Жить. Сборник

Светлана Шевченко-Златогорова

Жить. Сборник

С огромной благодарностью за терпение, профессионализм, трепетное отношение к сюжету, героям, каждому слову и мысли.

Редактору Науановой Юлии и художнице Анне Кратировой (Нюта Златогорская).

Татка

Повесть

Глава 1.

Татка только глаза распахнула и сразу проснулась. Как будто и не засыпала. Да и не думала засыпать: чуть-чуть поссорилась с Мусей вчера и даже называла её тётей Машей, и стыдно было, что она себя так по-детски ведёт, и досадливо, но Муся сама виновата.

А Муся обиженно губы поджала и, тяжело переступая больными ногами, взяла да и ушла. И Татка, посердившись для виду, ходила мириться, но упрямая Муся вздыхала и складывала брови горестным домиком, и громыхала тазами и кастрюлями, как будто Татки тут вовсе и нет.

А всё из-за того, что Муся хотела завесить окно, потому что кто ж уснёт, когда светло, будто днём?! Во-вторых, холод такой от окна, что к утру и комната выстынет, и Татка закоченеет. А Татка спорила, что ничего и не светло, и она, может, вообще спать не собирается!

Татка и окно завесила, и помогала посуду мыть, и рвалась тесто месить на завтра, но тут уж Муся решила, что лучше помириться с Таткой, чем пустить её к тесту, потому что тесто – оно любит тишину и сосредоточенность, а у стремительной Татки покоя никакого нет. А сосредоточенности и подавно.

Татка проснулась, но так и лежала, не шевелясь. Слушала сонное дыхание дома. И улыбалась, улыбалась! Потому что знала, правда-правда, точно-точно, что сегодня всё сбудется! И он скажет, непременно скажет…

Что именно и как он скажет, Татка так придумать и не могла. Как оно вообще бывает? И спросить не у кого. И никто не понимает, что Татка взрослая, выросла! И что Таткой или Тусей хватит уже её называть. Но папа как будто вообще этого не понимает, а Петька специально называет так, как и Мишка с Колькой, – дразнятся.

***

Татке шестнадцать, но ещё совсем-совсем чуть-чуть, и будет семнадцать, а там уже и восемнадцать!

Но теперь, когда Татка только проснулась, ей не хотелось думать ни о ссоре с Мусей, ни о том, что братья никак не поймут, что она взрослая. И что папа говорит ей, что она взрослая, только когда хочет Татку призвать к порядку или усовестить. А для Муси она вообще младенец. Как будто даже младше детсадовцев Кольки и Мишки.

Нет-нет. О таком не стоит думать. Не теперь. Не теперь, когда всё непременно случится. Тата крепко сжимала веки, но внутри прыгало и дрожало, и лежать было совершенно невозможно.

Как ни завешивай окна, а за ночь пол стал ледяным. С конца мая Татка, забывая, что она уже взрослая, жарко уговаривала отца, подбивала Мусю и всех вокруг готова была взять в союзники. Не нужно им ещё на дачу! Холодно ещё! И близнецы в холодном доме ещё сильнее могут заболеть!

Но неделю назад отец принял решение, которое переспорить, Тата это знала, было невозможно. Нечего им делать в городе. Петька, конечно, остаётся, а всё остальное семейство переезжает, и точка!

Тата дрожала и натягивала кофту, путалась в рукавах и шипела, сдувала со щеки выбившуюся из косы прядь. Прокралась к окну и, стараясь не прикасаться к ледяному стеклу, потянула тяжелое стеганое одеяло, ожидая увидеть что угодно: заморозки, иней на листьях, даже снег, а что? В мае был снег. И в самом начале лета выпал снег.

Не было никакого не только снега, даже заморозков! И Тата закрутилась от нетерпения, потому что мальчики, Петя и Виктор, уже наверняка едут, едут! Встретили свой дурацкий рассвет и едут, едут, едут! Заторопилась, на руках тонкие волоски дыбом встали, и мурашки покрыли и руки, и шею, так хотелось скорее на улицу. Потому что несмотря на стылую комнату и ледяной пол, там, на улице, видно же – тепло, тепло, тепло!

