Мясник

Не копию — копия была у Стриженя, во внутреннем кармане пиджака, рядом с блокнотом, и блокнот был кожаный, и пиджак был чёрный, и Стрижень был — далеко, в съёмной квартире на Кутузовском, и спал, или не спал, и Дарья не знала, и не могла знать, потому что не звонила, потому что звонить — значило говорить, а говорить — значило произносить слова, а слова — слышали. Может быть. Или — не слышали. Стрижень сказал: «Если бы слышали мысли — они бы уже пришли». Дарья повторяла это, как мантру, как молитву, как то, во что хочешь верить, потому что alternativa — хуже.

Оригинал протокола лежал в папке. Папка — серая, казённая, с грифом «ДСП», который Хворостов дал ей две недели назад, когда оформлял допуск. Протокол — подписан. Фотографии — приложены. Описания — подробные, точные, профессиональные. Дарья писала его три часа, сидя за столом в ординаторской, при свете настольной лампы, потому что общий свет она не включала, потому что общий свет был — слишком ярким, и при ярком свете всё становилось отчётливым, а Дарья не хотела отчётливости. Она хотела — бумаги. Бумага — не светится. Бумага — не гудит. Бумага — не мурчит голосом мёртвой дочери. Бумага — просто бумага, и на бумаге — слова, и слова — можно прочитать, и можно не читать, и можно сжечь, и можно — отправить.

Она отправила.

Канал был — служебный. Закрытая связь, минуя обычную bureaucratic цепочку: не в архив, не в прокуратуру, не в Минздрав. Хворостов дал ей номер — прямой, мобильный, который он носил во внутреннем кармане кителя, и китель был — всегда застёгнут, и телефон — всегда при нём, и Дарья набирала номер, и пальцы её — не дрожали, потому что дрожать — значило бояться, а Дарья не боялась. Дарья была — холодной. Холод — её защита. Холод — её скальпель. Холод — то, что осталось, когда забрали всё остальное.

— Служба доставки документов координационного совета, — сказал голос в трубке. Мужской, ровный, скучный, голос человека, который отвечает на звонки и не думает о содержимом.

— Воронцова Дарья Александровна, научный консультант генерала Хворостова. Протокол вскрытия № 1923. ДСП. Передать лично.

— Подтверждаю. Курьер выехал.

Она положила трубку. Положила папку на край стола. Посмотрела на неё. Папка была — тощей. Десять страниц протокола, двенадцать фотографий, один диск с цифровыми копиями. Всё — в одной папке. Всё — что осталось от Марины Коваль, от её тела, от того, что было внутри, — десять страниц и двенадцать снимков. Тело — на столе в морге. Образцы — у Стриженя, в багажнике, под запаской. Копия — у Стриженя, на флешке, в нагрудном кармане. А оригинал — здесь, в папке, и папка — ждёт курьера, и курьер — едет, и через двадцать минут — заберёт, и повезёт, и отдаст, и папка уйдёт — наверх. Туда, где решают. Туда, где сидят люди, которые подписывают и не читают, или читают и не понимают, или понимают и — молчат.

Гистамин сидел на стуле и смотрел. Не на Дарью — на папку. Жёлтые глаза — не мигали. Зрачки — узкие, как щёлки, как прорези в маске. Кот смотрел на папку так, как смотрят на что-то, что опасно. Дарья видела этот взгляд — один раз, три года назад, когда Гистамин был котёнком и впервые увидел пылесос. Тогда — шипел. Сейчас — не шипел. Просто — смотрел.

— Всё будет хорошо, — сказала Дарья коту. И услышала свой голос, и голос был — чужим, потому что «всё будет хорошо» — это то, что говорят, когда ничего хорошего не будет, и оба — и она, и кот — это знали.

Курьер приехал через восемнадцать минут. Молодой, коротко стриженный, в чёрной куртке, с лицом, на котором ничего не было, как у людей, которые носят папки и не читают. Он взял пакет, расписался в журнале, кивнул. Уехал. Дарья стояла у входа в морг и смотрела, как удалялись задние огни его машины, красные, мигающие, как капиллярное кровотечение в темноте.

Она вернулась внутрь. Села. Посмотрела на часы. Шесть двадцать три утра.

Три часа. Она дала им три часа. Три часа — на то, чтобы папка доехала, чтобы её прочитали, чтобы кто-то — кто-то наверху — увидел то, что увидела она, и — отреагировал. Или — не отреагировал. И то, и другое — было ответом.

