Жестокому миру вопреки

Забеременев во второй раз, мама пригрозила убить моего отца, если он назовет ребенка именем одной из своих «шлюх», но родился мальчик, и все ее тревоги исчезли. Отец назвал его Васфи, в честь своей матери, ситти Васфии, что, по мнению мамы, было ничуть не лучше. Нечего и говорить, что мама никогда не использовала имена, указанные в свидетельствах о рождении. Она держала данное реке обещание и звала меня Нахр. Брата Васфи звала Джехад, это имя она выбрала сама, что стало еще одним предметом споров между ней и ситти Васфией.

Только члены семьи и несколько человек из школьной администрации знали, что мое настоящее имя – Якут, и – будто здесь не обошлось без Провидения – когда американцы свергли Саддама и кувейтская полиция искала девушку по имени Нахр, мое удостоверение личности отвело от меня подозрения.

Моему брату повезло меньше. Его звали каким-либо из двух имен или сразу двумя – Васфи Джехад. Когда кувейтская полиция начала охоту на палестинцев, чтобы отомстить за то, что Ясир Арафат перешел на сторону Саддама, они знали, кого ищут.

Джехаду было всего три года, когда баба умер от сердечного приступа на руках у чужой женщины. Мама соврала и сказала, что он был дома, когда это произошло. Она сочинила историю со всеми подробностями, которые менялись от раза к разу. «На нем была красная фланелевая пижама, которую я ему купила», – как-то рассказала она. В другой раз он оказывался в зеленой пижаме или просто в нижнем белье. В этой версии ей приходилось быстро одевать его, пока не приехала скорая. Мама была ужасной лгуньей, но правда оказалась слишком унизительной, пускай все ее и так знали, и мама знала, что они знают. Ложь нужна была не только для того, чтобы защитить нас с мамой от позора. Я думаю, она хотела защитить и баба тоже. Несмотря ни на что, мама очень любила отца. И он по-своему любил ее.

Однажды в пылу спора о деньгах (а речь обычно шла только о деньгах) ситти Васфия обвинила маму в смерти отца, ее единственного сына.

– Если бы ты была хорошей женой, он не ходил бы к другим женщинам, – буднично сказала ситти Васфия, как если бы положила в рот приготовленную мамой еду.

– Если бы ты воспитала мужчину, который знает, как держать свой член в штанах и приносить деньги в семью, вместо того чтобы тратить их на шлюх, нам бы сейчас не о чем было спорить, – парировала мама.

Тем вечером я слышала, как она просит прощения за сказанное у моего умершего отца. «Я прощаю тебя, любовь моя. Я скучаю по тебе», – мягко произнесла она в пустоту.

* * *

Палестинцы, которые были изгнаны из своих домов в Иерусалиме, Хайфе, Яффе, Акке, Дженине, Вифлееме, Газе, Наблусе, Назарете, Мадждале и во всех крупных палестинских городах, нашли пристанище в Кувейте. Нефтяной бум предоставил возможность начать там новую жизнь. Хотя Кувейт никогда не предоставлял нам ничего, кроме временного проживания, давая понять, что мы там всегда лишь в статусе гостей, палестинцы процветали и оказали большое влияние на образ Кувейта, каким его знает мир сейчас. Мы участвовали почти во всех сферах жизни и вносили свой вклад, но оставались низшим классом.

Я знала это, но это ничего для меня не значило. Я любила Кувейт. Он был моим домом, и я была верной подданной королевской семьи. Каждый день в школе я вместе с другими учениками вставала в шеренгу, чтобы спеть национальный гимн. Я пела со страстью и с преданностью сменявшим друг друга эмирам Кувейта. Я скорбела, когда в 1977 году умер эмир Сабах Салем ас-Сабах. И каждое двадцать пятое февраля мы устраивали безумные вечеринки, чтобы отпраздновать День независимости Кувейта, как будто речь шла о нашей собственной независимости.

В кувейтцах мне нравилось все – их изящные халиджийские саубы, их мачбус с подрумяненной курочкой и острым соусом, их дивании, традиционные ныряния за жемчугом и народные обычаи. Я даже выучила их диалект и танцевала халиджи «лучше, чем лучшие из них». Так мне кто-то сказал. В восьмом классе меня даже взяли в основную труппу, которая выступала на празднике в честь королевской семьи в День независимости с трансляцией по телевидению. Но, в отличие от остальных, на следующий год меня не пригласили, потому что люди настрочили жалоб, утверждая, что такая честь должна быть оказана только кувейтским детям.