Задохнулась. От внезапного солнца, которого было не так много, как бывает летом, но оно было! А неба, привычно серого за весь последний месяц, не было. Небо было низким, как всегда монументальным, но не серым. И туч, нападающих, наползающих, заставляющих город леденеть – тогда серыми и графитными становились не только дома, но и трава, и деревья, – не было. Задохнулась от наконец свалившегося на сад и дом тепла. Вытащила босую ногу из ботинка, жмурясь, приоткрыв от счастья и предвкушения рот, пошевелила голыми пальцами, опустила босую ступню на доски крыльца. Нет. Крыльцо было ещё не настолько тёплым, но уж точно не ледяным, как пол в доме. Днём доски совсем-совсем нагреются. Когда уже приедут мальчики, и папа наконец приедет, он обещал, хотя в последнее время он ничего не обещает. Уходит на работу и говорит: «Ничего не обещаю, мои родные, ничего не обещаю», – и у него становится строгое и немножко недоумевающее лицо. Потому что на работе уже несколько раз меняли график смен и уплотняли, а папа хотя и не должен выходить на все эти смены, но ходит, потому что он – главный инженер и должен быть в курсе всего.

Но он обещал, обещал, что сегодня непременно! Точно! Взаправду обещал приехать.

Тата с сожалением сунула ногу обратно в ботинок, но кофту расстегнула и решила, что умываться будет на улице, чтобы никого не перебудить в доме. Во-первых, потому что начнется суета, а ей так хочется ещё побыть одной. И чувствовать, как замирает всё внутри от предвкушения, и думать: как он скажет? Во-вторых, придётся идти в дом не только умываться, но и топить плиту и печку, и помогать готовить еду и комнату для Петьки и Виктора. А разве можно делать такие обыкновенные вещи в такой необыкновенный день?

Сердце замерло, прыгнуло вверх, к горлу, и снова как будто вернулось на место, и стало горячо и немного тревожно только от того, что сказала одними губами: «Виктор».

Вода в уличном умывальнике была леденющей, но Тата решительно сложила руки ковшиком, и мгновенно сковало пальцы, и дыхание остановилось, когда плеснула на лицо. Щёки обожгло, заполыхало, и снова защемило под ложечкой, тревожно и сладко вспыхнуло. Тата снова сложила руки ковшиком и снова плеснула на лицо, и уже не задыхалась, засмеялась тихо и, раскинув руки, как будто ей снова десять, а не «почти семнадцать», начала кружиться, кружиться, переступая ногами, и даже глаза не закрывала – смотрела, смотрела, как кружится небо, пока «мушки» не замелькали. Остановилась, покачиваясь, и мгновенно приняла вид независимый, привычно поджала губы и приподняла бровь.

– Проснулась, – прошелестела Татьяна с крыльца, улыбнулась робко Наталье, потом небу и солнцу. – Тепло, Наташа, – изумилась Татьяна, – тепло! – выдохнула счастливо.

И сегодня был такой день, что делать обычный неприступный и недружелюбный вид у Татки настроения даже не было, но она привычно холодно кивнула и пошла за Татьяной в дом.

Они разжигали печку и ставили большущие кастрюли – греть воду. Татьяна хмурила брови, считала, сколько же им сегодня воды кипятить? Мальчики приедут, а с ними, вполне вероятно, кто-нибудь из друзей-приятелей. Приедет отец. Улыбалась мечтательной улыбкой, но встречая колючий Таткин взгляд, улыбку прятала и принималась деловито хлопотать.

– Наташенька, я с завтраком сама уж, ты иди, иди, погрейся на солнышке, – шелестела Татьяна.

И счастливо, как только что Татка, но гораздо тише засмеялась и сказала, что сегодня чудесный, действительно чудесный день, редкий такой день за весь июнь!

Но греться на солнышко Татка не пошла. Юркнула в комнату и от счастья даже запрыгала, как маленькая. Хотелось вдруг взять и начать громко декламировать стихи или петь, или танцевать, так переполнял её восторг.

***

Платье скромное, но новое, свежее и воротничок, подаренный Татьяной, просто загляденье. Можно что угодно, самую простую блузу надеть, прикрепить воротничок вот так или наоборот, и блуза станет нарядной. Кружево ужасно шло Татке, и она даже ломаться не стала, мол, ничего ей от Татьяны не надо. Воротничок Татьяна подарила как раз на шестнадцатилетие.

