Солнце движется по кругу. 15 рассказов выпускников курса Анны Гутиевой

Глаша подошла к кофейному столику, оставила на нём почту и подарок.

– Зачем ты это притащила? – разлепила губы актриса. – Ты должна выбрасывать мусор из дома, а не приносить.

– Простите, я думала, это вас порадует.

– Ещё чего!

Тишину гостиной нарушил звонок телефона. Глаша хотела было ответить, но тут Гиацинтова сорвалась с кресла.

– Отойди! – актриса толкнула подчинённую бедром. – Вдруг это из театра.

Домработница ретировалась. Олимпия повременила секунду-другую, а затем подняла трубку.

– Ал… – ей пришлось прокашляться. – Алло, Олимпия Гиацинтова слушает.

Ответом послужило молчание, за которым актриса разобрала трепет чьего-то сбивчивого дыхания.

– Алло? – повторила она. – Кто это? Алло?

Раздались гудки отбоя. Олимпия положила трубку. Но не успела она и шагу ступить, как телефон вновь разразился трелью.

– Алло?!

– Олимпия? – у говорившего словно слегка заплетался язык. – Простите меня, я несколько струхнул, когда услышал вас. Меня зовут… Впрочем, неважно. Но я думаю, что вы поймёте, кто я… Вы, быть может, уже получили мои цветы и открытку?

– А-а-а! Это ты, что ли? Тот самый персонаж, который десятилетиями засыпает меня подарками, купленными на сдачу с хлеба?

– Я… Я услышал, что вы покинули театр. Могу ли я узнать причину?

– Нет, нечего лезть во внутреннюю кухню всяким.

– Я понимаю. И хочу сказать, что в любом случае для театра ваш уход – большая потеря.

– Твои слова да директору театра бы в уши!

– Я вот что хотел спросить… Для чего позвонил. Быть может теперь, когда вы не работаете и у вас есть свободное время, вы согласитесь пойти со мной на встречу… на свидание. Я знаю, что прошу слишком многого…

– Ха-ха-ха, ой, не могу! Пойти с тобой на свидание? И куда ж ты меня поведёшь? В пельменную? В чебуречную?

– Сейчас лето, приятные и тёплые вечера, мы могли бы погулять в парке или просто по городу.

– Дорогуша, не лезь на того, кого не потянешь. Мужчины, с которыми я хожу на свидания, водят меня в самые дорогие рестораны, а потом гуляют со мной по паркам и улицам заграничных городов. Твой же удел – есть меня глазами и сплетнями.

Он ответил не сразу, и в этой образовавшейся тишине Олимпия, кажется, услышала скрип стиснутых зубов собеседника.

– Любовь измеряется не деньгами, – медленно отчеканил он. – То, что я вам предлагаю – бесценно.

– Иди и вешай эту лапшу на уши какой-нибудь клуше, – не отступала актриса. – Тебе со мной ничего не светит, так и знай. И больше мне не звони и веников своих не присылай!

БУМ! БАМ! В трубке раздался грохот, будто что-то кидали об стены или пол.

– Не так я представлял себе наш разговор. Всё это время я боготворил тебя. А ты просто посмеялась надо мной… Быть может, если я стану вести себя по-другому, ты поймёшь, чего стоило моё хорошее отношение. И чего ты сама себя лишила. Запомни, за всё сказанное сегодня ты будешь стоять передо мной на коленях!

Звонок оборвался.

– Что такое, госпожа Гиацинтова? – поинтересовалась домработница.

– Ничего, звонят всякие и линию занимают.

* * *

На следующее утро Глаша снова бежала на работу. Охранник уже ждал её.

– Здравствуйте, тут такое…

Он повёл её на парковку. Увидев, домработница ахнула и прикрыла рот ладонью. Машина Олимпии сверху донизу была облита краской ядовитого зелёного цвета.

– В полицию я уже позвонил, – предупредил охранник.

* * *

Вызванный патруль отвёз Олимпию в полицейское управление к следователю. В неказистом, заваленном папками и бумагами кабинете сидели двое: мужчина и женщина. Бывшая актриса хотела было сесть к мужчине, но её подозвала к себе женщина. Гиацинтовой вспомнилось, как однажды театр готовился поставить детективный спектакль по пьесе одного юриста. Но руководящая верхушка не дала ни времени, ни денег, и все эти планы канули в Лету. А зря, Олимпия тогда похудела, и форма сидела на ней как влитая. Не то что на этой представительнице закона.

