Утром встанет солнце

По дороге домой у меня был обязательный маршрут дезактивации:

Заезд на круглосуточную бесконтактную мойку. Пока струи пены хлестали по кузову, я протирал кожаный салон влажными салфетками с запахом цитрусового очистителя.

Фармацевтический гель для лица без отдушек из дежурной аптеки: я докрасна оттирал шею, ключицы и запястья в туалете заправки.

Сигарета на холодном ветру. Я не был заядлым курильщиком, но перед домом всегда выкуривал крепкую сигарету, пуская едкий серый дым на одежду и волосы.

Когда я открывал дверь квартиры в два часа ночи, пропахший табаком, бетоном и дорожной пылью, Алина с порога морщилась от запаха гари, целовала меня в колючую щеку и сочувственно шептала: «Господи, Игореша, ну сколько можно курить эту дрянь? Иди скорее в душ, я согрела полотенце».

Я шел в ванную, закрывал дверь на щеколду, включал горячую воду на полную мощность и долго стоял под упругими струями, смывая остатки чужого пота, чужих прикосновений и собственной грязи.

Идеально выстроенные схемы рушатся не из-за сбоя в расчетах, а из-за банальной человеческой случайности. Архитектор лжи всегда переоценивает свою невидимость.

Это произошло в четверг. Мы с Ингой выходили из бутик-отеля в тихом переулке исторического центра. Был сырой, промозглый вечер, моросил мелкий дождь. Инга поправляла воротник кашемирового пальто, я придерживал для нее тяжелую дубовую дверь парадного, на ходу поправляя рубашку. Наше прощание длилось не больше трех секунд — короткий, собственнический поцелуй Инги в угол моих губ, её ироничный смешок: «Беги в уютную норку, образцовый семьянин».

Когда её машина скрылась за поворотом, я повернул голову и встретился взглядом с человеком, стоявшим у противоположного тротуара под черным зонтом.

Это был Денис. Мой лучший друг со второго курса архитектурного института. Человек, с которым мы делили комнату в общаге, чертили ночами курсовые на одном планшете, хоронили его отца и праздновали наши первые выигранные тендеры. Он стоял неподвижно, и в полумраке фонарей его лицо казалось высеченным из серого гранита. Я замер, не в силах сделать даже шаг навстречу. Денис не стал устраивать сцену на улице — он развернулся и ушел в сырую темноту переулка.

На следующее утро ровно в девять часов Денис вошел в мой кабинет в офисе. Он не поздоровался. Он повернул защелку замка на входной двери, подошел к моему столу и с размаху швырнул на разложенные чертежи пачку сигарет.

— Ты конченый идиот, Игорь? — голос Дениса звучал пугающе тихо. — Ты хоть на секунду включаешь остатки своего мозга? Ты понимаешь, во что ты превращаешься?

Я попытался включить привычную защитную броню, надел маску высокомерного раздражения и уткнулся в монитор:

— Не лезь не в своё дело, Дэн. У тебя своя семья, у меня своя жизнь. Я взрослый мужик и сам разберусь со своими проблемами.

— Не в своё дело?! — Денис уперся кулаками в край стола, нависая надо мной так, что я почувствовал запах его крепкого кофе. — Да Алина на тебя молится, скотина! Она на прошлой неделе четыре часа выбирала с моей Олей ткань для штор в вашу спальню. Она щебетала, как птица! Рассказывала, как вы наконец-то вырветесь в Карелию, как она снимет тот самый деревянный домик у залива, о котором ты мечтал два года. Говорила: «Дэн, Игорь так вымотался на этом квартале, у него круги под глазами черные. Я буду вставать на цыпочках в семь утра, жарить ему тонкие блинчики с дикой малиной, заваривать травы, делать по вечерам массаж, только бы он отогрелся и выдохнул». Она живет тобой! А ты в это время трахаешься в гостинице с этой сукой?!

— Заткнись! — рявкнул я, вскакивая с кресла. Стул с грохотом отлетел к стене. — Ты нихрена не понимаешь! Легко судить со стороны, когда у тебя всё разложено по полочкам! Алина дышит, Алина смотрит, Алина святая... А я не святой, понимаешь? Я обычный мужик! Во мне нет этой возвышенной чистоты. Рядом с ней я какой-то неполноценный урод, который обязан круглосуточно соответствовать её идеалам! Мне дышать там нечем, понимаешь ты это своим праведным умом?!

