Сага Вильярионов: Корона предков

Маг. Точно – беглый маг.

Но это было не самое страшное. Рядом с ним, на брезенте, лежало… существо. Маленькое, покрытое шерстью цвета мха, с длинными ушами и острым, как у ящерицы, морщинистым лицом. Оно не дышало. Из его груди торчала короткая, толстая стрела с оперением из вороньих перьев. И вокруг его тела, прямо на камнях, медленно расползались, шипя и испаряясь, причудливые узоры инея.

Стихийник. Дух леса. Младший элементаль Земли. Убитый.

Меня бросило в жар, а потом в холод. Убийство духа – не просто преступление. Это кощунство. Это призыв беды на целые земли. Этому учили даже таких, как я, бездарных, на самых первых уроках природоведения.

Маг застонал, попытался приподняться. Его глаза, такие же синие, как и его кристалл, метнулись в мою сторону. Он увидел свет моего фонарика.

– Выйди, – его голос был хриплым, но в нём звучала сталь. – Я чувствую тебя. Выползай из темноты.

Я отступил бы. Должен был отступить. Но ноги не слушались. Я вышел, держа фонарик перед собой, словно это было самое смертоносное оружие. Смешно, конечно – я бы сроду не смог защититься от такого, как он. Но… видимо, инстинкты были сильнее. Пусть и глупый фонарь, но и им можно по темечку жахнуть.

Маг взглянул на меня, и напряжение в его плечах немного спало. Видимо, двенадцатилетний мальчишка в поношенной куртке не казался ему серьёзной угрозой.

– Пустой, – прошептал он с каким-то странным облегчением и презрением одновременно. – Что ты здесь делаешь, пустышка? Ищешь смерть?

– Я… я бегу, – выдавил я. – Меня преследуют.

– Всех нас преследуют теперь, – маг горько усмехнулся и закашлялся. В уголках его губ выступила розовая пена. Он был ранен серьёзнее, чем казалось. – После того как «Оно» в цитадели крикнуло… все, в ком есть хоть одна искра, стали целью. Особенно такие… – он кивнул на мёртвого духа.

– Вы его убили? – не удержался я.

Лицо мага исказила гримаса боли и ярости.

– Это не я. Это Гончие. Спецотряд Кассиана. Они теперь охотятся не только на людей. Они чистят места силы. Убивают духов, чтобы ослабить саму землю. Чтобы ничто не могло помешать… – он снова закашлялся. – Чтобы ничто не могло ответить на Зов.

Зов. То самое древнее, холодное «нечто», что пронеслось над городом. «Печать ломается», – сказал отец. Что-то позвало. И что-то начало отвечать.

– Они идут за мной по кровавому следу, – маг говорил всё тише, его взгляд терял фокус. – Кристалл… не могу скрыть его свечение надолго. Они найдут. И ты тоже сгинешь здесь, если останешься. А если нет… помни – судьба, она настигнет тебя. У неё будут серые глаза…

Я смотрел на него, на мёртвого духа, на трепещущий кристалл в ослабевшей руке. Во мне бушевали страх и отчаяние. Я должен был бежать. Спасать свою шкуру.

Но потом я вспомнил взгляд отца в дверном проёме. Он остался, чтобы задержать их. Чтобы дать мне шанс. А этот незнакомец… он здесь один, истекал кровью, а мир вокруг рушился.

– Я могу помочь, – сказал я, и мой голос даже мне самому показался чужим. – У меня есть лошадь. Куда вам надо?

Маг слабо покачал головой.

– Бессмысленно, мальчик. Я уже труп. Доберись до ручья на севере. Там есть зеркальный камень. Приложи к нему кристалл, когда рассветёт. Он… передаст весть. Скажи им… скажи, что Келлан пал. Что Гончие идут на Святилище Ветров. Предупреди…

Его голос оборвался. Глаза закрылись. Державшие жезл пальцы разжались. Вслед за жезлом кристалл выкатился на грязный пол и подкатился ко мне, оставляя за собой мерцающую синюю черту.