Гистамин прыгнул со стула, подошёл к двери морга, сел спиной к ней и уставился в стену коридора. Не на стену — сквозь. Туда, где — ничего. Где — бетон, и за бетоном — земля, и за землёй — город, и над городом — свет, и в свете — тишина, и тишина — была — не тишиной, а ожиданием.

Кап. Кап. Кап.

Кран. Опять. Дарья встала, закрутила. Тишина. Нормальная, человеческая, тупая тишина пустого морга в шесть утра.

Она знала, что это ненадолго.

## II

Хворостов пришёл в девять семнадцать.

Дарья слышала шаги по коридору — тяжёлые, мерные, военные, каблуками, и каждый шаг — как удар метронома, и метроном — отсчитывал время, и время — кончалось. Она стояла у стола, перчатки — сняты, халат — расстёгнут, тетрадь наблюдений — в ящике, под кипой бланков, и ящик — заперт, и ключ — в кармане, и карман — внутренний, и внутренний — значит — близко, и близко — значит — при ней.

Дверь открылась. Хворостов вошёл — и морг изменился. Не физически — стены остались стенами, потолок — потолком, лампа — лампой. Но воздух — стал плотнее, как будто кто-то добавил в него вес, и вес давил на плечи, и плечи — опускались, и Дарья — выпрямилась. Это было — рефлексом. Не перед генералом — перед силой, которую генерал нёс, как несёт вода напор: не собой, а тем, что за ней.

Хворостов был один. Без адъютанта, без охраны, без людей в штатском. Один — генерал-майор, в штатском — тёмный пиджак, белая рубашка, галстук, и галстук был завязан ровно, и узел — сидел, как приговор, и Дарья подумала: генерал, который приходит один, — либо доверяет, либо не хочет свидетелей. И то, и другое — плохо.

— Доброе утро, Дарья Александровна, — сказал Хворостов.

Голос был — ровный. Вежливый. Не холодный и не тёплый — никакой. Голос человека, который умеет говорить так, что слова — пустые, а смысл — в паузах, в том, что между словами, в воздухе, который остаётся после.

— Доброе утро, товарищ генерал.

— Я получил ваш протокол.

Не «прочитал». Не «ознакомился». «Получил». Как посылку. Как повестку. Как — диагноз.

— Час назад, — продолжил Хворостов. — Лично. Из рук курьера. В кабинете. Один.

Он помолчал. Дарья ждала. Гистамин — не двигался. Сидел у двери, спиной к генералу, и смотрел в стену, и шерсть на его загривке стояла — не дыбом, но — приподнялась, как поле перед грозой, когда воздух ещё не разрядился, но уже — наэлектризован.

— Я прочитал, — сказал Хворостов. — Дважды.

И — тишина. Тишина, которая была — другой. Не морговой, не капающей, не гудящей. Тишиной — человеческой, тишиной человека, который стоит в морге и держит в голове то, что Дарья написала, и то, что Дарья написала, — не помещается в голове, как не помещается масса в теле Марины, и ищет выход, и не находит, и давит, и генерал — давит, и желваки — ходят, и Дарья видит, как ходят, и считает: раз, два, три, четыре — и на четыре — он говорит.

— Кому ещё вы рассказали?

Прямой вопрос. Без обиняков, без подготовки, без «прежде всего» и «позвольте спросить». Генерал спрашивал — как допрашивает. Но — стоя, не сидя, и не напротив, а рядом, у стола, и не смотрел на Дарью — смотрел на стол, на котором утром лежала Марина, и стол был — пуст, и пустота была — честнее, чем то, что на нём лежало.

— Никому, — сказала Дарья.

— Дарья Александровна.

Не угроза. Не предупреждение. — Имя. Просто — имя, сказанное так, как говорят имя, когда знают, что тебе есть что скрывать, и хотят, чтобы ты знал, что они знают. Дарья услышала — и не дрогнула. Холод. Скальпель. Защита.

— Никому, — повторила она. — Протокол — оригинал. Копий не делала. Фотографии — в папке. Образцы — здесь, в морге.

Это была — ложь. Образцы — у Стриженя. Два среза, в контейнерах, в формалине, в коробке из-под обуви, в багажнике. И копия протокола — у Стриженя, на флешке. Дарья лгала — генералу, и ложь была — гладкой, ровной, профессиональной, как срез, и срез — не имел неровностей, и генерал — не мог проверить, и не стал бы, потому что генерал пришёл — не проверять.

Генерал пришёл — забирать.

— Образцы, — сказал Хворостов. — Все. Где они?