– Назовите ваше имя, отчество и фамилию, – попросила женщина.

Гиацинтова состроила такой взгляд, будто ей задали откровенно глупый вопрос.

– Назовитесь, пожалуйста. Это нужно для протокола.

– Я актриса театра и кино Олимпия Гиацинтова, – она расправила плечи. – Но вы, видимо, в бункере живёте и не увлекаетесь этими видами искусства, раз не знаете этого.

– Почему? Увлекаюсь, просто больше знакома с молодым поколением. С Чуриковой, например. Самойлова тоже хорошо играет. А вас наверняка бы узнали мои мама и бабушка.

Актриса выпустила из носа две невидимых, но слышимых струи драконьего дыма. А ведь это было лишь началом неприятного разговора.

– Ваша дата рождения?

– О таком спрашивать неприлично, и вообще, какое отношение мой возраст имеет к делу?!

– Ладно, госпожа Гиацинтова, начнём с другого конца. Значит, ваша машина была обнаружена облитой краской сегодня ранним утром. Судя по записям с видеокамер, преступник – мужчина. У вас самой есть предположения, кто он?

– Я точно знаю, кто он. Тот хмырь, что полжизни ходит за мной по пятам. Вчера он позвонил мне и имел наглость предложить встречу. Я отбрила его, а это он так ответил.

Мужчина за соседним столом прекратил печатать на компьютере и устремил внимание на говоривших.

– Хм… полжизни? – женщина тихонько постучала ручкой по столу.

– Да, почти с самого начала моей карьеры. И на спектакли он ходил, и со съёмочных площадок его выгоняли. Когда я получила квартиру, он узнал её адрес и стал оставлять под дверью всякий хлам. А ведь закрытая территория, но охрана ни сном ни духом.

– Скажите, а его реакция на ваш отказ по телефону, она была очень бурной?

– Что вы, не то слово. Он стал мне угрожать, говорить, что я лишила себя его хорошего отношения, и было слышно, как он что-то рушит в своей халупе, или откуда он мне там звонил.

– Вы знаете, как его зовут?

– Нет.

– Можете описать его внешность?

– Я никогда его не рассматривала.

– До этого момента вы ни разу не заявляли о нём в полицию?

– Нет, зачем мне это?

– Госпожа Гиацинтова, – женщина наклонилась чуть ближе. – Вам известен термин «сталкинг»?

– Как вы сказали, с-сталкинг? – повторила Олимпия, будто пробуя слово на вкус.

– Да. Сталкинг – форма нежелательного навязчивого внимания от одного человека к другому. Как правило, выражается в преследовании жертвы и слежении за ней.

– Это вы меня-то назвали жертвой? Милочка, жертва это скорее он, причём жертва по жизни.

– Отнеситесь к этому серьёзнее. Поведение вашего сталкера говорит о том, что у него есть проблемы с психикой. Машина может быть только началом, он в состоянии совершить акт прямого физического насилия над вами.

Рука Олимпии взметнулась к горлу и стянула ткань водолазки.

– Да что вы такое говорите? Бог ты мой, вот вляпалась, и что же мне теперь делать?

– Пока мы его не поймали, соблюдайте меры безопасности, нигде не публикуйте личную информацию, например, данные об актуальном местоположении или планах посетить то или иное место. Избегайте безлюдных мест. Если он снова позвонит, не разговаривайте с ним, сразу бросайте трубку.

Гиацинтова покинула кабинет как в воду опущенная, а за ней выскользнул и тот мужчина-полицейский. Вытащив из кармана мобильный, он набрал нужный номер.

– Алло, дорогая? – прошептал он. – Прыгай, я нашёл тебе тему для статьи.

* * *

Прошла неделя. Глаша протиснулась в дверной проём с продуктовыми пакетами и газетой под мышкой. Как и все дни до этого, Олимпия бдела у окна. Стоило полицейским открыть ей глаза на истинную суть преследователя, как она перестала считать его за пустое место и начала бояться.

– Видела кого-нибудь по пути? – спросила актриса.

– Нет.

– Вот же чёрт рогатый! Куда запропастился?

Домработница привычно оставила газету на столике, а затем отправилась набивать холодильник. Она вытащила из пакета сыр, колбасу и масло, как вдруг из гостиной донёсся вскрик. Глаша выбежала на звук и застала хозяйку стоящей посреди комнаты. Рот Олимпии округлился буквой «о», а руки с безобразными пальцами прижимали к груди газету.

