Три маяка до Сердца

Хотя кому нужна служанка? Что у неё может быть ценного? Пара медяков в кармане?

Золотая цепочка с гербом осталась лежать на груди — тёплая от тела, скрытая от чужих глаз.

Девушка спустилась в трюм по шаткой лестнице. Здесь было темнее, чем на «Морском Коньке», но чище. Деревянные переборки пахли солью и старым деревом, а не крысами. Ящики с награбленным стояли вдоль стен — их заносили следом. Кто-то бросил в угол старый парус.

— Сиди тихо, — сказал Рейнольд. — Капитан позовёт — выйдешь. Не позовёт — сиди. Поняла?

Она не ответила. Просто села на жёсткую ткань, обхватила колени руками и уставилась в стену.

Рейнольд хмыкнул и ушёл. Люк захлопнулся. Заскрипели снасти. Корабль качнулся.

Александра снова была в трюме.

Только теперь на пиратском корабле. В плену у человека, чьё имя она даже не знала. Который посмотрел на неё и решил, что она может пригодиться.

Или что-то заподозрил?

Она коснулась цепочки под платьем. Кулон был на месте. Маленький золотой дельфин, пронзающий волну. Если его найдут — всё кончено. Принцесса на пиратском корабле — это не просто пленница. Это выкуп. Или политический инструмент. Или и то, и другое сразу.

Александра закрыла глаза.

«Ты — служанка, — сказала она себе. — Ты — Алекса. Ты сбежала от хозяев. Ты никого не боишься».

Она повторила это трижды. На четвёртый раз почти поверила.

Где-то наверху хлопнул парус. Корабль лёг на новый галс. И дау Кассиана Бессмертного устремился в открытое море, увозя с собой девушку, которая ещё не знала, что этот день плена станет первым днём её настоящей свободы.

Глава 4

Трюм покачивало. Мерно, мягко — не то что на торговом судне, где каждый удар волны отдавался в днище глухим стоном. Этот корабль шёл ровно, как нож сквозь масло, и Александра, сама того не ожидая, задремала.

Разбудил её скрип люка.

Она вскинулась, ударилась затылком о переборку, зашипела от боли. Сверху лился свет — уже не яркий полуденный, а мягкий, золотистый, какой бывает ближе к закату.

Сколько она проспала? Час? Три? Полдня?

— Вылезай.

Голос был знакомый. Не Рейнольд. Тот парень, что вытащил её из трюма «Морского Конька», — молодой, с серьгой в ухе и вечно ухмыляющимся ртом. Он стоял наверху, уперев руки в бока, и смотрел на неё как на забавную зверушку.

— Капитан зовёт. Давай, пошевеливайся.

Александра поднялась, отряхнула юбку. Мышцы затекли, спина ныла, но она заставила себя идти ровно и расслабленно. Служанка не ходит с королевской осанкой. Служанка сутулится. Служанка смотрит в пол.

Но она не могла смотреть в пол. Ей нужно было видеть, что происходит вокруг.

Палуба встретила её ветром и светом. Солнце висело низко над горизонтом, красило волны в медь и золото. Дау шёл под всеми парусами — тремя треугольниками, что ловили даже слабый бриз, и от этого казалось, что корабль не плывёт, а летит над водой, едва касаясь гребешков волн.

Команда занималась своими делами. Кто-то драил палубу. Кто-то чинил канат. Кто-то просто сидел на бухте верёвки и точил нож. На неё косились, но без злобы. Скорее с любопытством. Девушка на пиратском корабле — не такая уж редкость, но обычно их брали по-другому и для другого. А эту капитан велел запереть в трюме. Странно.

Капитан стоял у штурвала.

Александра заметила его сразу, и тут же сделала вид, что смотрит куда-то в сторону. Нельзя показывать интерес. Нельзя первой начинать разговор. Служанка должна бояться. Служанка должна молчать, пока господин не спросит.

Но он не спрашивал, а стоял, положив одну руку на штурвал, и смотрел вперёд — туда, где солнце медленно сползало к воде. Ветер трепал его волосы, выбивая пряди из-под банданы. В этом свете он казался не опасным — другим. Усталым, может быть. Или просто задумавшимся.