— В холодильнике. Две кассеты. Четыре — нет, две. Две кассеты, в формалине.

— Две?

— Две.

Это была — ложь. Четыре кассеты были у Стриженя. В морге оставались две — те, которые Дарья не успела передать, потому что Стрижень уехал раньше. Она оставила их — на случай, если придут. Если спросят. Если — вот так, как сейчас, — встанет генерал в морге и скажет: «образцы». И она достанет две, и отдаст, и две — останутся. У Стриженя. В багажнике. Под запаской.

Дарья открыла холодильник. Достала две кассеты — маленькие, пластиковые, с этикетками, на которых было написано: «№ 1. Коваль М.С.» и «№ 2. Коваль М.С.». Формалин — прозрачный. Ткань — молочно-белая. Знакомая. Чужая.

Хворостов взял кассеты. Не в руки — достал из кармана пиджака пакет. Плотный, пластиковый, с застёжкой-молнией. Положил кассеты внутрь. Застегнул. Убрал во внутренний карман — туда, где носил телефон, туда, где носил всё, что было важно, и карман был — застёгнут, и застёжка — щёлкнула, как замок сейфа.

— Распишитесь, — сказал он и достал бланк.

Бланк — стандартный, акт приёма-передачи биологического материала. Дарья видела такие — при передаче образцов в лабораторию, при отправке на экспертизу. Но этот — был не из лаборатории. Этот — был из пачки, которую Хворостов носил с собой, и пачка — была — не казённая, не с печатью, не с реквизитами. Чистый бланк. Без шапки. Без адреса. Без — того, кто принимает.

— Куда? — спросила Дарья, беря ручку.

— Государственная экспертиза, — сказал Хворостов. — Специальная. Результат — будет передан вам.

— Какая экспертиза? Чья?

— Государственная, — повторил Хворостов. И — посмотрел на Дарью. Впервые за весь разговор. Глаза — маленькие, цепкие, как у птицы, которая высматривает сеноедов на поле. И в глазах — было — не то, что Дарья ожидала. Не угроза. Не приказ. Не — «молчи». В глазах было — другое. Усталость. Глубокая, тяжёлая, как от бессонницы, как от ноши, которую несёшь слишком долго и не можешь положить. И — ещё — что-то, чему Дарья не нашла названия, что-то похожее на — извинение? Или — просьбу? Или — то и другое, и ни то, ни другое, а — третье: понимание. Он — понимал. Он — знал. Или — чувствовал. Или — догадывался. И пришёл — не потому что приказали, а потому что — если не он, то — кто-то другой. И кто-то другой — был бы — хуже.

— Дарья Александровна, — сказал Хворостов, и голос его изменился — стал тише, ниже, интимнее, как будто стены морга были — ушами, и он не хотел, чтобы стены — слышали. — Государство разбирается. Позвольте мне — забрать. Позвольте мне — быть тем, кто забирает. Потому что следующий, кто придёт, — будет не я.

Дарья расписалась. Подпись — ровная, привычная, «Воронцова Д.А.». Дата. Время. Номер протокола. Руки — не дрожали. Холод — держал.

Хворостов взял бланк. Сложил. Убрал — в тот же карман, куда убрал кассеты. Щелчок застёжки.

— Спасибо, — сказал он.

Не «благодарю». Не «спасибо за службу». Просто — «спасибо», и это было — странно, потому что генералы не говорят «спасибо» патологоанатомам в морге, и если говорят — значит, что-то — не так, что-то — больше, чем протокол и кассеты, что-то — что Дарья не видит, но чувствует, как чувствует тепло Архангела, как чувствует — давление, которое приходит не через кожу, а через что-то другое, для чего нет органа, но есть — знание.

Хворостов развернулся и пошёл к двери. Два шага. Три. Остановился. Не оборачиваясь:

— Тело Коваль. Оно — здесь?

— Да. На столе. В холодильной.

— Его не трогайте. Никто — не трогайте. Я распоряжусь.

И — вышел. Шаги по коридору — тяжёлые, мерные, военные, и каждый шаг — тише, тише, тише — и — тишина. И в тишине — Гистамин обернулся, и посмотрел на Дарью, и глаза его были — огромные, жёлтые, и зрачки — расширены, и в зрачках — отражалась лампа, и лампа была — белой, и белое — было — везде, и Дарья подумала: белое — цвет клиники. Цвет массы. Цвет — того, что заменяет.

— «Следующий, кто придёт, — будет не я», — повторила она вслух. — Слышишь, Гистамин?

