banner banner banner
Путь Сумеречницы
Путь Сумеречницы
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Путь Сумеречницы

скачать книгу бесплатно

Нужно искать другой путь.

– Что ж, белоземская принцесса, я еду к тебе.

Он отложил книгу с письмом и затушил свечу.

Месяц пути пролетел незаметно.

На воле дышалось свободней, синее небо над головой придавало сил.

Весна севернее Заречья оказалась куда более влажной. Под копытами чавкала и расползалась почва, деревья подернулись девственно-зеленой листвой, свежа была младая трава. Яркое солнце еще не пригревало. Воздух звенел от птичьих трелей. На грани зрения мелькало пробудившееся в лесах зверье.

Хмельно и раздольно.

И только вечные жалобы Йордена мешали. То холодно, то жарко, то под низкими ветками пригибаться приходится, то болотом воняет и конь на кочках спотыкается, то спать по ночам невмоготу из-за волчьего воя на опушке. А виноват, конечно, Микаш. Хотя дорогу и не он выбирал, просто ехал в сопровождении.

Резерв постепенно восстанавливался: вернулись легкость в движениях и острота зрения, тело полнилось живительными соками. Былые тревоги казались несуразными – излечился ведь! В одной книжке писалось про рискованный способ увеличить мощность дара: всегда работать на пределе возможностей, доходить до опасной грани, раздвигать горизонты. Может, попробовать снова? Стать истинно великим?

Микаш усмехнулся своему тщеславию. Если бы эти способности были кому-то нужны! А так… уйдет он после этой поездки, оставит коня и меч. Хотя без них уже как без рук и без ног – считай, калека. Что он умеет, кроме как демонов по долам и весям гонять? Да и всю жизнь за него решали другие: мать, потом лорд Тедеску. Микаш бы прибился к селу победнее, вспомнил ремесло пахаря, да только люди его дар не хуже демонов чуяли и сторонились.

Восемь лет назад Микаш узнал, что нет ему места среди людей.

Стоял такой же весенний день.

1518 г. от заселения Мунгарда.

Село Остенки, Заречье, Веломовия

Пахло грозой.

Он шел с поля, где корчевал пни вместе с мужиками. Свой участок Микаш очистил давно, но соседский мальчишка сильно повредил спину, и его отец, Грацек, попросил подсобить, чтобы управиться засветло. Такое от него исходило отчаяние, что Микаш не смог отказать. Теперь возвращался в ночи, потный и чумазый, как маленький демон-трубочист.

Поясница ныла, ноги не сгибались, в голове шумело от усталости, а ведь он хотел еще ночью табун пасти. Коневоды всегда хорошо платили: сеном, овсом, даже овечьей шерстью. Мать ткала из нее пряжу и продавала, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Заругает!

На лицо упала крупная капля.

У самого края села показалась маленькая покосившаяся мазанка с худой соломенной крышей. На крыльце стояло корыто с дождевой водой. Микаш умылся и виновато заглянул в дом. Внутри в ожидании грозы повсюду стояли горшки и миски.

– Где тебя демоны носили?

Мать помешивала кипевший в котле на печи суп. Она была крупной и костистой, как Микаш, а ее густые и темные волосы, подернутые сединой, были заплетены в толстенную косу. Глаза были зелеными, как глубокие омуты, – не заметишь, как утонешь. В селе говорили, что в молодости она слыла первой красавицей, статной и яркой. Вот только тяжкий труд и невзгоды состарили ее раньше времени. Но она никогда не жаловалась и злой не была вовсе. Просто, когда сын задерживался, ей казалось, что он не вернется. Как бы Микаш ни уверял ее, что никуда бежать не собирается, ее страх изжить не удавалось.

Он вошел в дом и остановился возле матери.

– Грацек попросил помочь.

– Ага, а Грацек-то когда нам помогал? Хоть кто-нибудь из них помогал, а, дубина ты стоеросовая?

Микаш понурился. Все их чурались: то ли из-за сестры, то ли из-за его затаенной странности.

– У тебя и тут дел невпроворот. – Мать плеснула суп в миску и вручила Микашу. – Не оправдывайся мне тут! Иди вон сестрицу покорми.

Агнежка сидела на лавке за столом у окна и раскачивалась взад-вперед. Толстые темные косы растрепались, волосы взмокли от пота и курчавились на лбу. Зеленые, слегка раскосые глаза смотрели в никуда. Пухлые губы шевелились в едва слышном бормотании. Всхлипы то и дело вторили ветру на улице. Перед ненастьем ей всегда становилось хуже.