Я поднял его. Камень был тёплым, почти живым. И в тот миг, когда моя кожа коснулась его, тишина внутри меня – та самая звенящая пустота – внезапно снова вздрогнула.

Не больно. Не резко.

Как будто кто-то глубоко-глубоко внутри повернулся во сне. И на мгновение я увидел. Не глазами. Чем-то внутри. Наверное, через кристалл.

Я увидел сеть. Тонкую, серебристую, безумно сложную паутину света, опутывающую всё вокруг – стены, камни, даже воздух. Она пульсировала слабым, больным светом. А в нескольких местах – там, откуда я пришёл, и гораздо глубже, в других тоннелях – паутина рвалась, чернела и горела алым, ядовитым пламенем. По этим разрывам, как хищные пауки, двигались сгустки холодной, целенаправленной ненависти. Видимо, магия гончих, о которых говорил маг. И они – эти гончие – были близко. Очень близко.

Видение длилось миг. Кристалл в моей руке потускнел, став просто куском красивого синего камня. А внутри меня всё снова замерло. Но то, что возникло в моей груди… тот самый крошечный импульс от утреннего взрыва… теперь он мне показался чуть больше.

Я судорожно сунул кристалл за пазуху, уложив его рядом с медальоном.

– Прости, – прошептал я мёртвому духу и умирающему магу. Потом рванул обратно к Молли.

Мы понеслись по главному тоннелю, прочь от костра и смерти. Я больше не смотрел на карту. Я чувствовал куда бежать. Не знал, как. Инстинкт? Или слабый, искажённый отголосок той самой сети, которую я мельком увидел? Я сворачивал в узкие щели, продирался через завалы, чувствуя на спине ледяные иглы чужого внимания.

Они вошли в шахты. Я услышал за спиной команды, отдающиеся приглушёнными голосами. Услышал визг камней под сапогами. И лай. Не собачий. Хуже.

Мы выскочили из другого выхода шахты – на склон горы, в предрассветный туман. Я вдохнул воздух полной грудью, думая, что спасся.

И тут из тумана прямо перед нами выросли три фигуры.

Они были в чёрных, облегающих доспехах без единого опознавательного знака. Лица скрывали шлемы с узкими прорезями. В руках— уже взведённые короткие арбалеты. Стрелы в них были такие же, как та, что торчала из убитого духа: толстые, с вороньим оперением. Один из них держал на поводке тварь – нечто среднее между волком и скорпионом, с мерцающими красными глазами и пастью, капающей слюной. Тварь скалилась и рычала, уставившись на меня.

Гончие.

– Мальчик, – сказал центральный, его голос был каким-то отстранённым, лишённым тембра. – Ты видел беглого мага-сепаратиста. Где он?

Я молчал, сжимая поводья Молли. Лошадь пятилась, испуганно фыркая.

– Пустой, – отчётливо произнёс второй, глядя на меня сквозь шлем. – Но конь свежий. И следы к шахте ведут.

– Последний раз спрашиваю, малец, – сказал центральный. – Маг. Где?

Во рту пересохло, словно пепла насыпали. Я вспомнил кристалл за пазухой. Весть, которую нужно передать. Камень-зеркало у ручья. «Предупреди».

– Я… я никого не видел, – выдавил я.

Гончий не стал ничего говорить. Он просто кивнул тому, что с тварью. Тот щёлкнул поводком.

Тварь рванулась с места со скоростью, немыслимой для её размера.

Время замедлилось. Я видел, как клочья тумана рассекают её тёмное тело, как сверкают на свету зарождающегося утра капли слюны с её клыков. Видел, как Молли встаёт на дыбы от ужаса.

И внутри меня что-то… щелкнуло.