– Им не нравится, когда палестинцы хоть в чем-то их превосходят, – сказала мама, чтобы подбодрить меня, но это лишь усилило раздражение. Мне не нравилось, когда она негативно отзывалась о кувейтцах. Для нее все сводилось к палестинской идентичности и тому, что весь мир ополчился на нас. Только пройдя сквозь время, войну и тюрьму, я поняла почему.

– Видела, как все тут набросились на зейт-о-заатар, подражая нам? – Она громко рассмеялась.

Я разглядела пломбы у нее во рту. Теперь, одна в Кубе, я смеюсь, вспоминая этот день, и мне кажется, что серебряные пломбы, которые я помню, – мои собственные. Я говорю маме, что мне очень нравилось, когда она так хохотала. Охранники привыкли, что я веду беседы со стенами. Я знаю, что, кроме меня, тут никого нет. У меня нет галлюцинаций. Но память рисует перед глазами картинку более живую, чем реальность. Я вижу, чувствую и слышу Джехада, ситти Васфию, маму, баба. Но чаще всего я здесь с Билялем.

* * *

Когда я росла, не было мобильных телефонов и компьютеров, а телевизор показывал всего два канала – один на арабском, другой на английском с субтитрами. Передачи начинались вечером и заканчивались в полночь. В начале и в конце эфира оба канала пускали чтение сур из Корана; детьми мы нетерпеливо ждали, когда закончат читать и мы сможем посмотреть мультики («Том и Джерри» или «Хитрый койот и Дорожный бегун»), за которыми шли мыльные оперы. Раз в неделю по каждому каналу показывали фильм, прошедший жесткую цензуру, вырезавшую любые намеки на физическую близость, поэтому я ни разу не видела влюбленных, которые хотя бы держатся за руки. Было заметно, где сцену порезали. Сначала шел кадр, где герои, пристально глядя друг другу в глаза, наклоняются для поцелуя, а через секунду они уже стоят, отдалившись. Картинка дергалась, побуждая нас дорисовывать в воображении поцелуй или нечто большее. Мне не то чтобы это удавалось. Я могла представить то, о чем уже имела представление, – а это был лишь простой поцелуй в губы, пока Суад Марзук не сообщила нам, группе оголтелых четырнадцатилетних подростков, что взрослые целуются с языком. Мы подумали, что она врет, но все равно решили попрактиковаться друг с другом. К шестнадцати годам я думала, что знаю о любви все. Нам с подругами удалось достать один или два непристойных журнала. Однажды мы даже стащили видеокассету с порно.

Я была прирожденной кокеткой и щедро пользовалась вниманием мальчишек, но у меня никогда не было настоящего парня, как у некоторых моих подруг. Они тайно встречались в парке, чтобы просто подержаться за руки. Мы считали себя смелыми и дерзкими, но самое большее, на что некоторые из нас могли пойти, – это поцелуй. Я верила заповедям моего мира, что Бог предназначил для меня единственного мужчину и жизнь начнется тогда, когда я найду его. Мое тело пылало огнем при мысли о замужестве и детях, прямо как у актеров в порнофильме.

Мне было семнадцать, когда я познакомилась с Мухаммадом. Ему было двадцать пять. Он жил на родине, в Палестине, а в Кувейт приехал навестить тетю, Умм Насим, нашу соседку этажом выше. Мы все видели в новостях месяц назад, как его освободили из израильской тюрьмы, и теперь мои подруги завидовали, что он живет в нашем доме.

– Он такой же красавчик, как и по телику? – спросила одна. Я еще не видела его лично, но по телевизору он показался мне обычным и старым.

– Я слышала, он ищет себе жену после семи лет, проведенных в тюрьме, – сказала другая.

– Нахр, мы же можем позависать у тебя дома? – спросила третья.

– Да что с вами не так? В мире что – закончились мальчики нашего возраста? – шикнула я на них.

Они смотрели на меня как на ненормальную.

Мухаммад Джаляль Абу Джабаль был настоящим героем, партизаном, ответственным за операции сопротивления. Мои друзья сказали, что он был схвачен после того, как в одиночку убил двух сионистских солдат – те убили двух его друзей-мучеников, упокой, Господи, их души.