Татка вздохнула, рассматривая себя в маленьком зеркале, то приседая, то привставая на цыпочки. Конечно, что семнадцать ей уже скоро, Татка сильно преувеличивала. Если совсем честно, то и шестнадцать ей только исполнилось. Но Татка сразу стала думать так: семнадцатый пошёл, а не исполнилось шестнадцать. Как будто приближала семнадцатилетие. А там уже и восемнадцать – совсем взрослая! И она точно уверилась, что Виктор тоже в неё влюблён, конечно! Первый раз поняла это в Новый год, а потом в свой день рождения.

Сама она сразу его полюбила. И если раньше иногда думала – как это? Взяла и влюбилась? И представить никак не могла. А когда увидела Виктора в первый раз, сразу поняла. И это было так же точно, как решённая задачка по учебнику. Вот и всё. Вот и влюбилась.

Татка опустилась на кровать, вооружилась щеткой и, повздыхав о надоевшей косе, решительно принялась распускать волосы. Стрижку отец ни за что не позволял делать. И Муся с Татьяной его поддерживали. Муся – категорично, Татьяна, как всегда, робко.

Муся громыхала на весь дом: «Чтоб такую красоту, да на букли сменить?!».

Татьяна своим шелестящим голосом показывала Нате – можно вот так косы забрать, будет венчик. Или вот так – будет корона.

А Татка злилась, сопела и фыркала, как ёж, потому что рассказать, зачем ей короткая стрижка, никому не могла. Одноклассница, Зойка Торошкина. подстриглась. И не узнать её стало. Пухленькая невысокая Зойка всегда выглядела младшеклассницей. А подстриглась – сразу стала старше. Вот была девочка – р-р-раз, и стала девушка.

В Новый год Виктор сказал: «Какая ты красивая, Ната». А потом – что она маленькая. Тата разумно ответила: «Но я вырасту», а он – так быстро и тихо, что подумала: не послышалось ли ей? Сказал, что будет ждать.

И тогда первый раз поняла, что Виктор тоже влюблён, но она, Тата, пока ещё просто младшая сестра его лучшего друга. И её можно пригласить в парк, например, и угощать мороженым, но ещё до того, как начнутся танцы и взрослые девушки и парни начнут танцевать танго и фокстрот, Татку надо уже проводить домой.

***

Татка нещадно драла волосы жесткой щеткой. Прикусила губу, перекинула всю гриву вперед, и волосы заструились золотом по голым покрасневшим коленкам, и Тата стала смотреть сквозь них в окно, как через густую крепкую паутину.

Последний аргумент не стричься – это Виктор сказал. Что, мол, не нужно это. Такая коса у тебя красивая.

И всё-таки Татка бы подстриглась. Подумаешь, коса! Отрастёт заново, будьте уверены. Зато Виктор сразу поймёт, что она не маленькая уже!

Татка зажмурилась и для верности закрыла лицо ладонями – вспомнить. В ту первую встречу, конечно, она была маленькой, хотя сколько там времени с тех пор прошло – всего ничего! Петька тогда из школы домой пришёл, громко, с порога, кричал:

– Эй, домочадцы, у нас гости!

А за его спиной стоял Виктор. Татка обомлела и даже рот раскрыла. Если бы боги существовали на самом деле, пронеслось тогда в голове, они выглядели бы как Виктор.

Густая каштановая прядь падала на лоб, скулу заливал румянец, резко очерченные губы растянулись в светлой открытой улыбке, и глаза…

«Честные», – подумалось Татке. – «Какие честные глаза».

Почти на голову выше Петьки, Виктор был полной противоположностью задиристому Таткиному брату не только внешне, но и характером. Петька всегда был готов сцепиться с кем-нибудь, вечно горел, лез на рожон, горячился и пылил. Виктор – сдержанный, спокойный, рассудительный.

– Принимайте сироту! – куражился Петька, а Виктор, смущаясь, бормотал, что вовсе он не сирота.

Виктор – москвич. Родители уехали в экспедицию, а его отправили в Ленинград, к тётке. Какой же он сирота? Но разве Петьку заткнёшь?

– Знакомься, это Муся, наш домашний управхоз и тиран, а это моя сестра! – и за косичку дёрнул, и вообще вёл себя как с маленькой!

***

– Пф-ф, – фыркнула Татка, не торопясь заплетать волосы. Она ещё не решила, в две косы или в одну собрать: – Маленькая!