Не в голове. Глубоко в груди, там, где всегда была пустота. Как будто лопнула тончайшая струна, натянутая до предела.

И тишина закричала.

Это не был звук. Это был чистый, нефильтрованный импульс – волна отрицания, страха и ярости, которая ударной силой вырвалась из меня. Она не тронула камни, не согнула траву. Она ударила прямо в тварь.

Существо взвыло – не от боли, а от чего-то другого. Оно замерло в прыжке, будто врезалось в невидимую стену, и рухнуло на землю, бешено забившись в конвульсиях. Его красные глаза потухли.

Гончие замерли. Я сам замер, не веря в происходящее. Что это было? Что я сделал?

Центральный гончий медленно повернул голову ко мне. Его шлем скрывал лицо, но я почувствовал на себе его шок, сменившийся ледяным, бездушным интересом.

– Не пустой, – прошептал он. И это прозвучало как приговор. – Берём живым. Король захотел бы с ним поговорить.

Он поднял арбалет.

Я не думал. Я повернул Молли и вонзил ей пятки в бока. Мы рванули вниз по склону, не разбирая дороги, прямо через кустарник и камни. Сзади раздался сухой щелчок арбалета, и стрела просвистела в сантиметре от моего уха, с неприятным хрустом вонзившись в сосну.

Я скакал, слепо доверяясь инстинкту, который теперь горел в груди холодным, чужим пламенем. Внутри всё гудело. Трещина разрывалась, и сквозь неё лилось нечто ужасающее и могущественное. Это не был дар. Не одна из стихий. Это было… иное. Древнее. Что-то, что смотрело на меня из глубины.

И оно только что проснулось. И, к моему несчастью, его заметили.

Я гнал лошадь до тех пор, пока в ушах не зазвенело от усталости и ужаса, пока лес не поглотил нас снова, а звуки погони не затерялись где-то далеко позади.

Только тогда я остановился у быстрого, ледяного ручья. Руки тряслись. Я слез с Молли, едва не упав, и подошёл к воде, чтобы умыться.

И увидел своё отражение в чёрной, как зеркало, заводи под нависшей скалой.

На лбу, прямо над переносицей, слабо светился, постепенно угасая, бледно-золотой знак. Стилизованное дерево. Точно такое же, как на моём медальоне.

Я дотронулся до него пальцами. Кожа была горячей.

Из-за пазухи я вытащил кристалл мага Келлана. Он снова светился, но теперь его синий свет смешивался с золотыми искрами, струящимися от медальона. Предметы резонировали. Говорили на языке, который я не понимал, но который что-то во мне – наверное, та самая треснувшая пустота – начало смутно улавливать.

Я посмотрел на камень, на своё исчезающее отражение со странным знаком, на мерцающие в руках артефакты.

«Печать ломается», – вспомнились слова отца.

Она не просто ломалась. Она разлеталась в дребезги. И то, что было запечатано, теперь просыпалось. И смотрело на мир моими глазами.

А мир, в лице Гончих Короля, теперь определённо смотрел на меня.

Я глубоко вдохнул, сунул кристалл и медальон обратно, сел в седло и направил Молли вдоль ручья, на север. К перевалу. К Элевейну.

Глава 3. Учитель

Лесная тропа закончилась внезапно, уткнувшись в широкую, укатанную дорогу. Я замер, зажав в вспотевшей ладонью поводья Молли. Впереди, за последними деревьями, лежала долина. И в ней – Элевейн.

Это была не крепость. Это казалось продолжением тех леса и гор, из которых я сейчас собирался вынырнуть. Только в отличие от хаотичности природы моего родного края, это продолжение было облачено в камень и порядок. Здания из светлого песчаника и тёмного дуба взбирались по склонам, соединяясь арочными мостами. В центре, на острове, огибаемом быстрой рекой, высился комплекс зданий, похожий на сплетение гигантских деревьев с витражными листьями-окнами. Нетрудно было понять, что это та самая Академия, куда сейчас несли меня ноги. От оплота знаний Элевейна веяло не враждебностью, а спокойной, древней силой. Такой же, как от вековых дубов в Забытом лесу, на окраине которого находился наш с отцом дом.