– Н-написали! – с содроганием произнесла актриса. – Глашенька, обо мне написали!

Домработница подошла ближе и вытянула газету из объятий Гиацинтовой. Раскрыв её на главной странице, она ничего не нашла.

– Да нет же, – нетерпеливо затрясла руками Олимпия. – Переверни!

Глаша так и сделала. И действительно, в самом конце газеты между платными поздравлениями с днём рождения и объявлением о сдаче трактора в подробностях было написано о происшествии с машиной актрисы и её преследователе.

– Не припомню, чтобы вы давали комментарии прессе, – домработница вернула газету.

– Я не давала, но дал кто-то другой, – Гиацинтова приплясывала на месте.

– И кто же? Полиция?

– Да какая разница!

Окончив победный танец, Олимпия уселась в кресло, взяла ножницы и принялась вырезать статью. Глаша же, вздохнув, вернулась к своим делам. Спустя время от занятий их отвлёк телефонный звонок.

– Я возьму! – Гиацинтова поспешила занять вакантное место у тумбы.

– Помните, если это он, сразу бросайте трубку.

Актриса ответила.

– Госпожа Гиацинтова, я редактор вечернего ток-шоу «Жизнь напоказ». Я увидела статью о вас и вашем преследователе и хотела бы пригласить вас на эфир. Конечно, если вам есть что рассказать.

Олимпия отогнала от себя домработницу, после чего воодушевлённо поделилась своей историей.

– И это всё? Годы подарков, а затем одно происшествие с машиной? Понимаете, то, что вы рассказали, уже опубликовано. А мы не повторяем за газетами. Я ожидала узнать что-то новое. Что ж, ладно, всё равно спасибо, что уделили мне время.

У Олимпии спёрло дыхание. Произошедшее было сродни тому, будто ей сначала протянули, а затем сразу отняли тростинку, за которую она собиралась выбраться из болота.

– Погодите! – выпалила она. – Это пока произошёл один случай с машиной. Но я чувствую, нет, я знаю, что он выкинет что-то ещё.

– Тогда я буду ждать вашего звонка.

Гиацинтова повесила трубку и в растерянности вернулась к окну. Рядом закрутилась собачка.

* * *

Когда долго сидишь дома, любая вылазка становится испытанием. Что уж говорить о вылазке, цель которой – наткнуться на того, от кого ты дома пряталась.

Олимпия вышла на улицу, крепко намотав на кулак собачий поводок. Утренний воздух не то пьянил свежестью, не то пробирал до костей холодом. В голове актрисы слова женщины-полицейского перемежались со словами редактора, вызывая приступ боли. Идти было страшно, но остаться без эфира на телевидении было ещё страшнее.

Выпрямив спину, Гиацинтова повела собачку в сторону парка. Выбор пал на это место по нескольким причинам. Во-первых, оно было близко к дому. Во-вторых, в начале дня там почти никого не было, но кто-то всё же был. А в-третьих, в предыдущие разы она неоднократно замечала там своего сталкера.

Крючковатые деревья скрипели ветками, трава шумела в тени. Олимпия шагала по аллее, подъедая помаду с губ. Возникшее ощущение, что сейчас он выпрыгнет из-за кустов, протянет лапу и схватит её, только росло. Но актриса не останавливалась, не поворачивала назад. Тем хуже было для неё, ведь вскоре её затылок кольнул чей-то взгляд. Сердце застучало быстрее, к горлу подкатила тошнота. Гиацинтова обернулась. Никого.

Она отступила в сторону, руками нащупывая скамейку, чтобы сесть. Выдохнула и откинулась на спинку. Раскрыв молнию, вытащила из сумки таблетки от давления и зажевала одну. Собачка же, воспользовавшись тем, что хозяйка за ней не следит, подбежала к мусорке и стала обнюхивать содержимое.

Из-за приступа гипертонии окружение плыло перед глазами, но Олимпия старалась удержаться в реальности. А потому, почувствовав, что на поводке больше нет натяжения, очнулась от переживаний. Ошейник лежал на земле. Питомца не было.

Гиацинтова посмотрела где могла, покликала. Затем, понадеявшись, что собачка могла прибежать к дому, и сама туда вернулась. Но во дворе тоже не было никаких следов.

Поднявшись на этаж за Глашей, Олимпия, наконец, наткнулась на пропавшую. Собачка лежала на придверном коврике без каких-либо признаков жизни. Там, где он раньше оставлял свои подарки.