Гистамин не ответил. Он умывался. Спокойно, методично, лапой за ухом, и это было — нормально, и нормальность была — обманом, и обман — был — везде.

Кап. Кап. Кап.

Кран. Опять. Дарья не стала закручивать.

## III

Она ждала.

Ждала — не Хворостова. Не «следующего». Ждала — звонка. Или — стука. Или — тишины, которая не кончается. Три часа — с момента отправки протокола. Хворостов — через три часа. Три часа — от бумаги до генерала. Это — быстро. Это — слишком быстро. Протокол шёл наверх через курьера, через приёмную, через — кого? Через — что? И через три часа — генерал в морге. Лично. Один. Без звонка, без предупреждения, без — «буду в таком-то времени». Пришёл. Как к врачу. Как к патологоанатому, который нашёл то, чего не должен был найти, и теперь — нужно забрать, и забрать — может только тот, кто знает, что забирает, и Хворостов — знал. Или — знал, что нужно забрать, и не знал — что. Или — знал и что, и зачем, и — пришёл, потому что следующий — хуже.

Дарья сидела за столом и думала.

Думала — о Хворостове. О его глазах. Об усталости, которая была — не от бессонницы, а от — знания. От — понимания, что ты — часть чего-то, что больше тебя, и что это «большее» — не ты, и не твоё, и ты — не управляешь, ты — передаёшь. Винтик. Механизм. Зvenо в цепи, которая идёт — наверх, и наверху — кто-то, и кто-то — знает, и кто-то — решил, и решение — спускается вниз, как вода по трубам, и труба — Хворостов, и вода — течёт, и генерал — течёт, и пришёл, и забрал, и ушёл.

Или — Хворостов — не труба. Хворостов — фильтр. Фильтр, который стоит в трубе и задерживает то, что не должно пройти. И пришёл — не потому что приказали, а потому что — если не он, то — кто-то, кто не задержит, кто — пропустит, или — заберёт, и заберёт — не только кассеты.

Дарья достала тетрадь. Открыла. Написала:

*«Запись 1. Хворостов — через 3 часа после отправки протокола. Пришёл лично. Один. Вежлив. Спросил, кому рассказала. Я — никому (ложь). Образцы — отдала две из четырёх (две — у Стриженя). Расписалась. Сказал: „Государство разбирается". Сказал: „Следующий, кто придёт, — будет не я". Два варианта: 1) Хворостов — знает и работает на них. 2) Хворостов — не знает, но кто-то над ним — знает, и Хворостов — исполняет, и исполняет — потому что не исполнять нельзя, и нельзя — потому что система, и система — больше генерала.»*

*«Вопрос: кто — над Хворостовым? Кто получил протокол раньше Хворостова? Курьер ехал двадцать минут. Хворостов пришёл через три часа. Между — два часа сорок минут. Что произошло за два часа сорок минут? Кто прочитал? Кто позвонил? Кто — приказал?»*

*«Или — Хворостов получил протокол не от курьера. Хворостов получил — от кого-то выше. Курьер — доставил. Кто-то — прочитал. Кто-то — позвонил Хворостову. Хворостов — приехал. Цепочка: бумага — курьер — приёмная — ??? — Хворостов. Зvenо „???" — самое важное. Кто стоит между?»*

Она закрыла тетрадь. Положила ручку. Посмотрела на часы. Десять сорок пять. Хворостов ушёл двадцать минут назад.

Гистамин спал на стуле, свернувшись клубком, и мурлыкал — тихо, едва слышно, как мотор на холостом ходу, и это было — нормально, и нормальность — была — обманом, но обман — был — уютным, и Дарья — позволила. На пять минут. Пять минут — уюта. Пять минут — мурлыканья. Потом — снова — холод.

## IV

В пять вечера Дарья попыталась вскрыть тело Марины повторно.

Не потому что нужно — потому что — можно. Она провела три часа после ухода Хворостова, проверяя микроскопию, перепроверяя записи, и — нашла то, что пропустила ночью. В одном из срезов — в том, что остался в морге, из кассеты № 1, — в сетчатой структуре, внутри трубок, — было — движение. Не ток — движение. Медленное, ритмичное, перистальтическое, как сокращение кишечника, как пульсация сосуда, как — жизнь. Масса — двигалась. Масса — жила. Три дня после смерти носителя. Три дня — без крови, без кислорода, без питания. И — жила.