Сердце заколотилось чаще. Именно сюда меня послал отец. Здесь я должен найти герцога Тарриана. И здесь, если мне повезёт, закончится та самая погоня, от которой я никак не могу оторваться.

Дорога к главным воротам была оживлённой. Повозки, всадники, пешие люди в простой и дорогой одежде. Нетрудно было раствориться в потоке, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Мой вид – грязная поношенная одежда, измождённая лошадь – вызывал у некоторых короткие, безразличные взгляды. Здесь я стал просто ещё одним бедным путником.

Ворота Академии были открыты. Стражники в синих плащах стояли по обе стороны, наблюдая за входящими. Их взгляды скользили по лицам, временами теряя фокус и останавливаясь на чём-то невидимом мне. На магию смотрят, наверное.

Стараясь не выказывать страха, я подошёл, но сердце всё равно колотилось уже где-то в пятках. Один из стражников – мужчина средних лет с поседевшими от времени висками – оценивающе посмотрел на меня.

– У тебя дело, парень?

– Я… мне нужно к герцогу Тарриану.

– У герцога приём по предварительной записи, – предупредил стражник без особой неприязни, просто констатируя факт. – Ты кто?

– Леонард. Сын Элиона, лесного лекаря. Я должен передать ему срочную весть.

Я видел, как взгляд стража медленно меняется – сначала он расфокусировался, словно всматриваясь в бесконечность, а потом снова остановился на мне. Но теперь этот взгляд уже был даже не оценивающим, а цепким, внимательным. Страж кивнул более молодому напарнику, и тот быстро скрылся в арке.

– Жди здесь. – Короткий приказ заставил на мгновение замереть. Может, зря я так безоговорочно доверяю этим людям. Не может случиться, что они выдадут меня тем, кто неотступно преследовал меня всю дорогу сюда. Но я быстро отринул от себя эту мысль. Если бы для меня тут была хоть какая-нибудь опасность, отец не направил бы меня сюда. Хотя… Он ведь и сам мог не знать. Впрочем, сейчас уже поздно пугаться.

Минуты тянулись медленно, каждая казалась часом. Я гладил шею Молли, которая беспокойно переминалась с ноги на ногу. В голове, поверх стука сердца, крутилась одна фраза: «Передай это только ему. Скажи: «Печать ломается»».

Из ворот вышел не отправленный с поручением молодой стражник, а человек в тёмно-серой, почти чёрной, простой тунике, без каких-либо знаков отличия. Он был высок, широк в плечах, с тронутыми сединой коротко стриженными тёмными волосами. Его лицо не было ни старым, ни молодым – оно было изрезано морщинами, которые говорили не о возрасте, а о непомерной нагрузке. И о внимании, которое он уделял даже самым, казалось бы, незначительным деталям. И его глаза… Серые, холодные и пронзительные, как зимнее небо перед сильным бураном. Они нашли меня мгновенно, будто ждали именно этого зрелища: испуганного мальчишку на усталой, замызганной кобылке.

Он подошёл, не спеша. Стражник что-то начал было говорить, но мужчина едва заметным жестом остановил его. Он стоял в двух шагах от меня и просто смотрел. Молча. Его взгляд был тяжелее, чем любая ноша. Он скользнул по моему лицу, задержался на глазах, на сжатых кулаках, на очертании медальона под грязной, мокрой от пота рубахой. В этом взгляде не было ни жалости, ни гнева. Был расчёт. Быстрая, безошибочная оценка угрозы, ресурса, проблемы. Да! Это был воин. И почему-то мне казалось, что те, что преследовали меня, этому и в подмётки не годятся.