Денис смотрел на меня с нескрываемым, брезгливым сожалением. Тот взгляд, которым смотрят на неизлечимо больного, начавшего гнить заживо:

— Ты не святой, Игорь. И даже не мученик. Ты обыкновенный трус. Самый дешевый, малодушный трус. Если ты выгорел, если ты перестал тянуть её планку, если ты разлюбил её — найди в себе крупицу мужского достоинства. Приди домой, сядь напротив, и скажи правду. Скажи: «Алина, я слабак, я не люблю тебя, я хочу другую». Собери свои вещи в чемодан и уйди вон. Не держи её за идиотку. Не заставляй её жить в доме, который ты самолично заливаешь дерьмом. Она заслуживает правды, какой бы жестокой она ни была.

Денис подошел к двери, взялся за ручку и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— У тебя есть неделя, чтобы самому всё сделать. Если ты продолжишь эту гниль — на общем совете директоров я потребую твоего вывода из партнерства, а после этого сам поеду к тебе домой и лично расскажу все Алине. И руки я тебе больше в этой жизни не подам. Выбирай, кто ты: человек или паразит.

Дверь хлопнула. В кабинете повисла тяжелая, душная тишина.

Слова Дениса выжгли внутри всё дотла, словно концентрированная серная кислота.

Я ненавидел его за то, что он был прав. За то, что сорвал с меня удобную маску «уставшего гения в кризисе среднего возраста» и показал мне мое истинное отражение: мелкого, похотливого приспособленца, который жрет тепло из рук любящей женщины и тайком вытирает об неё ноги.

В ту ночь я вернулся домой в третьем часу.

Квартира встретила меня своей привычной, ласковой тишиной. Ни звука — только мерное тиканье старинных настенных часов в коридоре да ровный шелест деревьев за кухонным окном.

Я на цыпочках, босиком прокрался на кухню. На плите стояла тяжелая керамическая форма, заботливо затянутая прозрачной пищевой пленкой. Под ней лежала еще теплая запеканка с золотистой сырной корочкой — мое любимое блюдо, на которое у Алины уходило по два часа возни у духовки. Рядом на деревянной доске лежал аккуратно сложенный желтый бумажный стикер. Знакомый летящий почерк с аккуратными округлыми буквами:

«Игореша, я знаю, как ты устал на объекте. Пожалуйста, не ешь всухомятку, разогрей запеканку в духовке. Твой чай с мятой и чабрецом в термосе. Я тебя очень жду. Спи сладко, строитель миров. Твоя А.»

Я опустился на табурет, сжал этот липкий желтый листок в кулаке и закрыл лицо руками. Горло сдавило спазмом такой невыносимой, удушающей тошноты от самого себя, что я едва удержался от стона.

Я встал и тихо подошел к приоткрытой двери спальни.

В темноте комнаты спала Алина. Она свернулась калачиком на краю нашей огромной кровати, подложив тонкую ладошку под щеку — точно так же, как спала три года назад, когда мы только познакомились. Её дыхание было ровным, безмятежным, уязвимым. На прикроватной тумбочке лежала раскрытая книга по скандинавской мифологии и стоял нетронутый стакан воды.

Она спала с абсолютным, безоговорочным доверием к этому миру и ко мне. Она верила, что находится в крепости, за каменной стеной моей преданности. Она не знала, что стена давно превратилась в труху, а внутри цитадели поселился предатель.

Я стоял в дверном проеме, смотрел на очертания её плеч под тонким льняным одеялом и давал себе страшные, неистовые клятвы. «Всё, хватит. Завтра же. Ровно в полдень я встречусь с Ингой, отдам второй телефон, скажу, что всё кончено навсегда, заблокирую все контакты, сдам проект и увезу Алину на край света — на то самое озеро в Карелии. Я вымолю прощение у неба, я стану для нее тем титаном, каким она меня видит. Я вычищу эту грязь из нашей жизни».

Я искренне верил своим клятвам. Я засыпал на краю дивана в гостиной с чувством очищения и готовности к искуплению.

Но каждый раз, когда наступило безжалостное «завтра»...

Утреннее солнце заливало кухню, Алина поила меня горячим кофе, целовала в висок и уходила на свою любимую работу в бюро. А в одиннадцать утра в бардачке служебной машины оживал кнопочный телефон. На вибрирующем экране загоралась короткая строчка от Инги: «Апартаменты на набережной через полчаса. Не опаздывай, у меня мало времени».