– Одного из них он зарезал, а в другого выстрелил из пистолета, – объяснили они мне.

– И?

– Он не мальчик. Он мужчина. Знаменитый борец за свободу, – сказала Сабах, втянув воздух сквозь зубы, насмехаясь над моим невежеством. Я терпеть не могла, когда она так делала, особенно на глазах у других девочек.

Сабах жила в соседнем доме, и мы были знакомы, сколько я себя помню. Наша дружба была основана как на соперничестве и ревности, так и на любви и близком знакомстве. Мы знали секреты друг друга, у нас была общая история, и мы защищали друг друга от посторонних, постоянно стараясь при этом превзойти одна другую, и иногда соревновались за внимание одних и тех же мальчиков.

– Он задал там всем жару. Раз тебя не волнует, что происходит сейчас с Палестиной, то и это тебе до лампочки. Но многие из нас ценят то, чем он пожертвовал в борьбе за свободу, – продолжила Сабах.

Сабах ни черта не знала о Палестине. И никто из нас. До нас долетали лишь обрывки из новостей и разговоров взрослых, которые раньше там жили. По правде говоря, мы и не стремились узнать. Мы были дочерьми Кувейта, хотя никогда не смогли бы стать гражданками этой страны.

– Завались, Сабах. Возможно, он женится на тебе. Иди попробуй! – сказала я.

Как только я осознала, что Сабах интересен этот новенький, то тоже захотела его заполучить. Я была миловиднее и танцевала лучше. Хотя и уродкой она не была и умом меня превосходила. Она играла на гитаре, и это меня раздражало, потому что она могла увлечь любого, когда начинала играть. К счастью, она была неуверенной в себе и застенчивой и в основном играла наедине или в кругу близких друзей.

В течение следующих нескольких дней я собирала по кусочкам историю Мухаммада из разговоров ситти Васфии, мамы и соседей. Мухаммад происходил из известной семьи с обширными земельными владениями, хотя бо́льшая их часть уже была конфискована сионистской организацией – так называли Израиль, как будто он исчезнет, если мы не будем произносить его название. Они схватили его и пытали в течение восьми дней, прежде чем он наконец подписал признание на иврите, которое не мог прочитать, в котором говорилось, что он был одним из трех человек, напавших на трех солдат и убивших двоих из них. Выживший солдат не видел его во время нападения, но были другие свидетели, которые также под пытками признались, что видели его неподалеку от места нападения. Он предстал перед военным трибуналом и был приговорен к пожизненному заключению. Они сказали, что он мог бы добиться смягчения приговора, если бы выдал своего младшего брата Биляля, который бежал в Иорданию. Но он утверждал, что его брат не имеет никакого отношения к убийствам, что отъезд Биляля был простым совпадением. В конце концов он признался в убийстве двух израильских солдат, взрыве склада военного снабжения месяцем ранее и планировании серии нападений на гражданских лиц. Семь лет спустя его освободили в результате странного обмена пленными, организованного при посредничестве нового любимца Израиля, президента Египта Хосни Мубарака. После этого он появился в Кувейте.

Никто не верил, что Биляль никак не связан с произошедшим в тот роковой день. Уже в пятнадцать лет он был заключен в тюрьму за протест против создания еврейского поселения и снискал славу прирожденного лидера. В изгнании, во время учебы в университете, Биляль призывал других вступить в сопротивление. Он был очень нужен Израилю. Они пытались достать его живым или мертвым, но потерпели неудачу. В конечном счете Биляль сам предложил сделку – свободу Мухаммада в обмен на его жизнь. Ко всеобщему удивлению, Израиль согласился. Стало ясно, что Биляль был для них более ценной добычей, чем многие предполагали. Я думаю, Израиль уже тогда знал то, что мне открылось лишь много лет спустя: ничто в признании Мухаммада на самом деле не было правдой.

Чтобы исключить повторный арест его брата Израилем, Биляль потребовал, чтобы Мухаммада через Красный Крест передали Ливану, Кувейту, Иордании, Тунису или любой другой арабской стране, которая согласилась бы принять его, за исключением Египта, потому что Египет мог выдать его Израилю.