– Леонард, – произнёс он. Его голос был низким, ровным, без эмоций. В нём не было вопроса. Он знал, кто перед ним. Знал, наверное, даже больше, чем я сам.

Я лишь кивнул, чувствуя, что слова сейчас были бы лишними.

– Иди за мной. Лошадь твою отведут в конюшню.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. Я бросил поводья подошедшему конюху и побежал за маячившей передо мной высокой, прямой спиной.

Мы шли по дорожкам внутреннего двора, потом по крытому переходу, потом поднялись по узкой винтовой лестнице в одну из башен. Он ни разу не обернулся и не заговорил. Пустой коридор наполнял только звук его уверенных шагов и моё неровное дыхание.

Он открыл невзрачную дверь и пропустил меня вперёд.

Комната, куда мы вошли, оказалась кабинетом. Но не заваленным бумагами пристанищем архивариуса, а рабочим местом воина-стратега. На столе – разложенные карты, на которых можно было бы отмечать передвижения войск, несколько заточенных перьев, чернильница. На стенах – не книги, а оружие: клинки разной формы, лук, арбалет. Ничего лишнего.

Дверь закрылась сама с тихим, но чётким щелчком. Магия… Мы остались одни.

Герцог Тарриан обернулся, прислонился к краю стола, скрестил руки на груди. Его серые глаза снова оценивающе впились в меня.

– Говори.

Одно слово. Приказ.

Я сглотнул ком в горле. Внутри всё дрожало. Я заставил себя выпрямиться, посмотреть ему в лицо.

– Отец… Элион велел передать вам. – Голос дрогнул, но я продолжил. – «Печать ломается». И это, – я протянул ему тонкий пергамент, запечатанный воском с оттиском дерева.

Ни одна мышца на лице Тарриана не дрогнула. Только в глубине его глаз, где-то далеко-далеко, промелькнуло что-то, напоминающее круги от упавшего в чёрную воду камня. Несколько секунд, которые мне показались вечностью, он молчал, крепко сжимая пергамент в кулаке.

– Что ещё?

– Он… он сказал найти вас. Сказал, что вы поймёте. Что мне нельзя больше оставаться с ним. За мной шли Гончие Кассиана. В старых копях… – Я запнулся, не зная, стоит ли говорить о маге Келлане, о мёртвом духе, о том, что вырвалось из меня.

– Что в копях? – голос Тарриана стал чуть тише, но не мягче.

– Я встретил раненого мага. Он сказал, что Гончие охотятся на всех, у кого есть какой-то особенный дар, после того как… в цитадели что-то случилось. Они убили его. И духа. А потом… – я сжал кулаки, – потом они нашли меня.

Тарриан медленно кивнул, как будто складывал пазл, и последний кусок встал на место.

– И они тебя отпустили?

– Нет. Я… я не знаю, что произошло. Их тварь напала, и… я испугался. Очень. И внутри всё… дёрнулось. И тварь упала. А они сказали «не пустой» и хотели взять живым.

Теперь в глазах Тарриана промелькнуло что-то острое. Напряжение. Он отложил зажатый в руке пергамент, оттолкнулся от стола и сделал два шага ко мне. Не угрожающе. Скорее, как лекарь, подходящий к сложному случаю.

– Покажи руки.

Я растерянно протянул ладони. Он взял их своими – его руки были твёрдыми, покрытыми старыми шрамами и мозолями. Он не смотрел на линии. Он будто слушал кожу. Потом отпустил.

– Сними медальон.

Я медленно снял с шеи цепь, положил ему в ладонь. Он не стал рассматривать символ. Он сжал металл в кулаке, закрыл глаза. По его лицу пробежала едва заметная тень – то ли сосредоточенность, то ли боль. Он простоял так с минуту, потом разжал пальцы. Медальон в его руке чуть заметно светился.

