Бога нельзя выдумать

Антоний Сурожский, митрополит

Бога нельзя выдумать. Беседы с подростками о Христе и Церкви

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р21-019-0482

Текст подготовлен совместно с Фондом «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского»

Перевод с английского А. Дик, В. Ерохиной, М. Завалова, И. Крейниной, А. Михеева

© Metropolitan Anthony of Sourozh Foundation, 2021

© ООО ТД «Никея», 2021

* * *

От редакции

Тексты, которые собраны в этой книге, – сохранившиеся и переведенные с английского языка беседы митрополита Антония с подростками и молодыми людьми, вожатыми в летнем лагере Сурожской епархии. Лагерь проводился в Уэльсе каждое лето начиная с конца 50-х – и проводится до сих пор. Его участники – ребята 9–16 лет и их наставники, вожатые – 16–20-летние молодые люди. Часть подростков – дети оказавшихся разными путями в Англии русскоязычных прихожан Сурожской епархии, часть – дети англичан, которые стали православными.

«Примерно в самом конце 50-х годов мы на небольшом участке земли в Уэльсе поставили брезентовые палатки, – вспоминал один из старейших „лагерных“ участников священник Петр Скорер. – В первые годы собиралось человек 25–30. Организатором была Татьяна Борисовна Бер. Лагерь был в ее стиле – „большая семья“: там были и малыши, и подростки, и юноши. Митрополит Антоний приезжал время от времени на пару дней, проводил беседы с молодежью, молился, участвовал в разных мероприятиях, ходил в походы, очень любил спорт, особенно волейбол, и разные игры».

Со временем сын Татьяны Бер смог там же в Уэльсе купить участок земли – место невероятной красоты на склоне горы, – и лагерь начал быстро расти. В 90-е годы в него приезжало уже до 150 человек – дети не только из Англии, но и из других стран, в том числе из России.

* * *

Сам владыка с детства ездил в скаутские лагеря. «Первый раз я попал в летний лагерь, когда мне было десять лет, – рассказывал он. – Первые годы не было ни кроватей, ни матрасов, мы спали на голой земле на газетах, завернувшись в одеяла. Потом разбогатели, появились нары, можно было лежать над землей, и в одном из лагерей это нам очень пригодилось. Человек, который нанимал место, не говорил по-французски, и ему дали участок земли, который в контракте значился как „болотистое место“, но он не знал перевода этих слов и подписал контракт. Когда начались дожди, вода поднялась в палатках на двадцать сантиметров – если бы не нары, мы бы плавали… И все же это было место, где мы получали то, чего нигде больше не могли получить: церковь в палатке, уроки русского языка и русской истории, мы пели по-русски и ходили в походы, и вся жизнь была оторвана от того ужаса, который качествовал тогда в домах очень, очень многих детей. Мы делились, чем могли, но не всегда было чем делиться» – это воспоминания владыки о 30-х годах во Франции.

Конечно, лагерь Сурожской епархии, где совсем в другое время были произнесены беседы, попавшие в эту книгу, отличался от лагерей детства митрополита Антония – однако и в нем пребывал дух взаимопомощи, дружбы, любви, дух сопричастности и разделенной радости – все приезжавшие в лагерь вспоминают об этом.

Эти две летние недели оказывались огромной духовной и психологической поддержкой. «Опыт православных в Англии совершенно иной, чем в России, – говорил отец Петр Скорер. – Мы здесь в абсолютном меньшинстве, нет никакого культурного и традиционного багажа, и наши дети с точки зрения вероисповедания здесь чужие. И когда они собираются вместе в лагере – это дает потрясающее чувство солидарности. Здесь берет начало глубокая многолетняя дружба. Здесь родилось несколько браков. Многие приезжают из районов, где нет церкви – а здесь есть шатровый храм, и некоторые дети потом говорят: наш храм – здесь, наш приход – в лагере».

* * *

Владыка любил говорить с подростками. Его беседы с будущими вожатыми проходили не только летом в лагере, но и в течение всего года в лондонском приходе. Темы были очень разными – от юродства и жизни после смерти до истории ересей и жизни апостолов. Вы увидите, читая эту книгу, какие серьезные темы поднимались в этих разговорах, как предельно честно владыка отвечал на вопросы детей и молодых людей. Даже те, кто давно читает книги митрополита Антония, найдут для себя здесь немало нового и необычного. Кажется, что с подростками владыка был в чем-то более откровенным, чем со взрослыми.

