Тяжёлый свет

Мальчишка кивнул, глаза у него были круглые от страха — не перед грозой, а перед отцом, который сейчас стоял под дождём, раскинув руки, будто хотел заслонить всё поле сразу.

Петрович орал, перекрывая шум ливня:

— Чего стоите?! Собирайте! Если сено сгниёт, зимой скотина будет голодать!

Мужики забегали, хватая мокрые валки, таща их к стогам. Но вода лилась так густо, что сено не успевало даже лечь — оно тут же оседало, превращаясь в скользкие тяжёлые комья.

И тут один из мужиков, рыжий, с вечно недовольным лицом, швырнул охапку на землю и закричал:

— Да что толку?! Всё равно сгниёт! Мы тут бьёмся, а приезжий только путается под ногами!

Он ткнул пальцем в Степана, стоявшего по колено в грязи, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

Степан даже не обернулся на оскорбление — он продолжал тащить сено. Но Петрович резко шагнул к рыжему, будто хотел ударить, и рявкнул:

— Заткнись! Сейчас не до твоих обид! Каждый мужик на счету!

Рыжий отшатнулся, но не сдался:

— А чего он тут делает? Приехал, межу переставил, теперь ещё и сено портит!

— Межу он не переставлял! — вдруг выкрикнул мальчишка, сын Петровича. Все на секунду замерли и посмотрели на него. Парень покраснел, но упрямо выпалил: — Я сам видел, как дядя Семён колышек перебил, когда Степан в лес ходил за дровами.

В воздухе повисла тишина, которую разрывал только шум дождя. Петрович медленно повернулся к сыну. Лицо у него потемнело.

— Ты что болтаешь? — прошипел он.

— Правду! — не отступил мальчишка. — Все знают, что Семён хотел Степана выжить. Он ещё на сходе говорил, что чужакам тут не место.

Рыжий мужик попятился, будто хотел слиться с дождём. Кто-то в толпе тихо выругался. А Петрович вдруг обмяк, словно из него выпустили весь гнев. Он посмотрел на Степана — не как на врага, а как на человека, которого несправедливо обвиняли, и который всё равно продолжал работать.

— Тащите к стогу! — снова рявкнул Петрович, но уже не на Степана, а на всех. — Всё, что можете! Хоть что-то надо спасти!

Они работали под ливнем, пока руки не стали деревянными, пока пальцы не перестали чувствовать холод. Сено было мокрым, тяжёлым, оно не хотело ложиться, рассыпалось, скользило. Но они всё равно тащили, складывали, прикрывали чем могли — старыми мешками, рогожами, даже снятыми рубахами.

Когда дождь наконец стих, оставив после себя пар от мокрой земли и запах сырой травы, все стояли, тяжело дыша, глядя на жалкие стога, которые едва ли могли прокормить половину скота в деревне.

Староста подошёл к Петровичу, посмотрел на испорченное сено и тихо сказал:

— Зима будет тяжёлой. Если не найдём сена, придётся резать скотину раньше срока.

Петрович кивнул, не поднимая глаз.

— Знаю.

Староста перевёл взгляд на Степана.

— Ты работал наравне. Это я видел. И многие видели.

Степан хотел сказать, что ему не нужна похвала, что он просто спасал то, что мог спасти для своей семьи. Но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял: признание старосты — это не милость. Это признание того, что деревня стоит на краю беды, и теперь ей придётся считаться с каждым, кто готов работать.