И вся моя выстроенная за ночь мораль, все слезы раскаяния и благородные клятвы рассыпались в пыль за долю секунды. Животный голод, адреналиновый зуд и сладкий яд вседозволенности мгновенно отключали совесть. Я заводил двигатель, выворачивал руль и снова ехал туда — в пространство порока, где мне не нужно было быть хорошим, где не существовало чистоты и где моя серость чувствовала себя в абсолютной, комфортной безопасности.

Из бесконечного потока мыслей меня выдернул телефонный звонок. Звонил Денис.

Я сбросил.

Телефон зазвонил снова.

На экране высветился входящий от мамы Алины — Елены Сергеевны.

За все три года она ни разу мне не звонила.

В груди что-то оборвалось и ухнуло вниз с высоты небоскреба.

Я нажал кнопку ответа.

— Да, Елена Сергеевна?

Из трубки донёсся нечеловеческий, звериный, захлёбывающийся вой.

— Игорь… Алина... Алиночка… Её на пешеходном переходе… Внедорожник… Скорая не успела… Её больше нет, Игорь! Её больше нет!

Мир не взорвался громом. Он просто мгновенно лишился всех звуков и красок. Стены ресторана поплыли. Телефон выпал из моих рук.

Инга вскочила.

— Игорь? Что случилось? Кто звонил?

Я посмотрел на неё глазами человека, который только что очнулся на дне братской могилы.

— Она умерла, — сказал я чужим, механическим голосом. — Алина умерла. Пока я был здесь. С тобой.

Глава 3

Первые дни после гибели Алины стёрлись из моей памяти, оставив лишь рваные, расфокусированные фрагменты кошмара.

Говорят, человеческая психика устроена милосердно: когда взрывная волна горя превышает предел прочности черепной коробки, в голове выбивает пробки. Срабатывает аварийный генератор, который гасит все лампы, отключает сложные анализаторы и оставляет лишь тусклый дежурный свет в коридоре выживания: дышать, ставить одну ногу перед другой, не падать на асфальт, смотреть в… просто смотреть.

Мозг категорически отказывался обрабатывать поступающую информацию. Он вел себя как старый, перегревшийся процессор, зависший на бесконечном цикле ошибки: «Файл reality.exe поврежден. Доступ заблокирован».

Мир вокруг меня потерял плотность, текстуру и цвет, превратившись в немую документальную хронику, снятую на бракованную пленку. Звуки долетали словно сквозь пятиметровую толщу мутной болотной воды: чьи-то неловкие объятия, дружеские подбадривающие (ли?) хлопки по моим плечам, телефонные звонки, шелест документов, подписи, которые я ставил на каких-то бланках механическим движением пальцев, даже не читая написанное.

Я не помнил, пил ли я воду. Не помнил, спал ли я хоть минуту. Я помнил только холод. Бесконечный, внутренний, абсолютный минус, вымораживающий костный мозг. Так замерзает брошенный дом, в котором отключили отопление: трубы лопаются изнутри, стены трескаются, а ледяной узор медленно затягивает стекла, закрывая вид на всё, что происходит снаружи.

На похоронах я стоял у гроба,ощущая себя деревянным изваянием.

Вытесанный из тяжелого мерзлого дуба столб, лишенный нервных окончаний.

Я не проронил ни единой слезинки.

Мои глаза были сухими, воспаленными, словно в них горстями насыпали раскаленный песок.

Слезы — это всё-таки реакция живого организма на боль. Слезы — это признание факта: да, мне больно, но я чувствую, я здесь.

Я не чувствовал.

Я не «держался».

Я был мёртв.

Моя нервная система просто вырубила все рубильники чувств, чтобы сердце не разорвалось от чудовищного гидравлического давления вины и ужаса. Если бы я позволил себе почувствовать хотя бы один процент того, что происходило на самом деле, грудная клетка разлетелась бы на осколки, как стеклянный сосуд под прессом.