«Митрополит Антоний, – вспоминает одна из участниц этих бесед, – всегда беседовал с детьми как с людьми. Не как со взрослыми, а именно как с людьми – он всех нас включал, он интересовался мнением любого».

У архимандрита Льва (Жилле) в одном из текстов есть удивительная фраза: «А вы помните слезы молодости?» В возрасте 15–16 лет у нас может быть такое глубокое переживание, что оно никогда не забудется… Эти беседы митрополита Антония оставили глубокий след в сердце тех, кто слышал их тогда. И мы очень надеемся, что они оставят такое же насыщенное, серьезное и сильное впечатление и у вас – их сегодняшних читателей!

Предисловие

Сейчас такое время, когда все привыкли к открытости, к просмотру чужой жизни и демонстрации своей – это подарил нам интернет и социальные сети. И тут не так важна мера и глубина взаимной открытости, важно, что эта открытость реальна – пусть и в чем-то она напускная и приукрашенная.

Прозрачной стала и православная жизнь. В социальных сетях мы наблюдаем ее разной и пестрой, как толкучку в базарный день. Нередко она предстает залакированной, монументальной, порой похожей на асфальтоукладчик.

И благодаря открытости стало понятно нечто парадоксальное – почти не видно, почти не слышно человеков. Почти не звучит среди христиан голос их «я». И это поразительно. Людям как будто нечего сказать о себе, от себя и за себя, и потому они постоянно говорят о чем-то стороннем. Помню видеоинтервью с известным богословом – за час разговора он не ответил ни на один личный вопрос.

Вера, начавшаяся с личных отношений и имен (вспомним Авраама), вера, ставшая личным призывом от Самого Христа – Сына Божьего, сегодня почти не явлена личным опытом. Но разве это не то, что нам следовало бы знать в первую очередь о христианской вере? И как сегодня православие предстает тем, кто желает с ним познакомиться?

Мы слышим, что есть древняя традиция, именуемая Преданием, и ее нужно принять и цитировать. И очень многие православные погрузились в воды этих отнюдь не всегда прозрачных потоков древности. «А при чем тут я лично?» – слышен робкий внутренний голос. А в ответ ничего… И получается, что верующая душа часто не находит себя в той православной жизни, что ее окружает. Порой она вынуждена «надеть» эту жизнь, как некую одежду, и носить ее. Но только чувствуется дискомфорт.

В итоге сообщество христиан не имеет смелости и решимости распахнуть себя, явить себе и всем Христа и свою личную жизнь во Христе. Православные христиане не имеют доверия к самим себе и потому не могут сказать что-то личное тем, кто рядом.

* * *

Я хочу спросить тех, кто держит в руках эту книгу: хотите услышать христианина? Хотите узнать живого, рассуждающего, искреннего, ошибающегося, ищущего ответы человека?

Я предлагаю вам прочитать эти беседы митрополита Антония. И вы увидите жизнь, наполненную и даже преизливающуюся христианской верой! Эта книга – пример смелости и решимости говорить о том, что созрело на сердце и в душе. Эти беседы дают опыт – как быть собой и быть с Богом.

Митрополит Антоний очень часто говорит «я». Именно поэтому мы знаем правду. Знаем, как он думает, чего опасается, чему радуется, чему доверяет, чего ждет, как оценивает что-то, как относится к разным людям, о чем жалеет, над чем смеется. И все это – как христианин, как ученик Христа.

Часто митрополит Антоний – и в этой книге вы это увидите – говорит своим слушателям-подросткам: «Я даю вам некоторые возможные ответы», «Я даю вам пример из своей жизни», «Вы можете с недоверием отнестись к тому, что я сейчас скажу», «Я думаю так-то и так-то», «Я пришел к такому-то выводу», «Общепринято считать так-то, но я подчеркиваю, что это лишь распространенная точка зрения»…

Он открыт своим собеседникам, он доверяет им, доверяет своему слову и доверяет свое слово слушающим. Не навязывает и не приказывает, а ждет, пока встретившиеся ему люди смогут приобщиться христианскому опыту, пока в них прорастет и проснется нечто очень важное, то, что приближает к Богу.