— Подойди.

Девушка вздрогнула. Мужчина даже не обернулся, но каким-то образом знал, что она уже здесь.

Александра сделала несколько шагов и остановилась в паре метров от штурвала. Не слишком близко. Не слишком далеко. Ровно на той дистанции, на какой служанка стоит от хозяина.

Теперь он повернулся. Медленно, нехотя, будто отрывая взгляд от горизонта. Его светлые глаза остановились на ней, и девушка снова почувствовала этот взгляд. Оценивающий. Спокойный. Слишком внимательный для человека, который просто смотрит на служанку.

— Имя, — сказал он.

— Я уже говорила. Алекса.

— Алекса. — Он произнёс это медленно, пробуя звук на вкус. — А дальше?

— Что — дальше?

— У людей обычно бывает ещё какое-то имя. Отца. Или деревни, откуда родом.

— Не было отца. Деревни тоже нет. Выросла при замке. Стирала, убирала, подавала на стол. Потом хозяева решили продать меня одному купцу. Я не захотела. Сбежала.

Александра говорила быстро, чуть громче, чем нужно, — так, как говорят простолюдинки, когда нервничают. Легенда была готова уже давно. Она прокрутила её в голове сотню раз, пока сидела в трюме «Морского Конька». Без деталей, которые можно проверить. Без имён, которые можно отследить. Только скелет.

Капитан слушал. Не перебивал. Не задавал уточняющих вопросов. Просто слушал, и от этого молчания ей становилось не по себе.

— Значит, служанка, — произнёс он наконец.

— Служанка.

— И что же ты умеешь? Готовить? Стирать? Зашивать паруса?

— Готовить умею. Стирать умею. Паруса... — Она запнулась. — Паруса шить не пробовала, но научусь.

Кассиан склонил голову к плечу. Жест был почти неуловимым, но она заметила. Он ей не верил. Или верил, но что-то его смущало. Что-то в ней было не так, и он пытался понять, что именно.

— Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Рейнольд!

Здоровяк возник из ниоткуда — Александра даже не заметила, где он стоял.

— Кэп?

— Отправь её на камбуз. Пусть поможет Грете с ужином. Посмотрим, чего стоит твоя готовка.

Александра выдохнула. Незаметно, одними губами. Пронесло.

— И ещё, Алекса.

Она обернулась. Капитан смотрел на неё, и теперь в его глазах было что-то новое. Не угроза. Не интерес. Скорее... предупреждение.

— На моём корабле одно правило: не врать капитану. Тому, кто соврёт, я отрезаю язык. У меня на камбузе как раз не хватает острого ножа. — Он сделал крошечную паузу. — Надеюсь, ты ничего не перепутала в своей истории.

Александра сглотнула, но глаз не отвела.

— Я ничего не перепутала, капитан.

Он кивнул — то ли удовлетворённо, то ли просто давая понять, что разговор окончен, и отвернулся к горизонту.

Александра пошла за Рейнольдом, чувствуя, как дрожат колени.

Камбуз оказался крошечной каморкой под кормовой надстройкой. Пахло рыбой, луком и чем-то подгоревшим. У очага стояла женщина — крупная, немолодая, с мощными руками, способными, казалось, свернуть шею быку. Увидев Александру, она хмыкнула:

— Новая?

— Капитан велел помочь с ужином, — буркнул Рейнольд и исчез, явно не желая находиться рядом с Гретой дольше необходимого.

Камбузная хозяйка оглядела Александру с ног до головы. Прищурилась:

— Готовить-то умеешь?

— Умею, — ответила Александра и уверенно взяла нож, но уже спустя полчаса выяснилось, что она не умеет ничего.

Картошка, которую девушка почистила, была обстругана так, что от неё осталась половина. Лук она нарезала кольцами вместо кубиков. Рыбу попыталась выпотрошить, но её затошнило, и Грета, чертыхнувшись, отобрала нож.

— Ты где служанкой-то работала, а? — проворчала она. — В королевском дворце, что ли, где за тебя всё повара делают?