– Хорошо, – сказал он, отдавая его мне. – Теперь слушай, и слушай внимательно. Твоя жизнь, какой ты её знал, закончилась. Отец твой, если жив, не сможет к тебе прийти. Ты здесь один. Кассиан, который теперь называет себя правителем Моркрауна, знает о тебе. Не по имени. Но он уже почувствовал отзвук. И его Гончие теперь будут искать мальчишку, который смог отбиться от той их твари. Скорее всего, они уже здесь, в Элевейне. С какой-нибудь дипломатической миссией. Скоро они попросят о выдаче «опасных беглых преступников».

Во рту пересохло.

– Что… что мне делать?

– Ты останешься здесь. Прямо в этой башне. Ты больше не будешь Леонардом, сыном Элиона. Для всех ты – Ленн. Сирота из приграничья, которого я взял в услужение за старый долг его отцу-охотнику. Ты будешь прибирать это помещение, ухаживать за оружием, выполнять поручения. Ты будешь нем, как рыба, и незаметен, как тень. Ты не будешь задавать вопросов и не будешь выходить из академии… нет, даже из этой комнаты без моего позволения. Понял?

Я кивнул. Слуга. Это было неплохим укрытием.

– Понял.

– Это – на первый год. Потом, если ты выживешь и не наделаешь глупостей, я начну тебя учить.

– Учить? Чему?

Тарриан посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем нужен воздух.

– Всему, что должен знать мужчина, чтобы не быть скотиной. Читать. Писать. Языки. Историю. Географию. Фехтовать. Сражаться любым оружием, что попадёт в руки. Скакать на лошади так, чтобы она стала частью тебя. Разбираться в тактике и людях. И… – он сделал едва заметную паузу, – контролировать то, что начинает просыпаться у тебя внутри.

Последние слова он произнёс тише, но от них по спине пробежал холодок.

– У меня… ничего нет. Я пустой. Отец проверял.

– Твой отец, – голос Тарриана прозвучал почти мягко, но в этой мягкости была сталь, – был храбрым человеком. И он сделал всё, что мог. Но он был лекарем, а не архивариусом. Он не мог запечатать источник. Он мог только накрыть его тяжёлым камнем и надеяться, что камень не треснет. Камень треснул, Ленн. В ту ночь, когда Кассиан снова полез за короной. И теперь то, что под ним, ищет выход. И именно за этим охотятся Гончие. Моя задача – научить тебя держать этот камень в тебе на месте. И по капле, по крошечной капле, выпускать то, что под ним, так, чтобы это выглядело как… лужа. А не как потоп. Ты понял меня?

Я понял не до конца. Но я понял главное: то, что случилось в копях, было не случайностью. Это было началом чего-то. Чего-то, что может меня убить.

– Я понял, – сказал я твёрже, чем сам от себя ожидал.

– Хорошо. – Тарриан указал на небольшую дверь в углу кабинета. – Там твоя комната. Тебе принесут воду и одежду. Умойся, переоденься. Потом вернёшься сюда – начнём с уборки. Каждая вещь здесь должна знать своё место. Как и ты должен знать место для каждой вещи.

Я кивнул и направился к двери. Рука уже лежала на скобе, когда его голос остановил меня:

– Леонард.

Я обернулся. Он по-прежнему стоял у стола, прямой и незыблемый, как скала.

– Твоё настоящее имя отныне – твоё оружие и твоя слабость. Ты будешь слышать его только от меня. И только здесь. За этой дверью его не существует. Забыл?

– Нет, – прошептал я. – Не забыл.

– Тогда иди. И закрой за собой дверь.

Я шагнул в маленькую, аскетичную комнатку с кроватью, стулом и комодом. Окно под потолком выходило на север, в сторону гор. В сторону Моркрауна.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной. В груди билось что-то тяжёлое и горячее. Страх. Одиночество. И странное, едва уловимое чувство – не надежды. Определённости.