Она была красивейшей из всех, кого он видел. Простое открытое лицо, огромные глаза, доверчивые и искренние, добрая улыбка. Агнежка никогда не злословила. Была чище и лучше всех. Хотя остальные считали ее страшилищем. Даже мать.

Кап-кап-кап – заколотило в крышу.

Кап-кап-кап – в подставленные миски.

Громыхнуло. Отсветы молний пробивались сквозь тусклое окно.

Агнежка затряслась, отчего лавка стала подпрыгивать.

Микаш поставил на стол миску и присел рядом. Положил ладони на голову сестры, посылая волны тягучей безмятежности. Сколько себя помнил, он умел это – чувствовать чужие эмоции, подслушивать мысли, успокаивать драчунов или заставлять людей отвести глаза. Это было столь же естественно, как дышать. Иногда, неосторожным взглядом или жестом, он выдавал, что знает чужие мысли, чего люди пугались. Ему бы хотелось стереть это из их памяти, как мать состирывала пятна с его рубах.

Агнежка медленно расслабилась, задышала глубоко. Взгляд ее сделался более осмысленным.

– Мика, – измученно произнесла она с улыбкой. – Мой Мика прийти.

– Пришел! А сейчас будем есть. – Он зачерпнул полную ложку супа и, немного остудив, поднес ко рту сестры. Но Агнежка замотала головой. – Давай, Одуванчик, ложку за меня, чтобы я был сильным, много работал, и мы пережили зиму.

Она сдалась и открыла рот.

– Ложку за маму, чтобы она не хворала и заботилась о нас. Ложку за тебя, Одуванчик, чтобы ты поправилась, и к тебе посватался самый богатый парень на селе!

– Мика! – хихикнула она.

Он рассмеялся вместе с ней.

– Микаш! Хватит нести вздор! – оборвала их мать. – Поторапливайся. У тебя еще куча работы. Никто ее за тебя не сделает.

– Успею, разве я когда-нибудь не успевал? – отмахнулся он и повернулся к сестре. – Ам, чтобы лихо белоглазое наш дом всегда стороной обходило.

Микаш еще долго корил себя за эти слова, ведь в дверь тут же постучали. Он знал, что это была не ветка. Сердце ухнуло в пятки.

Стук повторился.

– За печь, живо! – велела мать, вытирая руки о передник.

Микаш нехотя оставил Агнежку и спрятался.

Мать открыла дверь, впуская на порог бурю. Гремел гром, завывал ветер, капала вода с потолка. Среди всех этих звуков отчетливо слышалось, как стучала клюка о земляной пол.

– Зачем пожаловали, госпожа? – мать говорила ласково и мягко, будто обращалась к высокородному.

– Искала приют в бурю. Нельзя? – проворчал старческий голос.

– Да ну что вы! Мы так бедны. Боюсь, наше гостеприимство покажется вам очень скудным.

– Я неприхотлива.

Снова раздался стук клюки и ковыляющие шаги.

Любопытство пересилило, и Микаш выглянул из укрытия. На лавку рядом с Агнежкой опустилась древняя старуха в сером балахоне, полноватая и сгорбленная. Мать налила еще одну тарелку супа и поставила перед ней вместе с последними ломтями хлеба.

– Вы уж простите, у нас больше ничего нет.

– Ай, врешь! – укорила ее старуха.

– Мика-мика-мика, – забормотала сестра и снова принялась раскачиваться.

– Хворая она у тебя? – Старуха взяла Агнежку за подбородок и повернула ее голову к себе. – Не любишь ее, да? Обуза? Так и она тебя не пожалеет, когда время придет.

Старуха разразилась лающим хохотом.

Микаш стиснул кулаки. Да как она посмела!

Будто услышав его мысли, старуха обернулась. Когда он увидел ее белые глаза, ему пришлось напомнить себе, как дышать.

Вельва-горевестница!

– А ну-ка, иди сюда! – позвала его старуха. – Иди, не бойся. Хуже будет, если не выйдешь.

Так про горевестниц и говорили: ослушаешься их – вовек бед не оберешься.

Микаш показался на свет.

Старуха обратилась к матери:

– Тоже твой мальчонка? От кого прижила, глупая?

– От мужа, – на пределе терпения ответила мать.

– Угу, от твоего пьяницы-мужа только такие убогие, как она, – старуха кивнула на заходившуюся в припадке Агнежку, – могли родиться. А мальчик-то совсем не в вашу породу, смекаешь?