Александра покраснела и не ответила.

К вечеру, когда ужин был кое-как готов, она выползла на палубу — уставшая, пропахшая рыбой, с мозолью на указательном пальце от ножа. Матросы сидели кружками, ели из мисок, перебрасывались шутками. Один — тот самый молодой, с серьгой — подмигнул ей:

— Ну как камбуз, крыса? Не сахарно?

Она прошла мимо, не ответив.

Капитан стоял у борта, отдельно от всех. Ел из миски, глядя в темнеющее море. Она хотела подойти, спросить что-нибудь — что угодно, лишь бы разбить эту стену неизвестности между ними, — но передумала.

Не сейчас. Сначала нужно понять, кто он. Чего он хочет. И что он уже понял про неё.

Александра спустилась в каюту, которую ей определили — крошечную, без иллюминатора, с жёсткой койкой. Легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Цепочка с гербом всё ещё была на месте. Тёплая. Надёжная.

«На моём корабле одно правило: не врать капитану».

Она уже соврала. И нож на камбузе был очень, очень острым.

Но почему-то ей казалось, что угроза насчёт языка была не самой страшной. Страшнее было другое: этот человек смотрел на неё так, будто видел насквозь. Будто знал, что она — не та, за кого себя выдаёт. И ждал, когда она сама в этом признается.

Чего он ждёт на самом деле? И что будет, когда он узнает правду?

С этими мыслями она заснула — под мерный скрип снастей и далёкий голос вахтенного, отсчитывающего склянки.

А наутро всё повторилось. Камбуз. Картошка. Лук. Попытка не порезаться. Грета, которая вздыхала так, что задувала огонь в очаге. Матросы, которые уже привыкли к странной девчонке и почти не обращали на неё внимания.

И капитан, который не сказал ей больше ни слова за весь день, но чей взгляд она чувствовала спиной каждый раз, когда выходила на палубу.

Он наблюдал. И ждал.

Чего именно — Александра пока не знала.

Глава 5

Прошло четыре дня. Александра начала привыкать.

Это пугало её больше всего — не качка, не грубые матросы, не вечно недовольная Грета, а именно это: она начала привыкать. К запаху соли и рыбы. К тому, что руки больше не пахнут лавандовым мылом. К тому, что волосы приходится заплетать на ощупь, без зеркала, и прятать под косынку, потому что иначе ветер превращает их в колтун.

К тому, что утром её будит не камеристка с поклоном, а боцманский свисток и крик: «Подъём, сони, солнце уже паруса греет!»

К тому, что вместо душистой воды в купальне теперь были лишь ведро и клочок грубой парусины, который был слишком жёстким для нежной кожи.

Она даже к мозолям привыкла. Первый появился на указательном пальце — там, где рукоятка ножа натирала кожу. Потом ещё один, на ладони, от верёвки, которую она пыталась смотать правильно, а не как в первый раз, когда Рейнольд посмотрел на узел, хмыкнул и ничего не сказал, но в этом молчании было столько презрения, что девушка потратила весь вечер, тренируясь на обрывке каната.

Камбуз, впрочем, оставался её главным полем боя. И она проигрывала его с разгромным счётом.

— Ты рыбу не чистишь, а убиваешь ее второй раз, — причитала Грета, заглядывая через плечо. — Кости оставляешь, шкуру срезаешь с мясом, соли сыплешь столько, что потом команда будет пить воду до вечера. Ты уверена, что работала на кухне?

— Я помогала. Подавала. Накрывала на стол, — отвечала Александра, не поднимая глаз.

— Подавала она, накрывала… Знаю я таких подавальщиц. Стоят в уголке, глазками хлопают, а работа стоит.

Александра стиснула зубы и продолжала чистить злосчастную рыбу. Она действительно видела, как это делают повара, — много раз заходила на дворцовую кухню, когда была ребёнком, смотрела, как работают мастера. Но смотреть и делать — разные вещи. У поваров рыба сама ложилась под нож, а у неё выскальзывала, разваливалась, крошилась в пальцах.