Актриса хотела схватиться за сердце, но схватилась за телефон в кармане. Включив камеру, она сняла сцену преступления и проскользнула в квартиру.

– Какой ужас, – ответила редактор ток-шоу в трубке. – Сочувствую вашей утрате. Я передам информацию коллегам, и они опубликуют пост в наших социальных сетях.

– А эфир? – уточнила Олимпия.

– При всём желании мы не сможем целую программу обсасывать гибель одной собаки. А обсуждать-то больше нечего.

Слёзы защипали густо обрисованные глаза актрисы.

– Неужели ничего нельзя придумать? – самым жалобным голосом спросила она.

– Можно, конечно. Вот если бы…

– Что? Что – если бы?

– Если бы вы смогли привести к нам этого преследователя и в программе высказались обе стороны конфликта, эфир бы точно состоялся.

Сначала Олимпия замялась. Но затем её растерянный взгляд остановился на Глаше, заплаканное лицо которой излучало интерес и вовлечённость. Актриса представила, сколько таких же лиц будет устремлено на неё на съёмочной площадке. И сколько будет смотреть с экранов телевизоров. Она сможет напомнить людям о себе, снова вложить своё имя в их уста.

– Хорошо, – согласилась она. – Я посмотрю, что можно сделать.

* * *

– Госпожа Гиацинтова, куда вы? – крикнула с лестничной клетки домработница.

Но актриса уже ничего не слышала. Она летела через ступеньки, торопясь к такси. Дверной хлопок, сменяющийся пейзаж за окном, трение тормозящих колёс об асфальт, и Олимпия вышла к порогу своей дачи. Участок большой, соседние дома находились в отдалении. Подняв камеру телефона, актриса сделала снимок. Спустя минуту он был опубликован с указанием геолокации. Оставалось только подождать.

Солнце двигалось к закату, на голубом небе проступали розовые и оранжевые мазки. Птицы допевали свои вечерние трели. Трава клонилась к земле. Провожавшая день Олимпия по тени на земле увидела, как сзади неё выросла фигура. Укрытая шалью спина актрисы покрылась мурашками, задрожали коленки. Она медленно обернулась.

Он возвышался над ней горой, которую было не обойти. Он был моложе неё, но его лицо хранило отпечаток ненависти и боли нескольких поколений. Его серые выцветшие глаза жгли взглядом. А его рука сжимала нож.

Олимпия сделала несколько аккуратных шагов назад.

– З-здравствуй, – начала она. – Слушай, мы не очень хорошо поговорили в прошлый раз, но я хотела бы это исправить.

Он тоже сделал шаг вперёд, от чего у актрисы мгновенно пересохло во рту.

– П-помнишь, ты предлагал свидание? Я с радостью схожу с тобой куда-нибудь. Выбор места за тобой.

Он приблизился ещё, и Олимпия поняла, что больше не может двигаться, как перед аварией, когда уже ничего не поправить.

– А после этого, может быть, ты согласишься со мной сходить на одно ток-шоу? Темой будем ты и я. Поговорим, обсудим все проблемы, послушаем советов…

Последние лучи солнца скрылись за деревьями, и наступил полумрак. Вопрос актрисы повис в прохладном воздухе, поэтому она задала его вновь:

– Ну, что скажешь?

Ответом послужил нож, вошедший ей под рёбра. Лицо Олимпии застыло в немом крике. Ноги подкосились, и она повалилась на землю.

– Я же предупреждал, что ты будешь стоять передо мной на коленях, – в его голосе звучала усмешка.

Полностью актриса не упала, преследователь подхватил её на руки и понёс прочь. На выезде в кустах была скрыта машина. Он засунул актрису в багажник. Дверной хлопок, вездесущая кровь, дикая боль из-за каждой дорожной кочки, скрип тормозов. И вот Олимпия лежит в полубреду на окраине какого-то леса, пока он роет ей могилу. И лишь одно грело почти покинувшую тело душу: теперь эфир точно состоится. И без него. И без неё.

Лил Текст.

ПО ЧУЖИМ ПРАВИЛАМ

После долгих поисков себя, двух нервных срывов и одного развода Тане хотелось ничего и набить тату под сердцем. И чтобы татуировщик обязательно был красивым неженатым мужчиной со свободными нравами.

Когда-то ей казалось, что быть правильной – это хорошо.

«Мальчики гуляют с одними, а женятся на других», – так учили родители и она верила. И воспитывали её «другой». Потом она вышла замуж за приличного парня, которого не стыдно показать маме с папой.