Матери Татки было шестнадцать, когда отец её встретил. Приехал на родину к Таткиной матери, встретил и полюбил. Так Муся рассказывала, а в подробности Татка не вдавалась. Полюбил – и всё тут.

Муся матери не родня. Сама подхватила маленькую Анну в лихие годы, приняла и растила, как родную. Плохо жили, рассказывала Муся, голодно. И Муся всё боялась, что отберут Анюту в детский дом, и никак не могла оформить документы. И папа Таткин был спасителем для них. Продуктами помогал, по дому много чего руками сделал.

Когда закончилась длинная командировка, Таткиной матери ещё не исполнилось восемнадцати, а отец хотел забрать её с собой в Ленинград. И тогда он договорился, чтобы их расписали.

В семнадцать, так-то! И уже через год у них родился Петька!

***

Так и не заплетя волосы, Татка пошла к окну, повозилась с рамами, распахнула створки, и снова заныло сладко и тревожно под ложечкой. И такая тишина, оглушающая, замершая, и в этой тишине пробуждался день, и Тата стояла, прикрыв веки, и смотрела сквозь ресницы на сад, бормоча:

– Я чувствую, чувствую, что сегодня он скажет.

И перепугалась ужасно, вздрогнула, потому что где-то бумкнуло, и близнецы, которым сегодня исполняется пять, грохоча пятками по крыльцу, с дикарскими воплями вылетели в сад. Вопили, кувыркались и носились друг за другом. Даже спокойный Мишка носился, стараясь догнать резвого Кольку.

– Мальчики, мальчики! – звала своим шелестящим голосом Татьяна из дома.

Куда там! Даже Татка не стала их одёргивать. Она бы и сама носилась и вопила сейчас, если бы не надо было оставаться взрослой.

Сегодня всё было хорошо, всё всем прощалось – и мальчишкам неугомонным, и Татьяне, которая решила занять место Таткиной матери, и Мусе, которая сейчас будет строжить всех подряд: и Татку, и мальчишек, и даже Татьяну.

И уж от совсем нахлынувшей внезапно щедрости Татка готова была простить Мусе предательство матери.

***

Мать рождение близнецов пережила трудно. Что-то надломилось в ней, и из крепкой, кровь с молоком, молодой женщины она стала превращаться в выцветшую тень. Так Татка думала. У них такая скатёрка была, с цветами. Вся яркая, а в одном месте – тусклая. Так лежала всегда, что кусок ткани поблек, выгорел. Мать выгорала вся, целиком.

А потом заболела сильно и сгорела полностью за неделю.

– Пока я жива, – стучала Муся крепким кулаком об стол, – пацанят в детдом не отдам!

– Не детдом, – морщился резко постаревший отец, – в ясли. – И в сторону, хватая себя рукой за щеки, как будто у него болели зубы, цедил: – В круглосуточные.

– Я своё слово сказала, – поджимала губы Муся и возвышалась над всеми, задирая подбородок.

И Муся справлялась, пока не начали совсем невыносимо болеть ноги. Крепкие её ступни и лодыжки стали опухать, вены проступали, и она стонала даже во сне, так ноги крутило.

– А не видали мы хорошего, – кряхтела Муся, – всю жизнь впроголодь, да в работе, в воде холодной чуть не в пояс, вот и заболели ноги.

Поминала гражданскую грубым словом и немцев – словом ещё более грубым: – Сколько мужиков забрала, клятая война!

А потом стало совсем тяжко, близнецы всё болели и болели, и отец снова заговорил про очаг круглосуточный, мол, от работы дадут. Тогда Муся и нашла где-то Татьяну. Где только нашла?!

***

Татьяна живёт в центре, а они – в новом доме от завода, не соседи совсем.

Татьяна – с какой-то смутной историей и слухами вокруг: отец – враг народа. Говорилось об этом одними губами, не то, что шёпотом, пока отец не собрал всех за всё тем же столом, по которому стучала Муся. И Татьяна сидела прямая и бледная, а отец им всем, даже близнецам несмышлёным, строго выговаривал, что верить сплетням и слухам недостойно! Что Татьяна – дочь честного и хорошего человека! Который ничего не побоялся, защищая товарища! Татка таким отца и не видела, пожалуй, никогда.