У меня был план. Было убежище. И был учитель, который смотрел на меня не как на жалкого беглеца, а как на… проблему, которую нужно решить. Или инструмент, который нужно заточить.

Я подошёл к умывальнику, плеснул ледяной воды в лицо. Вода смыла грязь дороги. Но не страх. И не вопрос, который теперь жёг изнутри сильнее любого страха: что же за сила, которую так тщательно прятал мой отец, просыпается во мне? И почему ради её сокрытия герцог Тарриан готов превратить меня в безмолвного слугу?

Я посмотрел в маленькое зеркало над умывальником. Там был просто мальчик. Испуганный, уставший. Ничего особенного.

Но где-то глубоко, под слоями страха и усталости, что-то впервые за всё время тихо, почти неслышно пошевелилось. Не дар. Пока ещё нет. Предчувствие дара. Тень силы.

Я вытер лицо, снял засаленную, порванную в дороге рубаху и надел простую серую тунику, лежавшую на кровати. Одежда была чуть великовата, но зато – чистая.

Потом я вышел обратно в кабинет, чтобы начать свою новую жизнь. С метлой в руках и пока непонятной мне тайной в груди.

Глава 4. Камень и лужа

Первая неделя в башне была похожа на сон, в котором нужно постоянно двигаться, но оставаться на месте. Я был «Ленн». Слуга. Я выучил каждую щель в каменном полу, каждый заусенец на столе. Я чистил доспехи Тарриана до зеркального блеска, точил клинки до остроты бритвы, расставлял свитки на полках в алфавитном порядке. Сначала, используя элевейнский – ему научил меня отец, потом, когда я его освоил, и по старо-моракранскому, который, в общем-то не сильно отличался от языка моей родины. Хотя некоторые различия всё же были. И Тарриан настаивал в чрезвычайной существенности этих различий.

Герцог был молчалив и требователен. Ничего лишнего. «Сделай», «принеси», «убери». Он ел за тем же столом, где работал с картами, и я приносил ему еду из общей кухни. Мы мало разговаривали. По крайне мере, сначала.

Из окна моей каморки я смотрел на жизнь Академии.

Студенты сновали между зданиями, смеялись, спорили. Поначалу они напоминали мне цветник, пока я не сообразил – цвета их мантий указывают на вид магии – студенты в синих мантиях владели магией воды, зелёные были обладателями магии земли, красные, очевидно, управляли огнём, ну а стихией серебристо-серых был воздух.

Иногда на тренировочных площадках вспыхивали снопы искр или поднимались миниатюрные вихри из листьев. Это была жизнь, от которой я был отгорожен толстой дверью и чужим для меня именем.

В конце недели Тарриан позвал меня к столу. Перед ним лежала восковая дощечка и стилос.

– С сегодняшнего дня каждый вечер, после уборки, ты будешь проводить здесь час. Ты будешь учиться. Начнём с письма.

Он не спрашивал, умею ли я. Отец научил меня основам, да и в школе я учился неплохо. Но этого оказалось мало. Тарриан требовал совершенства. Почерк должен был быть чётким, без помарок. На любом языке. Я выводил буквы снова и снова, пока пальцы не сводило от напряжения. Потом пошли слова. Фразы. Он диктовал отрывки из исторических хроник, военных уставов, даже стихи. Я записывал, а потом переводил с одного языка на другой.

– Язык – это первое оружие, – говорил он, проверяя мои работы. – Им можно защититься, напасть, заключить союз. Им можно выдать себя за кого угодно. Твой акцент, твои ошибки – это клеймо. От него нужно избавиться.

Он был безжалостным учителем. Никакой похвалы. Только указание на ошибки. Но я ловил каждое слово. Это был первый луч света в моём подвальном существовании. Я учился не просто грамоте. Я учился думать. Видеть связь между битвой при Чёрном Броде триста лет назад и сегодняшними патрулями на границе. Понимать, почему граф такой-то поддержал Кассиана, а такой-то – нет.