А потом она устала.

Потому что ей частенько хотелось наброситься на мужа и изнасиловать его, реализовать необычные фантазии, если уж не из Камасутры, то хотя бы из любовных романов, но она не могла. Она несколько раз пыталась соблазнить его прозрачными пеньюарами или распалить просмотром откровенных фильмов, но была осуждена и пристыжена.

Таня смотрела на правильного по мнению родителей мужа и плакала. Раньше ей казалось, что там в «замужем» будет и страсть, и чувства, и восхищение. А оказалось, что всё это необязательные атрибуты супружеской жизни. И что многие так живут и им это нормально.

Заниматься сексом с чужим человеком – грех. Но если она замужем за этим чужим человеком, греха в этом нет.

Развод тоже был делом аморальным. Таня и этого не понимала. Почему не любить человека, сношаться исключительно по расписанию, рожать ребёнка в семье, где нет взаимопонимания – это не аморально. А расстаться и дать шанс на взаимность – аморально.

Четыре года она терпела. Четыре года она была именно той женой, которой её воспитала мама – скромной, правильной, благодарной за то, что её выбрали.

Четыре года брака остались в съёмной двушке на другом конце города, вместе с бывшим мужем и родительским разочарованием в дочери, которая «всё испортила».

Четыре года понадобилось Тане, чтобы понять: быть правильной – самое неправильное решение в её жизни.

* * *

Кристина позвонила осенью. Таня сразу согласилась на предложение подруги о двойном свидании.

Стоя перед открытым шкафом, она задумалась – что надеть? Рука потянулась к привычному серому платью, но замерла на полпути. Впервые за долгое время выбор одежды был возможным.

Её шкаф всегда напоминал отдел со школьной формой в магазине. Чёрные платья чередовались с серыми брюками, белыми рубашками, тёмно-синими пиджаками. Всё длинное от брюк до рукавов на платьях.

Такой гардероб не отвлекал от самого важного – учёбы.

– Учиться, учиться и, ещё раз, учиться! – повторяли за Лениным её родители.

Лишь когда она съехала от них, а потом от бывшего мужа, на вешалках появились розовые, цветочные, яркие платья выше колен. На полках – стопки джинсовых коротких шорт. И три блёклых платья, в которых она всегда ходила на семейные вечера и встречи.

Таня надела малиновое платье с открытыми плечами, продолжая сомневаться. Мамин голос в голове кричал о неприличности: «Тебя используют и бросят!»

Но сердце билось от предвкушения стать желанной.

Даже такой ценой.

* * *

Костя, парень Кристины, вошёл в кафе с Сашей – высоким темноволосым парнем, фотографию которого Таня накануне изучила до мельчайших деталей. Его походка, движение рук, взгляд говорили, что он из тех мужчин, которые уверены в своей привлекательности.

– Таня. Саша, – представила их друг другу Кристина.

Таня заправила прядь за ухо, немного сожалея, что не выбрала менее откровенное платье. Саша смотрел прямо и настойчиво. Не украдкой. Не вскользь. Весь вечер он пожирал её глазами, как свои медальоны, жадно смакуя каждый кусок.

Таня разволновалась и по привычке начала кусать губы. Казалось, его это даже заводило. Он улыбался. Правый уголок рта поднимался чуть выше левого, и эта асимметрия делала его лицо ещё обаятельнее.

Таня не слышала, о чём говорят друзья. В голове разворачивались жаркие споры о правильности выбора платья и догадки о том, что думает о ней Саша. Весь вечер она краснела, прятала руки под стол и молчала, изредка отвечая на вопросы друзей.

Когда Таня стала вызывать такси, Саша предложил её подвезти. Кристина строго посмотрела на подругу, словно говорила: «Откажешься и больше никогда его не увидишь». А увидеть хотелось. Очень. Таня кивнула.

– Нервничаешь? – спросил Саша, пристёгивая ремень безопасности.

– Немного, – солгала она.

Он знал, что она лжёт. Она знала, что он не поверил.

– Хорошо, – ответил Саша.

«Хорошо», – повторила про себя Таня, словно мантру.

У подъезда стояла компания незнакомых мужчин. Они громко и пьяно разговаривали. Их голоса и грубый смех разносились эхом по закрытому двору, заставляя Танины плечи дрожать.

– Провожу тебя до квартиры, – произнёс Саша, заглушив двигатель. – Не хочу оставлять тебя одну с этими ребятами.