Вокруг колыхалось черное море чужого горя. Плакала ее мама — надрывно, страшно, оседая на руки оцепеневшего отца. Ее младшая сестра заглядывала в глаза всех присутствующих, как будто искала там какой-то ответ, какую-то другую реальность. Всхлипывали подруги, пряча лица в носовые платки. И сквозь этот гулкий, удушливый запах ладана, дешевого воска и увядающих хризантем до меня долетал шепот за спиной:

— Посмотрите на него… он в шоке… бедный парень, держится из последних сил… какая любовь была, господи…

Их жалость жгла кожу хуже кислоты. Если бы они знали. Если бы хоть одна живая душа в этом траурном зале знала, какая бездна лицемерия, трусости и предательства прячется за моим окаменевшим лицом. Они видели безутешного жениха, потерявшего любовь всей жизни. А я видел судью, перед которым мне не будет оправдания ни в этом мире, ни в вечности.

Каждая складка на ее шелковом саване кричала мне в лицо о моих тайных встречах с Ингой, о недосказанных словах, о взглядах украдкой, о ядовитой мысли «а вдруг там, на стороне, меня ждет настоящая, яркая жизнь», которая точила меня последние месяцы.

Алина лежала передо мной неподвижная, с незнакомым, пугающе спокойным восковым профилем. А я стоял и думал о том, что настоящим убийцей был я. Я отравил ее последние дни, недели, месяца своим предательским холодом, заставляя ее сомневаться в себе, искать во мне тепло, которого я больше не давал.

Мне казалось, что всё это — дурной, затянувшийся любительский спектакль.

Человеческий разум до последнего цепляется за абсурдные гипотезы, лишь бы не признавать необратимость точки невозврата. В какой-то момент абсурд кажется логичнее реальности.

Я смотрел на закрытые веки Алины и ждал хоть какого-то движения. Вот сейчас дрогнет ресница. Сейчас она не выдержит, откроет глаза, рассмеётся звонким смехом, от которого у нее всегда собирались крошечные лучики морщинок у висков и появлялась ямочка на левой щеке. Поправит растрепавшийся непослушный русый локон, выбившийся из ее прически, и скажет: — «Игорь, ну ты чего? Ты правда поверил? Это просто глупый, дурацкий розыгрыш, пойдём скорее отсюда. Пойдем пить кофе. Я буду с мятой, только не очень горячий, а то опять язык обожгу».

Я ждал этих слов с такой исступленной верой, что мне начинало казаться, будто я слышу шорох ее платья. Я был готов упасть перед ней на колени, стерпеть любую обиду, любую пощечину за эту злую шутку — лишь бы она встала. Лишь бы она дышала.

Но воздух в зале оставался неподвижным., как и ее ледяные руки, к которым я наконец посмел прикоснуться. Чуда не происходило.

Законы физики и биологии не делают исключений для раскаявшихся подонков.

Когда гроб опустили в сырую, еще не прогретую изнутри майскую землю и по нему с глухим, утробным стуком застучали первые комья грязи, этот звук впечатался мне прямо в барабанные перепонки.

Тук. Тук. Шмяк..

И каждый этот звук, каждый ком грязи все сильнее закрывал и заколачивал крышку в мою прошлую жизнь. Там, под слоем глины и мерзлого песка, оставалось всё: ее смех, наши разговоры до четырех утра на тесной кухне, споры о цвете обоев для будущей спальни, наши поездки к морю, ее мягкие ступни, которые она грела о мои ноги холодными зимними вечерами.

Я не помню, как доехал обратно. Город за окном такси плыл серыми размытыми пятнами: неоновые вывески, мокрые зонты прохожих, светофоры, мигающие желтым. Люди куда-то спешили, покупали хлеб, ругались в пробках, слушали радио. Мир не остановился. Он даже не сбавил ход. Ему было абсолютно всё равно, что вселенная одного конкретного человека только что схлопнулась в черную дыру.

Я поднялся на седьмой этаж. Ключ в замке повернулся с привычным, металлическим щелчком — звуком, который еще неделю назад означал возвращение домой, в тепло и покой.

Я толкнул дверь и шагнул в нашу пустую квартиру.

Нет. Не так. В квартиру, наполненную пустотой.

Она была переполнена ею до краев, до удушья, до спазма в горле.

Вещи обладают страшной, безжалостной способностью переживать своих владельцев. Они хранят форму тела, тепло прикосновений, запах — и продолжают существовать с невозмутимой насмешливостью неодушевленных предметов.