Дарье нужен был ещё один срез. Из другого участка. Из глубины, из центра, из того места, где трубки сходились, где сеть — уплотнялась, где — может быть — было что-то, что объясняло, что — двигалось, и зачем, и — кто — управлял.

Она прошла в холодильную. Открыла камеру. Полки — пустые. Все. Камера — чистая, вымытая, пахнущая хлоркой, и хлорка — была — свежей, как будто только что — мыли, и мыли — тщательно, и мыли — не для гигиены, а для — исчезновения. Чтобы — запаха не было. Чтобы — следов — не было. Чтобы — ничего — не было.

Тела — не было.

Дарья стояла перед пустой камерой и смотрела на полки, и полки были — белыми, и белое — было — везде, и белое — было — тем же цветом, что и клиника, и масса, и свет, и — отсутствие.

Она вышла. Прошла в ординаторскую. Позвонила Тамаре Петровне.

— Тамара Петровна, тело Коваль — где?

— Как — где? Убрали.

— Куда?

— Не знаю, Дарья Александровна. Звонили. В двенадцатом. Сказали — кремация. Особое распоряжение.

— Чьё?

— Не знаю. Мне не говорят чьё. Мне говорят — делай. Я — делаю.

— Кто звонил?

— Дежурный. Из управления. Сказали — особое распоряжение, тело — кремировать, прах — передать родственникам. Я — оформила. Забрали — в первом часу.

— В первом часу.

— Да.

— Тамара Петровна. Кто. Звонил. Имя.

Пауза. Дарья слышала, как Тамара Петровна дышит — тяжело, через нос, и дыхание — неровное, и в нём — страх. Тамара Петровна, которая не боялась ничего, кроме собственной тёщи, — боялась.

— Дарья Александровна, я не могу. Мне сказали — не обсуждать.

— Кто сказал?

— Они.

Они. Не «он». Не «она». Они. Множественное число. Или — безличное. «Они» — как «там», как «наверху», как «у них». Не имя, не должность, не — звание. — Они.

Дарья положила трубку. Села. Руки — не дрожали. Холод — держал. Холод — всегда держал.

Хворостов ушёл в девять двадцать. Сказал: «Тело не трогайте. Я распоряжусь». Тело забрали в первом часу. Между — три часа сорок минут. Хворостов — или — кто-то над Хворостовым — распорядился. Тело — кремировали. Не «перевезли в другой морг». Не «захоронили». Кремировали. Сожгли. Уничтожили. Превратили в пепел. В — ничего. В — то, что не имеет срезов, не имеет массы, не имеет трубок, не имеет — света. В — то, что нельзя вскрыть. Нельзя — посмотреть. Нельзя — доказать.

Дарья открыла тетрадь. Написала:

*«Запись 2. Тело Коваль — кремировано. Особое распоряжение. Время — 13:00. Время ухода Хворостова — 9:20. Разница — 3 ч 40 мин. Хворостов сказал: „Я распоряжусь". Распорядился — кремацией. Или — не он. Или — он распорядился — сохранить, а кто-то — переопределил — уничтожить. Или — он распорядился — уничтожить, и „не трогайте" — значило — „не трогайте, потому что скоро нечего будет трогать".»*

*«Вывод. Два сценария:»*

*«А. Хворостов — знает. Знает про массу. Знает про трубки. Знает, что внутри исцелённых. Знает — и работает с ними. Координирует. Управляет. Подчиняется. „Государство разбирается" — значит — он — часть государства, которое — разбирается, и „разбирается" — не значит „расследует", а значит — „устраивает". Устраивает — так, как нужно. Им.»*

*«Б. Хворостов — не знает. Не знает про массу. Не знает про трубки. Знает — что-то не так, чувствует, догадывается, но — не знает. И кто-то над ним — знает. И кто-то над ним — прочитал протокол. И кто-то над ним — приказал: забрать образцы, кремировать тело, закрыть. И Хворостов — исполнил. Исполнил — потому что не исполнять нельзя. Исполнил — и пришёл сам, и пришёл — потому что если не он, то — другой, и другой — не скажет „спасибо".»*

*«Вопрос: какой сценарий — верный? А или Б?»*

*«Ответ: не знаю. Но — разница — существенная. Если А — Хворостов — враг. Если Б — Хворостов — заложник. И врага — нужно бояться. А заложника — нужно — спасать. Или — использовать.»*

*«Или — и то, и другое. Может быть — и то, и другое.»*

Она закрыла тетрадь. Легла на кушетку. Одеяло — колючее, казённое. Подушка — тонкая. Гистамин — прыгнул, свернулся у ног. Не мурлыкал. Молчал.