Таня кротко и неуверенно кивнула. Идти одной в таком платье мимо пьяных незнакомцев было страшно. Позволять провожать себя до квартиры – тоже. Она знала, что придётся его пригласить. И была уверена, что он не откажется.

Чем выше поднимал их лифт, тем истеричнее билось сердце. Саша стоял так близко, что Тане казалось, что она дышит его выдохами и вот-вот потеряет сознание. Когда двери открылись на её этаже, она выскочила, жадно втягивая кислород носом. Руки дрожали. Ключ не попадал в замок.

– Всё нормально? – Саша мягко взял её за кисть.

– Да… – она задохнулась от резко накрывшей её слабости.

Он вытянул ключ из её пальцев, не торопясь провернул его дважды в замке, жестом пропустил Таню в квартиру.

– Пригласишь? – спросил он, не возвращая ей ключи. Тёмный, внимательный, настойчивый взгляд ласкал её скулы. – На чашку кофе.

Она знала, что речь не про кофе. И потому кивнула, пропуская его в прихожую.

Утром Таня проснулась со странным ощущением пустоты. Тело мёрзло даже под тёплым одеялом. «Он ушёл, – подумала она. – Использовал и бросил. Оно того стоило?»

И, прежде чем ответить самой себе, она осторожно повернулась. Он спал рядом, бесстыдно голый и с красивой спиной.

Таня встала с постели и укрыла Сашу своим одеялом.

– О, нет, – простонал он, – не надо. Жарко.

Демонстративно сбросил с себя одеяло и развернулся лицом вверх, раскинув конечности звездой. Таня тут же согрелась.

Она хотела отвернуться. Надо было отвернуться. Приличная девочка отвернулась бы. Притворилась бы, что не смотрит.

Но Таня смотрела.

– Доброе утро, детка, – сказал он, улыбаясь той самой асимметричной улыбкой. – Как спалось?

– Хорошо, – прошептала она, наконец-то отвернувшись, и тут же добавила. – Не называй меня деткой. Пожалуйста…

– Почему? Бывший так называл?

– Нет.

Пауза.

Таня собирала в кучу сотню разбегающихся мыслей в голове: почему он спросил про бывшего? Стоило ли просить, чтоб он звал меня по имени? Не перегнула ли я? Не сбежит ли он? Но он же уже не сбежал…

– Деткой можно назвать любую, – продолжила она немного обиженно, – ничего не значащую и обезличенную. Ту, чьё имя можно не запоминать.

Саша приподнялся на локти, улыбнулся правым уголком губ и несколько мгновений смотрел на Таню молча.

– Таня, у тебя есть кофе? А то вчера я так и не получил его.

Таня улыбнулась.

– Есть.

* * *

Первые месяцы с Сашей были как в её любимых любовных романах.

В постели он брал что хотел и давал то, о чём она даже думать стеснялась. Не спрашивал разрешения. И не извинялся за свои желания.

Когда она в первый раз по привычке потянулась прикрыться одеялом, он схватил её за запястье, сильно сжав.

– Не прячься от меня. Никогда, – прохрипел он, задыхаясь от желания.

– Но я…

– Ты прекрасна. И я хочу видеть всё.

Саша поцеловал запястье там, где остался красный след от его пальцев, спустился ниже. Таня снова дёрнулась прикрыться, но остановилась. Сама. Без напоминаний.

Ей не хотелось расстраивать Сашу. Тем более в такой момент. Он её любит. Хочет. Считает прекрасной.

Саша улыбнулся. «Хорошая девочка», – говорила за него ассиметричная улыбка.

Таня выгнулась и застонала. Её хвалят и любят.

– Господи, какие звуки ты издаёшь, – прошептал он. – Я схожу с ума от твоих стонов.

И она поверила. Потому что сама сходила с ума от его прикосновений.

Но, как и в любом любовном романе, этой идиллии пришёл конец.

Как-то за ужином Таня рассказала о том, что её перевели на другую должность в соседний отдел и они всем коллективом решили отметить это за обедом. Традиция у них в отделе такая – обмывать новеньких. Саша сидел напротив, одним глазом смотрел в тарелку с пюре, вторым – в телефон. Тане даже показалось, что он совсем её не слушал. Она замолчала, встала из-за стола, чтобы помыть тарелку.

– Во сколько, говоришь, обмывали? – резко спросил Саша.

– В обед. А что?

– Ты мне писала, что идёшь в столовую. – Саша зачитал сообщение с экрана. – «Иду обедать, скучаю». Ни слова про перевод или празднование.