Выходило, что отец Татьяны – важный человек, учёный какой-то. Правда, он не из рабочего класса, но он – преданный и честный товарищ. Работал отец Татьяны в Москве, занимал какое-то высокое положение, но арестовали его друга, и он искал справедливости.

– Он все пороги обивал, носился с документами, доказательства собирал, во все инстанции писал. Товарищи его убеждали бросить это – сам пропадёшь, мать на коленях ползала, умоляла. А он говорил: за что я боролся? Его предупреждали, что он сам уже попал в ненужное внимание, но он всё бился. А в один день пришёл, сел на стул, прямо в пальто, в комнате, и умер, – монотонно, как скучный, вызубренный параграф из учебника, рассказывала Татьяна. И взгляд у неё был такой, как будто она прямо там сейчас, в той комнате. И видит, как сгорбившись, шаркая ногами, как старик, отец проходит в пальто к столу. Садится сбоку и взгляд у него – детский, изумленный и неверящий, и он мнёт в руках шляпу, и шевелит губами, но что говорит – не разобрать, хотя и так всё понятно. И он тяжелым мешком клонится к столу, и рукавом пальто тянет скатерть, и бахрома становится дыбом, и человек заваливается неловко, с перекошенным в болезненной гримасе ртом. И воет, воет тихо и страшно на одной ноте мать.

И хотя их семью никто не трогал с того дня, но мать стала будто не в себе. Уходила куда-то, бродила где-то, терялась. А один раз не пришла. Татьяна хотела её искать, но папин товарищ остановил, сказал не привлекать внимания, ехать домой, в Ленинград, и забыть обо всём, чтобы не отобрали того, что осталось.

А остались комнаты, которые больше походили на царские палаты. И вещи, которые Татьяна потихоньку продавала. Устроиться на работу молодой женщине с консерваторским образованием и смутной историей с отцом было непросто.

Начала Татьяна работать няней у близнецов, и отец стал без неё беспомощным каким-то, что ли. И Татка, (ха, маленькая!) сразу поняла, что Татьяна хочет занять в их семье место матери! И уговаривала Мусю как-то повлиять, но Муся как будто не понимала, и пока мыла, месила, шила – только рассуждала:

– Дело молодое, чего уж. Видно, что слюбились, значит, так тому и быть. Чего плохого, у мальчишек – мать, у тебя – мать, отцу – отрада и опора.

– Она мне не мать, – пылала щеками Татка.

Какая любовь может быть у таких, не стариков, конечно, но уж точно – не молодых людей?!

Но сегодня мирилась с Татьяной, Мусей и чужой любовью. Помогала готовить, разбирать посуду, потому что Муся никак не могла представить, сколько народу может пожаловать в такой чудесный день к ним, сбивалась и велела перемывать и перетирать всё что есть! Сегодня Татка прощала и Татьяну, и Мусю, и даже на близнецов не шикала. И даже не делала неприступный вид, когда случайно встречалась с Татьяной взглядом. Та, как и Татка, волновалась и то и дело бросала взгляд на калитку и пыталась высмотреть на дороге: мальчиков на велосипедах и отца с дядей Олегом на машине.

– Должны уж приехать, – бормотала Муся.

Татка только успела заколоть брошкой, (чудо что за брошка!) воротник. И пальцем провела, улыбаясь, по цветочным лепесткам. Маленькая, хрупкая серебряная брошка, которую, заливаясь краской, подарил Виктор на шестнадцать лет.

Он сначала держал её в своих больших ладонях, а потом взял Таткину руку, перевернул её и положил серебряную вещичку на её ладонь – хрупкая веточка с бутоном, покрытым белой эмалью.

– Ната, как ты повзрослела, – удивился.

А Татка улыбалась победно. А он всё держал и держал её ладонь в своих.

И только она успела провести пальцем по этой эмали, как кто-то крикнул: «Едут!» И сердце сделало невозможное головокружительное сальто и взлетело, будто на трапеции, как та смелая циркачка, на которую маленькая Татка мечтала быть похожей!

«Кто? Кто? Кто?», – стучало сердце в груди, в горле, в висках.

***

Петька, балбес и шалопай, вертелся юлой, кривлялся и представлялся. Делал вид, будто он конферансье и ведёт концерт на летней эстраде, и объявлял всех, как артистов, и кто смущался, а кто смеялся. Смеялись девушки, а хлопцы смущались.