Мухаммад проехал через несколько стран, прежде чем оказался в доме своей тети в Кувейте. Мы не знали почему. Некоторые говорили, что это лучшее место, где можно избежать повторного ареста после того, как Израиль заполучил Биляля, потому что Кувейт был настоящим убежищем для палестинцев. Некоторые утверждали, что из-за сделки он никогда не сможет вернуться в Палестину и его не примут где-либо еще. Другие говорили, что он приехал в Кувейт в поисках работы. Сабах была уверена, что он приехал, чтобы найти жену. «Я слышала, его мама в Палестине очень хочет, чтобы он женился», – сказала она.

Но теперь я знаю, что переезды с места на место – это всего лишь то, что приходится делать изгнанникам. Какова бы ни была причина, земля под нашими ногами никогда не бывает твердой.

* * *

Той весной 1985 года я бесстыдно флиртовала с Мухаммадом. Сначала это была игра, негласное соревнование между мной и Сабах. Но когда я поняла, что он не проявляет интереса, то потратила уйму времени, выслеживая его, чтобы подстроить несколько «случайных» встреч на лестничной клетке нашего дома. Он был действительно красив, и я вдруг осознала, что постоянно думаю о нем, несмотря на нашу разницу в возрасте.

– Поздравляю, Нахр. – Сабах закатила глаза. – Ты бросила ему «привет» на лестничной клетке. Это прорыв.

Я наслаждалась реакцией Сабах, которую воспринимала как ревность.

– И не просто «привет», – сказала я и добавила, что он планирует пойти на свадьбу, которую устраивают соседи. – Сказал, что хочет увидеть, как я танцую, – соврала я.

Все вокруг взвизгнули, но Сабах не проронила ни слова.

Мой план сработал. И хотя мама в тот день заставила меня прекратить танцевать после нескольких песен – «Это уже слишком, Нахр!» – сказала она, – я знала, что привлекла его внимание. В тот вечер он не мог отвести от меня глаз. Я мало что помню о том лете, лишь то, как сообщила подругам, что нашла человека, предназначенного мне Богом.

Мы с Мухаммадом регулярно встречались на пляже, в парках и торговых центрах. Мои подруги, даже Сабах, прикрывали меня перед мамой. Он рассказывал мне истории о жизни в Палестине, которые сильно отличались от историй бабушки и родителей. В его Палестине молодежь веселилась всю ночь – они танцевали на вечеринках, ходили в кафе, парки и клубы. В то время палестинцам все еще разрешалось посещать средиземноморский пляж, и мы говорили о нашей общей любви к океану. Он хотел узнать о моей жизни. Он не любил пустынную жару и с трудом приспосабливался к ней в Кувейте. Он сказал, что уехал бы несколько недель назад, если бы не встретил меня. «Твоя дружба значит для меня очень многое», – сказал он. Он казался уязвимым и нуждался во мне, поэтому-то я и поверила, что люблю его. Я сказала ему об этом. Несколько месяцев спустя он и семья его тети были в нашем доме и просили моей руки.

Я нафантазировала себе сказочную любовь и секс, собственный дом, детей и работу, как у всех прогрессивных женщин, – возможно, в качестве секретарши в элегантном костюме, словно с обложки женских журналов. Все мысли занял выбор новейшей бытовой техники, подходящей для жизни, о которой я мечтала. Стиральная машинка, которую мы включали раз в полгода – и, чтобы отжать воду, каждую вещь вручную приходилось прокатывать между валиками, – никуда не годилась. А у кого-то были даже посудомойки, которые мыли, споласкивали и сушили посуду. Я хотела такую, и Мухаммад пообещал, что у меня она будет. Я вообразила, как все подруги мне завидуют.

Ситти Васфия была рада, хотя и с подозрением отнеслась к бытовой технике. «Я не доверяю машинам мытье посуды. Они не моют ее дочиста. У вас заведутся жуки. И ноги моей не будет в вашем доме», – предостерегала она.

Мама советовала мне не торопиться с принятием такого важного решения. Она считала, что Мухаммад слишком взрослый для меня, и годы спустя призналась, что чуть было не запретила мне выходить за него замуж, но мой безудержный энтузиазм и восторг заставили ее усомниться в своих инстинктах. «Ты была самой яркой личностью в семье, и, не осознавая этого, мы уступали твоим желаниям», – сказала она мне. Я думала тогда, что мамины сомнения – плод неуместного беспокойства той, чей брак не сложился, и рассудила, что моя история начнется не так, как ее.