Откройте книгу – и вы найдете на ее страницах множество живых историй и зарисовок. И это не благочестивые рафинированные байки. Истории митрополита Антония осязаемы и просты, они могли бы произойти рядом с каждым из нас. И эти истории ясно говорят нам, что христианство – про нас.

Книга очень вдохновляет, потому что свобода собеседников митрополита Антония остается при них. Свобода читающих эту книгу останется с ними. А значит, при каждом читателе остается он сам и его личная вера в Бога. Значит, читатель с доверием сможет относиться к себе, к своему опыту, к своим рассуждениям. И в какой-то момент понять, что в его сердце и душе что-то созрело. И набраться решимости свидетельствовать об этом.

Юрий Белановский,руководитель Молодежного добровольческого движения «Даниловцы»

Часть I

Скажите честно! Ответы на вопросы

– Как любить людей, когда знаешь, что эти люди могут тебя предать и возненавидеть? Когда вдруг понимаешь, что не очень-то ты нужен…[1]

– Одна из наших ошибок заключается в том, что мы встречаем человека в определенный момент жизни, между нами внезапно возникает глубокая связь, а затем мы пытаемся поддерживать эту связь на том же уровне глубины – но это невозможно сделать искусственно.

Это может совершиться как чудо. Однажды мы внезапно по-настоящему встречаемся с человеком и должны быть готовы позволить ему уйти и вернуться, возможно, через десять, двадцать лет или вообще никогда. Есть еще одна поразительная для меня вещь – Бог знает о человечестве больше, чем знает человек.

Если говорить об этом в малом масштабе, я приведу такой пример. Однажды ко мне пришла пара – румынка и англичанин. И молодой человек сказал: «Я абсолютно не верю в Бога, но она хочет венчаться, и я не против». Тогда я говорю: «А я против. Я не буду вас венчать». Он спросил: «Почему? Это же просто обряд, что в нем такого?» Я отвечаю: «Многое». – «Приведите пример». Я говорю: «Нет, я не буду приводить пример, я возьму последование таинства брака, и мы с вами прочтем его». Мы начали читать, и я помню, как примерно на середине последования обручения он перебил меня и сказал: «Я никогда не думал, что Церковь и Бог знают о человеческой любви больше меня. Вы должны научить меня, потому что это намного глубже, чем я мог себе представить». И так мы изучили последование венчания от начала до конца, по мере чтения мы всматривались в разные части и фразы, и он попросил, чтобы до венчания его крестили, не столько потому, что он встретил Бога, сколько потому, что обнаружил: Бог больше него знает о человеке и о человеческой любви.

– Христиане сегодня что-то делают не так? Иначе как объяснить, что так много людей равнодушны к христианству?

– Я думаю, Богу от христиан в первую очередь нужна правда, нужно, чтобы мы были честны. Есть удивительные слова у Марка Подвижника, который говорит: «Если Бог встанет перед тобой и повелит тебе что-то сделать, а твое сердце при этом не может сказать „Аминь“, не делай этого». Он имеет в виду, что Богу не нужен твой поступок, Он не хочет, чтобы ты был послушным, хорошо дрессированным животным. Он хочет, чтобы ты нашел гармонию между тем, что Он сказал, и собой, так, чтобы действие исходило от тебя, а не от повеления извне. И я думаю, это крайне ценная вещь – не бояться, потому что Бог не хочет, чтобы мы подчинялись вопреки нашим чувствам или убеждениям.

Знаете, христианам свойственны две ошибки, которые мы все время совершаем. Я имею в виду не само христианство или Евангелие – но нас. Во-первых, мы боимся того, что называют сомнением. Английское doubt, «сомнение», происходит от латинского слова, которое означает «место, откуда можно пойти разными дорогами». Оно означает, что ты шел самым простым путем и попал в такое место, где все становится сложнее. Ты уже не восьмилетний мальчик и не двенадцатилетняя девочка, тебе восемнадцать, двадцать, семьдесят лет, неважно, и ты уже не можешь верить в образы и идеи из раннего детства. А второе, что мне представляется крайне разрушительным: мы придаем первостепенное значение заповедям, поскольку мы видим заповеди в Ветхом Завете и заповеди в Новом Завете. Но если задуматься, можно понять, что они резко различаются. Ветхозаветные заповеди – это способ засвидетельствовать Богу, что ты неукоснительно следуешь Его воле, и если ты исполнил их, то ты праведен, другими словами, ты с правой стороны от Бога. Это был путь к праведности. В Новом Завете Христос говорит нам: «Когда исполните все повеленное вам, поймите, что вы рабы, ничего не стоящие», потому что исполнять – не самое главное. Вопрос в том, стало ли это частью тебя, твоей истинной природой, а не навязанным сводом правил поведения.