Но Александра не сдавалась. Это было делом принципа. Если она не сможет освоить даже чистку рыбы, как она проживёт новую жизнь? Как докажет себе, что она не фарфоровая кукла, какой её считал Лоренцо?

К вечеру пятого дня Грета сжалилась — или просто устала переделывать — и отправила её на палубу, раздать ужин команде. Александра взяла стопку мисок, балансируя, поднялась по трапу и вышла на свежий воздух.

Солнце уже садилось, и небо на западе горело алым и оранжевым. Ветер утих, и дау шёл мягко, почти без качки. Команда собралась на корме — кто сидел на бухтах канатов, кто прямо на палубе, скрестив ноги. Увидев Александру с мисками, одобрительно загудели. Молодой парень с серьгой — она уже знала, что его зовут Нико, — протянул руки:

— Давай, крыса, неси. Что там сегодня? Опять рыба? Или Грета сжалилась и зарезала кого-нибудь из команды?

— Рыба, — коротко ответила Александра.

— Скучно. А ты умеешь мясо готовить? Крыса-то ест мясо?

— Я не крыса.

— Ну да, ну да. Алекса. Странное имя. Южное?

Она не ответила. Раздала миски и отошла к борту. Есть не хотелось. Хотелось просто стоять и смотреть на закат — хотя бы десять минут тишины, пока команда занята ужином.

Капитан, как всегда, стоял отдельно. Она заметила его краем глаза у штурвала, с миской в руке. Он не садился, не присоединялся к команде. Всегда один. Всегда на ногах. Она уже поняла, что это не высокомерие, а привычка или необходимость. Он держал дистанцию. От всех.

Она до сих пор не знала его имени. Команда звала его «кэп» или «капитан». В порту, как она слышала краем уха, его называли Кас. А ещё — Бессмертный. За что — она не знала, но прозвище это звучало зловеще. И он, кажется, его не любил.

Сегодня он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, движения были более резкими, чем обычно. Он почти не притронулся к еде — просто держал миску, забыв о ней.

Александра не знала, что с ним, но заметила это сразу, как заметила и то, что он ни разу не сошёл на берег в том порту, где они пополняли припасы. Другие ходили, а он оставался на борту. Почему?

Она отогнала эти мысли.

Какое ей дело до капитана?

Он её пленил. Угрожал отрезать ей язык. Он — единственная причина, по которой она сейчас здесь, а не на пути к нормальной жизни в каком-нибудь тихом портовом городке.

Но всё равно девушка смотрела на него чаще, чем следовало. И он, кажется, тоже смотрел на неё.

Вечером, когда команда разошлась и на палубе остались только вахтенные, Александра спустилась в свою каюту. Крошечная каморка без иллюминатора стала почти уютной за эти дни. Она расстелила одеяло, поправила тощий узелок с вещами и уже хотела лечь, когда вспомнила про кулон.

Она носила его не снимая, но сегодня цепочка натёрла кожу, и ей нужно было поправить застёжку. Она расстегнула ворот платья, вытащила цепочку и поднесла кулон к слабому свету масляной лампы.

Маленький золотой дельфин, пронзающий волну. Фамильный герб Южного королевства. Если кто-то увидит — всё кончено.

Александра сжала кулон в ладони. Закрыла глаза. Перед мысленным взором встало лицо матери — то, каким она его помнила: размытое, как старый портрет, но всё равно прекрасное. Мать тоже носила этот кулон. Говорили, что она не снимала его даже в последний день. Даже когда лихорадка сжигала её изнутри, цепочка оставалась на шее — тонкая, золотая, тёплая от жара.

Лихорадка. Или не лихорадка? Лоренцо сказал: «У её матери было слабое здоровье». Что, если...

За дверью раздались шаги. Тяжёлые. Мужские.

Александра вздрогнула, спешно спрятала кулон и запахнула ворот. Дверь не открылась, шаги прошли мимо, стихли в конце коридора. Она перевела дыхание. Показалось. Просто кто-то из команды шёл к себе.

Или не показалось?