– Мой он, мой! Я его выносила и вырастила! Моя кровь! Никому не отдам.

– Нет, не твой. Не можешь ты его как ломовую скотину использовать. У него великая судьба. Это она привела меня на ваш порог.

– Хоть великая, хоть малая – не отдам!

Микаш взял за руку разволновавшуюся до красноты мать.

– Я никуда отсюда не уйду. Уходите вы! – сказал он, без страха глядя в белые глаза горевестницы.

– Ишь какой своевольный! Как зов предназначения услышишь, так сам побежишь. А не услышать не сможешь: это твоя суть. Слышишь и ты, глупая? – Горевестница повернулась к матери, и ее голос сделался зловеще-таинственным, похожим на шум бури за окном. – Он отмечен грозным духом возмездия и должен учиться у короля Сумеречников. Его поведет Искатель, отмеченный мятежным духом перемен – Северной звездой. Но как только звезда погаснет, Мрак совьет гнездо в его душе. Станет твой сын проклятьем для людского рода, Разрушителем – демоном лютым, самым страшным из всех. Загорится степь под его ногами, прольются небеса людской кровью, проложит он путь по мертвой плоти к Небесному Престолу и возведет на него дух неправедный.

Агнежка верещала долго и пронзительно, точно птица. Мать кусала губы. Исходившая от нее завеса страха загустела до вязкой болотной жижи. Мысли скакали тревожной чехардой.

– Забирайте, – тихо произнесла она и понурила голову, пряча от сына глаза.

– Мама! – Микаш вздрогнул. – Нет, нет, я не стану таким. Клянусь, я буду хорошим. Буду слушаться во всем и всегда, буду работать больше, я…

– Не сопротивляйся, мальчик, ты ведь и сам знаешь про демона внутри. Даже сейчас его чувствуешь, – усмехнулась горевестница.

Микаш всю свою жизнь чувствовал его. Иногда он скребся о ребра когтями, и тогда хотелось схватить топор и разнести все кругом. Только бы односельчане поняли, что сестрица не плохая, а другая. Что мама не засохший цветок, а сильная, достойная уважения женщина. Что он вовсе не злой и никогда не хотел им быть…

– Уходи, – сказала мать со смертельным спокойствием. – Ты мне больше не сын.

Горевестница протянула костлявую ладонь.

«Забудьте! Забудьте об этом!» – взмолился Микаш так отчаянно, что голову схватил спазм, а из носа ручьем хлынула кровь.

Они забыли.

Агнежка замерла, прижав подбородок к груди. Горевестница прикрыла глаза. Мать перестала бояться и добродушно улыбнулась.

– Убирайтесь! – велел Микаш белоглазой старухе, вытирая рукавом кровь. – И никогда не возвращайтесь!

Вельва поковыляла к двери и, не оглядываясь, вышла в бурю.

Мать мотнула головой, прогоняя дурман.

– Ты закончил? – Она собрала миски, сполоснула их в ведре и налила еще супа. – Теперь ешь сам.

От миски поднимался пар, а посреди варева плавал небольшой кусок баранины – маленькое чудо для их бедного семейства.

– Мама! – удивленно воскликнул Микаш.

– Жуй! И не смей с сестрицей делиться. Это только для тебя, – строго наказала она, а потом не выдержала и ласково потрепала его по волосам.

Агнежка очнулась и придвинулась ближе, опустив голову ему на плечо. Ему так хорошо стало, так тепло от их любви, что страх мигом забылся.

Они не вспомнят.

Никогда.

1526 г. от заселения Мунгарда.

Белоземье, Веломовия

Микаша душили сожаления. Если бы он ушел с горевестницей, может быть, спас семью. А так остался один… ни Сумеречник, ни простолюдин. Что-то среднее, без судьбы и смысла.

До белоземского замка оставалось несколько дней пути, когда свадебный кортеж встретил людей лорда Веломри. Их выслали для сопровождения гостей по дремучим лесам. Пышная днёвка случилась неподалеку от узкой, но быстротечной реки. Зареченцы и белоземцы ели, пили, братались, шутили и горланили застольные песни. Микаш так умаялся за всем следить, что пропустил, когда Йорден ухватил служанку из свиты лорда Веломри и, пьяно улыбаясь, потащил в палатку.

Микаш нагнал их у самого входа и перегородил путь.

– Не стоит. Вас невеста ждет.