Я вспоминаю одного человека, который жил в Эльзасе. Он был очень хорошим христианином, ни один нищий не проходил мимо его дома, не получив помощи. Когда нищий стучал в его дверь, он открывал дверь и спрашивал: «Чего тебе нужно?» – «Немного еды и, быть может, немного денег». – «Хорошо, ты все получишь. Не входи в коридор в этой грязной одежде. Вот миска супа, ешь. Вот монетка. А теперь уходи». Он был абсолютно уверен, что исполнял все возможные дела милосердия. Он накормил голодного и дал ему денег. Но при этом бедняк был унижен – а эта пощечина более ощутима, чем пустой желудок.

Я помню другой случай, совершенно ужасный. Участник Сопротивления во Франции скрывался от немцев. Он забрел на ферму в Оверне и сказал хозяину: «Куда мне пойти, чтобы скрыться?» Тот ответил: «Я готов спрятать тебя в моем доме». – «Да, – сказал участник Сопротивления, – но если меня найдут, тебя могут расстрелять». – «Я христианин, – сказал фермер, – а апостол Павел заповедал нам быть гостеприимными». И он спрятал того человека у себя. Затем пришли немцы и начали допрашивать фермера. И в какой-то момент офицер спросил его: «Этот человек прячется в твоем доме?» – «Да, это так», – ответил фермер. Фашисты схватили того, и, когда его волокли, несчастный воскликнул: «Зачем ты так поступил со мной?» – «Я христианин, – ответил фермер, – я никогда не лгу». Он выполнил две заповеди – и погубил человека. И если понимать заповедь в таком смысле, то ее исполнение ничего не значит. Вы видите, какой ужас это порождает. […]

Одна из худших вещей, которую на протяжении многих веков делают христиане, заключается в том, что они понимают заповеди Христа так: «Делай это – и будешь спасен. Не делай этого, иначе тебя ждет вечное осуждение». И тогда грех становится не разрывом отношений, а просто нарушением правил. Только Христос вовсе не имел этого в виду…

– Но разве грех – это не нарушение заповеди, то есть все же неких правил?

– Видите ли, по представлениям Нового Завета грех – это неверность. Если ты любишь меня, ты не сможешь мне изменить, если ты мой друг, ты не сможешь предать меня. Если я соглашаюсь быть ниже того, что от меня ожидается, я предаю себя, и по сути это и есть единственный грех – против Бога, против ближнего, против самого себя. Он проявляется самыми разными способами, но и мелкий проступок, и значимое преступление – это неверность. Неважно, переходите ли вы Темзу по Ламбетскому мосту или по Вестминстерскому, – вы все равно оказались на другой стороне. Конечно, неверность имеет разные степени тяжести, но дело не в том, сколько грехов и какие они. Кто-то может поступить очень дурно, не зная, что это плохо. Да, это повредит, потому что дурное всегда приносит вред, но все же это не сравнится с тем, если ты совершаешь плохой поступок сознательно – вот тогда ты наносишь себе огромный вред. Вот и все. А деление грехов на смертные и простительные, на мелкие и большие крайне искусственно.

У меня есть пример. Во время войны один из наших офицеров шесть раз выходил из укрытия, чтобы вынести раненых солдат, в какой-то момент его обстреляли из пулемета, и вся его грудь была изрешечена пулями. Его принесли в госпиталь, прооперировали, и он поправился. В ту же ночь к нам в госпиталь принесли молодого солдата. Он стал участником ссоры в пабе, один из его товарищей был пьян, просто махал небольшим перочинным ножом и случайно перерезал тому солдату сонную артерию, так что он поступил к нам, будучи уже на пороге смерти из-за потери крови. И я подумал: пулемет – это смертный грех, перочинный нож – грех простительный, но оба они могут убить. Так что никогда не следует думать: «Я сделаю это мелкое свинство, ничего страшного», – потому что это неправда.