Александра вздохнула, прогнала дурные мысли и, задув лампу, легла. Сон не шёл. Ей всё казалось, что за дверью кто-то стоит. Она прислушивалась, но слышала только скрип снастей и плеск волн.

Море убаюкивало, но тревога не уходила.

Глава 6

Десятый день на корабле начался с дождя.

Александра проснулась оттого, что где-то над головой, по палубе, забарабанили тяжёлые капли — сначала редкие, потом всё чаще, чаще, и через минуту дождь уже стучал сплошным потоком, как будто небо решило вылить на них всю воду, что скопилась над Южным морем за долгие жаркие недели. Девушка села на койке, прислушалась. Дождь — это хорошо. Дождь — это пресная вода.

На палубе уже гремели вёдрами. Александра слышала, как матросы перекрикиваются, как Нико орёт что-то про бочку, которая сейчас переполнится, как Рейнольд рычит, чтобы не выплёскивали на ветер.

Жизнь на корабле подчинялась своим законам, и один из них гласил: когда льёт с неба, надо ловить каждую каплю. Потому что неизвестно, когда будет следующая.

Александра выбралась из каюты, кутаясь в шерстяной платок, который ей выдала Грета, — единственная тёплая вещь в её скудном гардеробе. Платок был старый, с вытертым краем и запахом рыбы, но грел.

Поднявшись по трапу, она на секунду замерла у выхода, потому что дождь был не просто сильный, а какой-то неистовый, тропический, хлеставший так, будто каждая капля весила вдвое больше обычного.

Но матросы не прятались. Они носились по палубе босиком, подставляли лица, хохотали. Дождь смывал с них соль и пот, и Александра вдруг поняла, что хочет того же. Просто стоять под ливнем, и пусть вода течёт по волосам, по плечам, по спине, забирая всё — усталость, страх, грязь и воспоминания о Лоренцо, о дворце, о той, кем она была и кем больше не будет. Пусть смоет.

Она шагнула вперёд из-под навеса.

Вода обрушилась на неё — тёплая, почти горячая после нагретой солнцем палубы, и она засмеялась. Впервые за много дней. Просто стояла и смеялась, чувствуя, как вода течёт по лицу, по шее, за ворот платья, и ей было всё равно.

Краем глаза девушка заметила Нико. Тот сидел на корточках у мачты, выжимал волосы и смотрел на неё с ухмылкой.

— Гляди-ка, крыса умеет смеяться! — крикнул он сквозь шум дождя. — Я думал, ты у нас сушёная рыба, а ты, оказывается, живая!

Она показала ему язык. Жест был совершенно не королевский. И от этого — прекрасный.

Но дождь кончился так же внезапно, как начался. Через четверть часа небо расчистилось, выглянуло солнце, и палуба задышала паром. И почти сразу же навалилась духота — влажная, тяжёлая, какая бывает только в тропиках после ливня. Одежда липла к телу, волосы висели сосульками, и Александра поняла: она хочет помыться. По-настоящему.

Проблема была в том, что на корабле не было купальни.

Она выяснила это ещё в первый день. Грета, когда Александра задала ей этот вопрос, расхохоталась так, что у неё чуть миска из рук не выпала.

— Купальня? — переспросила она, вытирая слёзы. — Ты, милочка, во дворце, что ли, жила? Какая купальня на корабле? Вон ведро, вон верёвка. За бортом — целое море. Мойся, не ленись.

Мыться забортной водой. Легко сказать…

Первые дни Александра просто обтиралась мокрой тряпкой в своей каюте. Этого хватало, чтобы не чесаться, но недостаточно, чтобы чувствовать себя чистой. Солёная вода оставляла на коже белёсый налёт, волосы становились жёсткими и непослушными, и она с тоской вспоминала мраморную ванну во дворце, горячую воду и лавандовое масло, которое камеристка втирала ей в плечи после долгих церемоний.

Теперь вместо лавандового масла был кусок серого мыла, пахнувшего золой. Вместо горячей воды — ведро, поднятое из-за борта. Вместо камеристки — она сама.