На вешалке в прихожей висело её бежевое шерстяное пальто. Его хозяйки больше не было, а оно продолжало преданно хранить изгиб ее плеч. Подол был чуть забрызган грязными каплями. В тот день мы вместе шли домой, она засмотрелась на цветы в окне какого-то жилого и не заметила лужу, из которой ее и обрызгала проезжающая мимо машина. Помню, вопреки всем законам логики, она засмеялась и сказала «Вселенная решила, что и меня пора полить, чтобы я лучше цвела». И она цвела. Я протянул руку, коснулся мягкой ткани — она пахла ее духами с нотами бергамота и мяты. Этот запах ударил в нос с такой силой, будто Алина стояла прямо за моей спиной и только что сняла капюшон.

Я заставил себя сделать шаг вперед.

Дверь в ванную была приоткрыта. На стеклянной полке перед зеркалом стоял её крем для рук с запахом горького миндаля. Тюбик был смят посередине — она всегда выдавливала пасту и крем неправильно, из самого центра, а я постоянно ворчал и аккуратно скручивал тюбики снизу вверх. Рядом лежала ее резинка для волос с запутавшимися в ней двумя светлыми волосками. Ее волосы, русые, мягкие, длинные, какой-то человек сегодня в последний раз уложил в аккуратную прическу, с которой ей предстоит провести вечность, а эти два волоска так и останутся навсегда разделенными со своей хозяйкой двумя непересекающимися мирами.

Каждая мелочь была растяжкой на минном поле. Шаг — взрыв. Взгляд — детонация.

Я не мог себя заставить, не мог пересилить себя и тронуть хоть что-то. Хоть какую-то ее вещь.

На варочной панели до сих пор стояла турка с недопитым кофе. На спинке стула висел ее домашний кардиган с оторванной пуговицей, которую она всё собиралась пришить в выходные.

А на кухонном столе, рядом с наполовину очищенным мандарином, кожура которого уже успела закрутиться по краям и высохнуть, лежал маленький квадратный стикер желтого цвета.

Несколько месяцев меня раздражали эти бесконечные записки, расклеенные по всему дому, как громовещатели. А на эту я смотрел часами. Она была последней, завершающей, финальной.

«Люблю тебя до луны и обратно. А.»

До луны… И обратно.

Слово «обратно» врезалось в сознание раскаленным лезвием.

— Обратно… Ты же написала «обратно», Алина!.. ОБРАТНО! ВЕРНИСЬ ОБРАТНО!

Тишина квартиры впитала мой крик, как губка. Ни звука в ответ. Только мерное, издевательское тиканье настенных часов.

Силы кончились разом, будто у куклы перерезали все веревки. Ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо в прихожей, сжимая в кулаке этот несчастный клочок желтой бумаги.

И вот тогда плотину прорвало.

Я завыл.

Это был не человеческий плач — это был звериный, утробный, первобытный вой раненого насмерть зверя, которому вырвали хребет. Звук поднимался откуда-то из самого низа живота, раздирая гортань, кроша ребра.

Чтобы не разбудить соседей, чтобы не закричать на весь дом так, чтобы вылетели оконные стекла, я засунул собственный кулак в рот и стал кусать костяшки пальцев — яростно, до хруста, до солоноватого металлического вкуса крови на языке.

Боль физическая была единственным якорем, который не давал сойти с ума окончательно. Я стоял на четвереньках в темном коридоре, прижимая окровавленную руку к лицу, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью.

Я остался жив. И это было самым страшным, самым изощренным наказанием, которое только могла придумать для меня Вселенная.

А утром следующего дня встало солнце.

Глава 4

Оказалось, что у вины есть вполне осязаемый физический вес, запах прогорклого пепла и способность деформировать пространство. Через две недели после того, как сырая глина плотно обняла гроб Алины, в мою дверь постучали. Стук врезался в вакуум застывшей квартиры, как удар молота по наковальне.

Я открыл. На лестничной площадке, под тусклым светом подъездной лампы, стояла Инга.

Если бы я встретил её на улице в толпе, я бы прошел мимо, не узнав. Та Инга, которую я знал по офисным переговорным — хищная, безупречная, в идеально сидящих брючных костюмах с иголочки, с идеальной укладкой и шлейфом селективного парфюма, — затерялась среди тиканья минутной стрелки в тот день, когда Алины не стало. Передо мной стояла женщина, постаревшая на добрый десяток лет. На ней был мешковатый, глухой черный свитер без единого намека на форму, волосы небрежно стянуты резинкой на затылке, а лицо… На нем не было ни только ни грамма косметики, но и ни капли жизни. Серая, безжизненная кожа, синева под провалившимися глазами и сухие, потрескавшиеся губы.