– Как можно было бросить в городе их? Ну как?! – притворно ужасался Петька. – Погоды нынче какие, а?!

Татьяна улыбалась, приветливо жала всем руки, восхищалась девушками, их прическами и платьями и всплёскивала руками:

– Это сколько же вы ехали?! На велосипедах, подумать только! Ну надо же! Молодцы, что приехали. У нас пироги и студень, и картошку будем печь!

Девушки смущались и говорили, что ничего не надо, и что они привезли вино, и что они не хотят быть в тягость.

А Татка смотрела только на Виктора, а Виктор на неё. Он спешился с велосипеда, держал двумя руками руль и смотрел только на Татку. Губы чуть подрагивали в улыбке, и он тихонько качал головой, когда Петька снова начинал нести свою ерунду.

В этой смущённой суете, в чуть нарочитом восторге окружающих Татка ещё отчётливей чувствовала то невидимое, незаметное другим, что делает их с Виктором будто особенными, связанными друг с другом. Твёрдо решила даже не смотреть на Элку, к которой, чего уж там, ревновала Виктора до слёз. Вот уж порода, так порода, как говорит о таких Татьяна. Высокая, черноволосая, черноокая. И точно влюблённая в Виктора, подумаешь! Смотрит-то он на Татку.

***

Весь их садик наполнился весёлым гамом и шумом, и Татка, изо всех сил стараясь сохранить вид взрослый и солидный, только успевала подавать воду, бегать за свежими полотенцами, показывать мальчишкам, какие брать стулья в доме, чтобы вынести в сад.

– А что, отца нет ещё? – резко сменил тон с шутливого на серьёзный Петя и пожал плечом. – Странно.

А потом мальчики вкатили во двор тележку, которую как-то умудрились прикрутить к одному из велосипедов, и Муся с Татьяной принялись охать и взмахивать руками и удивляться: откуда такое богатство?!

И вино было в тележке, и консервы мясные и рыбные, и колбаса, которая пахла изумительно и необычно – настоящие деликатесы.

– От моего дяди, – небрежно обронила Элка.

У Эллы – семья такая, какой ни у каких знакомых больше нет. И одета она всегда с иголочки, и её побаиваются, а некоторые даже заискивают.

Однако пироги Мусины и студень, и компот из прошлогодних ягод, которые целую зиму стояли засахаренными в банках в леднике, вызвали ликование даже большее, чем тележка с редкими продуктами.

Татка краем глаза видела всю суету и ликование и замирала, когда ловила взгляд Виктора.

Только раз он мимо прошёл, сжал быстро и легонько пальцы Таткины и пробормотал:

– Я был против, но Петьку не остановишь.

И ещё сказал:

– Я так торопился, Ната…

Теперь только дождаться отца. И счастье, безразмерное, бесконечное, будет абсолютным.

***

Татка почти не слушала, что обсуждают ребята. Понятно, что! Кто куда поступать будет – в миллионный раз за последний год. Петины шуточки по поводу выбранных профессий. И язвительные замечания, его же (как надоел!), что всё хорошо, если только войны не будет! И все на него набрасывались привычно: ну какая война! С финнами только кончили воевать! А Гитлеру не до нас, у него своя война! Да и не сунутся!

И Петька дурашливо вскидывал руки и говорил: сдаюсь, сдаюсь!

И поднимали чашки с вином: за будущих кораблестроителей, учёных, инженеров.

Спорили, может ли девушка стать лётчицей. Это Таткина тёзка, Наташа, так мечтает. Наташа влюблена в Петьку, давно и безнадёжно. Такая серьёзная девушка, а влюбилась в такого шалопая!

И ей говорит Петька: «Куда в небо женщин?». А девушки тут же накидываются на него, что он говорит, как старорежимный, и девушкам у нас везде дорога.

– А я буду летать, – упрямо и дерзко обещает Наташа, и, кажется, изумляясь собственной решимости, добавляет во внезапно наступившей тишине, – на истребителе. – И уже робея объясняет: – Сейчас не сунутся, конечно, но нам нельзя расслабляться. Враги не отстанут от нашей родины, ребята.

И Татка думает: надо же, такая тихоня, а такая решительная!

Муся всхлипывала и обнимала решительную Наташу и бормотала, что вот надо же! Никогда не думала, что доживёт до того светлого дня, когда так всё будет возможно и хорошо.