Но сегодня, после дождя, когда вся команда вымокла и переодевалась, она решилась. Дождалась, пока матросы разойдутся по делам, взяла ведро и пошла на корму, где её почти не было видно из-за снастей. Место было укромное, но не настолько, чтобы девушка чувствовала себя спокойно.

Александра разделась до рубашки. Набрала воды. Зажмурилась. И вылила ведро на себя.

Вода была тёплая от недавнего дождя и солнца. Она стекала по плечам, по спине, и это было почти приятно, если бы не липкая солёная плёнка, которая оставалась на коже. Александра торопливо намылилась, стараясь не думать о том, что в любой момент кто-то может завернуть за угол. Смыла пену. И, уже одеваясь, услышала шаги.

Она замерла с платьем в руках.

Из-за снастей вышел Нико. Увидел её — мокрую, в прилипшей к телу рубашке, с перепуганным лицом, — и присвистнул.

— Ого! А я-то думал, чего это крыса прячется?

— Отвернись! — выдохнула она, прижимая платье к груди.

— Да ладно тебе, — он ухмыльнулся, но всё-таки отвернулся. — Я ж ничего не вижу. И вообще — ты бы предупреждала, когда моешься. А то люди ходят, пугаются.

— Это вы меня пугаете! — Она натянула платье, путаясь в рукавах, и завязала пояс дрожащими пальцами. — Здесь есть хоть какое-то уединение на этом корабле?

— Уединение? — Нико обернулся и посмотрел на неё как на безумную. — Ты на пиратском судне, милочка. Тут уединение только у капитана в каюте. И то, если он в настроении.

Александра закусила губу. От стыда горели не только щёки, но и шея, и уши, и даже, кажется, кончики пальцев. Она схватила ведро и пошла прочь, слыша за спиной тихий смех.

Но самое неприятное ждало её не в этот момент. И даже не вечером, когда Грета снова ругала её за неправильно почищенную рыбу. И не на следующее утро, когда она опрокинула миску с кашей прямо на палубу, и команда встретила это дружным хохотом.

Самое неприятное происходило незаметно. В мелочах. В том, как она держала ложку — тремя пальцами, а не всей горстью. В том, как она сидела — с прямой спиной, даже когда уставала. В том, как она машинально вытирала край кружки, прежде чем налить в неё воду. В том, как она говорила — иногда, забываясь, она произносила слово слишком правильно, слишком чисто, не так, как говорят простолюдины.

Она не замечала этого, но замечали другие.

Грета, прищурившись, спросила как-то: «Ты, девка, точно служанка? Уж больно руки у тебя гладкие для прачки».

Нико как-то бросил: «Ты когда злишься, у тебя такое лицо делается, будто ты сейчас стражу позовёшь».

Даже Рейнольд, который вообще редко говорил, однажды заметил: «Ты ешь, как баронесса».

Она отшучивалась, но внутри у неё всё сжималось.

А капитан смотрел.

Он почти не разговаривал с ней после того первого допроса. Не подзывал, не расспрашивал, не обращался. Но Александра всё время чувствовала его присутствие.

Когда раздавала ужин, она знала, что он стоит у штурвала и смотрит. Когда возилась с верёвкой, пытаясь завязать правильный узел, она знала, что он стоит у борта и смотрит. Когда она смеялась под дождём, он был там — на корме, в тени паруса, и смотрел.

Он ничего не говорил. Не делал замечаний. Не задавал вопросов. Просто наблюдал.

И от этого молчаливого наблюдения ей становилось страшнее, чем от криков Греты и шуток Нико. Потому что Грета и Нико видели в ней просто странную девчонку, а он — девушка чувствовала это — видел что-то ещё. И ждал, когда она сама это покажет.

Вечером, укладываясь спать, Александра снова коснулась цепочки на шее. Кулон был на месте. Тёплый, золотой, надёжный. Последнее, что связывало её с прошлой жизнью.

«Я служанка, — повторила она про себя. — Я Алекса. Я никто».

Но с каждым днём эта ложь звучала всё тише, а правда подбиралась всё ближе. Медленно, как прилив. Неотвратимо, как Мёртвые Бури, к которым они плыли.