Но страшнее всего были её глаза. В них плескался такой первобытный, немой ужас, перемешанный с разъедающей виной, что воздух между нами мгновенно стал тяжелым, как свинец.

Она не сделала ни шага вперед. Она замерла на пороге, судорожно сжимая пальцами ремешок своей сумки, словно это была единственная соломинка, удерживающая её от падения в бездну.

— Игорь… — её голос дрожал, срываясь на глухой, сиплый шепот. — Я… я больше не могу спать. Я закрываю глаза и вижу одно и то же. Каждую ночь. Каждую чертову минуту. Я всё время думаю о том… что если бы я не пригласила тебя в тот ресторан… если бы я не завела этот бессмысленный разговор о нас… если бы ты был дома, если бы ответил на ее звонок… Она бы пошла другой дорогой, Игорь. Она бы не оказалась на том перекрестке в ту самую секунду. Это я виновата. Это я…

Каждое её слово падало мне на обнаженные нервы, как капли раскаленного масла. Моя психика, едва державшаяся на тонкой пленке оцепенения, взорвалась яростью, защитным спазмом: если я позволю этим словам проникнуть внутрь, они разорвут меня на куски прямо здесь.

— Заткнись, — прохрипел я. Мой голос сорвался на визг, от которого, казалось, завибрировали тонкие стекла кухонной двери. — Заткнись! Убирайся вон отсюда! Пошла вон!

Инга отшатнулась к перилам, побелев еще сильнее, но не отводя взгляда.

— Это твоя вина! Да, ты во всем виновата! — орал я прямо ей в лицо, захлебываясь слюной и яростью. — Ты влезла в нашу жизнь со своими звонками, со своими встречами, со своей проклятой работой! Ты сломала всё! Ты убила её! Пошла вон, слышишь?! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Я с грохотом захлопнул тяжелую железную дверь, повернул замок на два оборота и прижался лбом к металлу. Сердце колотилось в горле. Внутри бушевал первобытный шторм.

Тогда я еще не был способен признать чудовищную правду: в ту минуту я ненавидел не Ингу. Я выплеснул на неё всю ту невыносимую, адскую вину, которую не могло вместить мое собственное сознание. Мне было жизненно необходимо найти палача со стороны. Потому что если палачом была она — я оставался всего лишь несчастной жертвой обстоятельств. Но если взглянуть в зеркало без иллюзий… главным предателем, разменявшим бесценное время на угождение собственным комплексам, был я сам.

Прошел месяц.

Если в первые недели меня спасала тупая анестезия шока, то к концу июня она полностью выветрилась, оставив после себя чистую, концентрированную пустоту.

Тишина в четырех стенах стала осязаемой. Она давила на виски, выкручивала суставы, заползала под ребра.

Я ходил по квартире как лунатик. На столике у зеркала всё так же лежал деревянный гребень Алины, на котором еще оставалось несколько русых волосков. В ванной комнате воздух всё еще хранил призрак её любимого геля. На кухне стояла её недопитая чашка, содержимое которой уже начало покрываться плесенью. Я не убирал ничего, сделав из квартиры мавзолей.

Я не мог больше находиться там один. Одиночество сводило меня с ума: по ночам мне чудились шаги в коридоре, шорох её платья, звон ключей. Я просыпался в холодном поту, протягивал руку к ее половине кровати — и натыкался на пустоту простыни.

И однажды вечером, когда морок отчаяния достиг предела, я взял телефон.

Мои пальцы сами набрали номер, который я клялся стереть навсегда. Гудки тянулись бесконечно долго. На пятом трубку сняли. Инга молчала, но я слышал ее прерывистое, тяжелое дыхание.

— Приезжай, — глухо сказал я. — Пожалуйста.

Она приехала через сорок минут. Без лишних вопросов, без упреков за ту дикую сцену на пороге. Она вошла тихо, сняла обувь и прошла на кухню. В ее взгляде по-прежнему читалась неизбывная боль, но теперь к ней примешалась робкая, жертвенная покорность.

Так началась самая темная, извращенная и больная глава моего помешательства — попытка воскресить мертвую через живую.

Это началось не сразу. Безумие подкрадывалось мелкими шагами, маскируясь под бытовые привычки и поиск утешения.

Инга осталась у меня в тот вечер. Затем пришла на следующий день. А через неделю фактически поселилась в квартире. Но это не было союзом двух любящих людей, и уж тем более это не было исцелением. Это была совместная пытка.