И в молчании — ничего. И в ничего — не капал кран. Дарья закрутила. Тишина. Честная, глухая, без гула, без света, без — голоса.

Без голоса.

Анна — молчала. Второй день. После «почему мне не больно» — тишина. И тишина — была — не тишиной, а — отсутствием. Анна — отсутствовала. Как масса отсутствовала в теле, которое — сожгли. Как образцы — отсутствовали в холодильнике. Как — всё — отсутствовало.

Дарья лежала и думала: я — патологоанатом. Я читаю мёртвое тело, как книгу. Я вижу, как тело сдавалось, по этапам, по ступеням, и каждая ступень — след, и след — можно прочитать. Но — что если тело — не книга? Что если тело — конверт? Что если внутри — не текст, а — чужое письмо, написанное чужим языком, и письмо — не от тела, и не для тела, и тело — только — марка, только — адрес, только — обложка?

И если — так, то — что — сжигают, когда сжигают тело? Тело — или — письмо?

И — остаётся ли пепел?

## V

Дарья позвонила Стрижню. Не на мобильный — на городской, в квартиру, потому что мобильный — ловили, может быть, или — не мобильный, а — всё, и всё — ловило, и всё — слышало, и Дарья не знала, что ловит и что слышит, и поэтому — звонила на городской, и телефон — звонил, и звонок — шёл по медному проводу, по старой связи, по — тому, что было до Архангела, до тепла, до света, до — них.

— Да, — сказал Стрижень. Голос — хриплый, сонный.

— Это я. Тело — сожгли.

Пауза. Три секунды. Четыре.

— Когда?

— В первом часу. Особое распоряжение.

— Чьё?

— Не знаю. Тамара — не сказала. Или — не знала. Сказала — «они».

— «Они».

— Да.

— Образцы?

— Две кассеты — забрал Хворостов. Две — у тебя.

— У меня.

— Всё. Протокол — оригинал — ушёл наверх. Копия — у тебя. Фотографии — у тебя. Две кассеты — у тебя. Это — всё, что осталось.

— Я понимаю.

— Олег. Он сказал — «следующий, кто придёт, будет не я». Что это значит?

Стрижень молчал. Долго. Дарья слышала, как он дышит — ровно, спокойно, как человек, который привык к тому, что плохие новости — это — новости, и новости — нужно обрабатывать, и обрабатывать — нужно холодно.

— Это значит, — сказал он наконец, — что он — не последний. Что над ним — есть. И «есть» — не спит. И «есть» — прочитало твой протокол. И «есть» — решило. И решение — cremация. И решение — забрать. И решение — закрыть.

— Закрыть — что?

— Всё. Тебя. Меня. Протокол. Образцы. Всё — закрыть. Или — убрать. Или — то и другое.

— Что делать?

— Ничего. Пока — ничего. Не звонить. Не писать. Не — говорить. Образцы — спрячу. Завтра. Не в машине — в машине нельзя. Перевезу. У меня есть — место. Надёжное.

— Какое?

— Не скажу. По телефону — не скажу. При встрече.

— Когда?

— Завтра. Утром. Где-нибудь. Не у тебя. Не у меня. Нейтральное.

— Парк. Горького. У фонтана. В девять.

— В девять.

Пауза. Потом:

— Дарья. Ты — не говорила никому? Кроме меня?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Хорошо. И — не говори. Совсем. Никому. Даже — если придут. Даже — если спросят. Даже — если — «следующий». Ты — патологоанатом. Ты — делала вскрытие. Транспортная травма. Всё. Больше — ничего. Ты — не знаешь. Не знала. Не — видела.

— Я — видела.

— Ты — не видела. Ты — патологоанатом, который делал вскрытие и написал протокол. Протокол — отправила. Протокол — забрали. Ты — свободна. Ты — ничего — не знаешь.

— Я — всё знаю.

— Ты — ничего — не знаешь. Запомни это. Запомни — как мантру. Как — prayer. Как — то, что повторяешь, пока не поверила. «Я ничего не знаю». Повторяй.

Дарья молчала. Потом:

— Хорошо, — сказала она. — Я ничего не знаю.

— Повтори.

— Я ничего не знаю.

— Ещё.

— Я ничего не знаю.

— Утром. Парк. Девять.

Он повесил трубку. Гудок — длинный, ровный, монотонный, как линия на мониторе, как линия — жизни, которая — кончилась. Дарья положила трубку. Легла. Закрыла глаза.