Есть еще одна история из житий святых XIX века. В Центральной России жил некий Алексей Алексеевич, отшельник, и однажды к нему пришли вместе две женщины. Одна из них совершила какой-то ужасный грех, а вторая сказала: «Я, конечно, грешница, как все, там-сям мелкие грехи». И он ответил: «Хорошо, я покажу вам, в чем тут разница». Затем попросил женщину, совершившую тяжкий грех и не находившую себе утешения: «Пойди в поле и найди самый большой камень, какой сможешь поднять, и принеси его сюда». А вторую попросил: «Иди по тропинке и набери, сколько сможешь, мелких камешков в свой передник». Когда они вернулись к нему, он сказал: «Хорошо. А теперь пойдите обе и положите свои камни на те самые места, где вы их нашли». И тогда женщина с огромным камнем пошла и положила его в ту самую ямку, которая осталась на поле, и вернулась. Другая же отсутствовала два часа и вернулась с передником, полным камней. «Я не могу найти те места, где они лежали», – сказала она. «То же самое, – сказал старец, – происходит с мелкими и большими грехами. В большом можно покаяться один раз и навсегда – и дело закончено. А с „мелкими“ грехами и не знаешь, как от них избавиться».

Так что крайне важна правда, а не смешивание заповедей и военной муштры. И неверно бояться, что сомнение ставит под вопрос все наши отношения с Богом. Напротив!

– В молитве мы просим: «не введи нас во искушение». Но разве искушает Бог, а не дьявол?

– В переводах на большинство современных языков использовано слово «искушение» – «не введи нас во искушение». По-французски это звучит как «не дай мне поддаться, уступить искушению, стать его жертвой». Славянский язык позволяет недвусмысленно истолковать эту фразу как «не испытывай меня сверх моих сил». Смысл в том, что Бог вовсе не искушает нас злом, но ставит нас перед лицом зла (такого, какому мы в состоянии противостоять с Его помощью) и говорит: «Сражайся!»

Есть замечательный отрывок в житии Антония Великого, отшельника в египетской пустыне. Преподобный Антоний прошел через тяжелые искушения, но не поддался им. После этого он лежал ничком на земле без сил, и тут ему явился Христос. Антоний был даже не в состоянии подняться, но повернул голову к Спасителю и произнес: «Где же Ты был, когда я боролся с искушением?» А Иисус ответил: «Незримо Я всегда был рядом, готовый прийти тебе на помощь, если ты сдашься».

В этом, я думаю, суть того, что происходит. Мы посланы в мир не только ради того, чтобы легко и безболезненно обойти все подводные камни, но чтобы сражаться со злом и победить его. Именно так нас испытывает Христос, но при этом Он всегда незримо присутствует рядом.

– Бог будет судить нас за намерения и мысли, за то, что только собираемся и думаем сделать, или осуждены будут лишь поступки?

– Во-первых, осуждение возможно только в случае, если сделан выбор: то есть за то, что вы сознательно решили что-то сделать или не делать. Во-вторых, хоть я и не хочу затрагивать эту скользкую тему, но все же скажу: я не верю, что в конце концов кто-либо окажется обречен на погибель, мне просто трудно представить, будто Бог столь неискусен, что создал миллионы людей, чтобы потом спасти лишь малую толику, а всех остальных отправить в ад. Представьте, что вы попросили мастера сделать табуретку, а он говорит: «Мне для этого понадобится несколько кубов отборной древесины, ведь я испорчу множество стволов, прежде чем сделаю сиденье на четырех ножках». Разве можно назвать такого человека мастером? Именно это мне приходит на ум, когда я слышу, что лишь немногие спасутся, а остальные погибнут. Разумеется, все непросто, Бог не скажет: «Ну хорошо, ты был не прав, но все равно Я принимаю тебя в вечность, и давай забудем обо всем, что было». Я не думаю, что все будет так, но я верю, что должен быть способ искупить содеянное.

