу.

– Где свадьба, где? Мы тоже хотим! – сестры Кнельзен закинули мяч на балкон и метнулись в проход. Вика махнула им в сторону улицы и направилась прямо ко мне.

– Там такая невеста! Фата длинная-предлинная и белый венок! Ну ты чего? Тебе плохо?

Мне было плохо. Больше всего на свете я хотела сейчас схватить Вику за руку и побежать смотреть свадьбу, нырять между громкими праздничными людьми, танцуя под музыку и крича во все горло: «Горько! Горько!», ведь только на свадьбах всем детям можно беситься и кричать. Но я должна была что-то сделать, чтобы мама больше не беспокоилась. И чтобы папа не смотрел на нее виноватыми глазами. И чтобы меня не сажали для воспитания на неудобную табуретку. Чтобы все стало как было раньше, спокойно и без тревог.

– Вика, мне мама не разрешает больше с тобой дружить.

Я вытолкнула из себя эти слова и немедленно заплакала, наклонив голову и зачем-то прижав ладони к ушам. Я не слышала, говорит ли мне что-нибудь Вика, – звуки музыки с улицы становились громче, как и мои собственные всхлипы, – и я не видела, что происходит, сквозь ненастье горячих слез. А потом я почувствовала, что она уходит, и, чтобы увидеть свою подругу в последний раз, подняла голову, смахивая вновь набегающие слезы: удаляющаяся фигурка в коротком платье в разноцветный горошек, подрагивающая на спине косичка и распустившийся розовый бант, свисающий лентами до колен, – я поняла, что Вика тоже плачет, растирая кулаками глаза. И уже успели вернуться довольные сестры Кнельзен, а я все стояла на том же месте, всхлипывая бесслезно, и смотрела в сторону улицы, куда ушла Вика.