В связи с этим меня поражает вот что: в двух Евангелиях приведена родословная Христа, в одном от Адама, нисходящая, а в другом от Божьей Матери, восходящая. В этой генеалогии есть праведники, есть никому не известные личности, есть личности сомнительные, а есть и однозначно греховные, абсолютно бесчестные люди. Не могу поверить, что на них никак не повлиял тот факт, что они оказались среди прародителей Христа и Божьей Матери, во всей полноте и совершенстве отдавшей Себя Богу, чтобы родить Спасителя. Невозможно просто выкинуть из родословия и отправить в ад тех, кто напрямую связан кровными узами со Спасителем всего мира.

И ад, и рай существуют – но существуют уже сейчас. Ад – это отделенность от Бога, а не место, где вас поджаривают. Есть люди, которые уже сейчас находятся в аду, а другие уже вошли в вечность. Но это не то, что случится с нами после смерти. После смерти мы обнаружим, поймем, кто мы и где мы, а сейчас зачастую мы этого не осознаём.

– Иногда кажется, что сегодня ни любви, ни красоты нигде почти не осталось – особенно если послушать новости или пройтись в толпе по центру большого города. Что делать?

– Прежде всего, нельзя сказать, что Лондон и даже Нью-Йорк абсолютно лишены красоты. Это зависит от масштаба, в котором вы смотрите. С какой-то точки зрения люди – толпа, безликая толпа: действительно, вспомните час пик в метро или на Оксфорд-стрит. И дома – всего лишь ряды пустых помещений, ведь нам не видно ничего, кроме фасадов. И новости – здесь пожар, там убийство или террористический акт. Есть уровень, на котором, если посмотреть вокруг, кажется, что кругом отчаяние и безнадежность. Но все это – далеко не весь мир. Если взглянуть чуть ниже, на нечто меньшее – там вы снова обнаружите красоту, отношения и любовь. И я сейчас не говорю о Божьем уровне, потому что это не мой уровень, я не могу судить по своему опыту, у меня нет Его ума, Его взгляда, – но есть то, что я могу видеть.

Есть много разрушенных семей, много детей, которые у себя дома почти не получают любви. Но при этом у других людей есть возможность проявить к этим детям свою любовь. И настолько удивительное открытие: обнаружить, что любовь можно проявить даже просто как сочувствие.

Я помню, как незадолго до войны я был в Альпах, в детском лагере, и несколько раз в день проходил мимо фермы – она находилась между нашей столовой и лагерем. Как-то раз фермер остановил меня и воскликнул: «Ты что, полный идиот?» Я подумал: «Он прав, так и есть». Но спросил его: «Почему вы так решили?» – «Ты что, не видишь? Здесь битое стекло, а ты босиком ходишь! Почему ты без обуви?» Я ответил: «Потому что у меня всего одна пара обуви, и она нужна мне в городе». Тогда он посмотрел на меня и сказал: «Ах, у тебя нет обуви!» Он пошел в сарай, принес мне пару ботинок вот такого размера – я в них просто утонул, но сейчас эта пара ботинок для меня – сокровище! Это произошло в 1939 году, а я до сих пор не могу забыть того человека, потому что для меня его ботинки – это символ чуда любви.

Был еще один случай, когда я увидел любовь, чудо любви. Во время оккупации я два дня не ел, потому что не было денег купить еду. Я отправился навестить своего ровесника и, зайдя в его комнату, увидел на столе огурец. Я не мог оторвать глаз от огурца, и мой друг спросил: «Ты ничего не ел?» Я ответил: «Да». Тогда он сказал: «Давай поделим его». И тогда, так как он был благочестив, он стал читать молитву перед едой. И молитва была вот такой длинной, а огурец был вот таким коротким, и я смотрел на него, пытаясь проследить, как ползет по нему молитва. Но вот огурец закончился, а молитва все продолжалась и продолжалась. Наконец закончилась и она. Тогда мой друг разломил огурец пополам, и каждому из нас достался кусочек около пяти сантиметров длиной. И эти пять сантиметров огурца стали чудом человеческой любви, солидарности и товарищества. Я так явно ощутил то, о чем годы спустя сказал отец Александр Шмеман: все вокруг – любовь, или человеческая, или Божественная, даже еда, по его словам, – это Божественная любовь, ставшая пищей. И да, для меня этот кусочек огурца был Божьей любовью, излившейся через моего товарища на этот огурец и достигшей меня. Эта еда была священной, хотя она не была священнодейственной, но это было священное действие любви.