Кикимора

В церкву хозяин их вместе и повез – гроб с женой и сверток с первенцем-поскребышем. Звать на похороны никого не стал, только вернувшемуся на днях аисту рукой махнул, мол, видишь, как оно все обернулось. Аист голову запрокинул и защелкал то ли соболезнуя, то ли подбадривая – разве этих птиц разберешь?

Поп жену отпел, как полагается, а сына покрестил и назвал Селиваном, что значит, лесной. Сказал, что будет здоровяком, и еще всех переживет, только б кормилицу найти…

Как же, переживет. Где кормилицу отыскать? У всех свои дети подрастают, кому чужой понадобится? Помрет без матери, тут и думать неча.

Вернувшись домой, хозяин швырнул сына в зыбку, словно полено, а сам взялся за бражку, и под нее, и под крики голодного и мокрого ребенка проговорил с кикиморой всю ночь.

Он по-прежнему ее не видел, но теперь твердо верил в ее наличие или хотел верить. Промолчав всю жизнь, хозяин, наконец, нашел кому выговориться, кому исповедаться за все свое убогое житье-бытье. Рассказал ей, как воевал, как бегал от одного Димитрия к другому, от ополчения к казакам и обратно, как ни к кому не пристал, но что-то награбил, как с награбленным пытался уйти, но был пойман и избит, и как дошел до избы в беспамятстве, и как обрел здесь новый дом и судьбу.

Хозяин выл, плакал, рыдал, бился, будто в судорогах и швырялся всем, что под руку попадалось. В общем, вел себя, куда громче и беспокойнее, чем кикимора с младенцем. Причитал, что никогда б не взял другую жену, что ее смерть и бездетность – ему расплата за лихие годы. Скольких он прирезал, скольких выпотрошил – упомнишь разве? Поп в нем давно заподозрил неладное, страшное и на исповеди все допытывался, но он отнекивался мелкими грешками прикрывался, что за каждым водятся. А если б покаялся? Может, простил бы его Бог? Может, не отнял б у него жены? И по что ему сын теперь, коли на ноги его не поставить? Наревется, охрипнет и сдохнет. Не стоило с кладбища уходить, все равно возвращаться!

Кикимора слушательницей был благодарной, сидела на столе, не шевелясь, подперев лапкой голову и внимала. Сказки она очень любила, а сказки о человеческих жизнях особенно. Слушала и молчала. Не то, чтобы сказать было нечего – не зачем. Да и не услышал бы ее хозяин. Одно она знала твердо – Селивану помереть не даст. Не для того она нить красную плела, чтобы его смертушке подарить, не для того. Сама себе игру выдумала, сама ей и займется.

Когда хозяин уснул, рухнув буйной головой на стол, она тихонько проскользнула в хлев, там в отличие от курятника камешек с дыркой не висел и вход для нее был свободным. В хлеву кикимора подоила корову, внучку той, что когда-то спасла хозяев от смерти, и принесла молоко в дом. Положила в него хлебный мякиш, почти растворила, завернула получившуюся кашку в чистую тряпочку и, засунув младенцу в рот свой пальчик, накапала ему жижи с тряпочки. Совсем как корешкового сока себе когда-то.

Кикимора понимала: коровье молоко не человечье, оно телятам хорошо, а младенцам не очень. Но она владела силой, и эта сила вместе с каплями молока струилась Селивану в рот. Он обязан был выжить, хотя бы всем вокруг назло.

Проснувшись чуть ли не в полдень, хозяин сильно удивился –розовощекий сын в новых чистых пеленках мирно посапывал в зыбке и всем своим видом показывал, что помирать не собирается. Как так вышло, хозяин допытываться не стал, а когда Селиван заверещал, требуя еды – сам пошел доить корову.

Одолжил он у соседей выдубленное вымя и рог, которым те своих детей докармливали, и сделался Селивану мамкой. С остальным тоже потихоньку освоился: сначала к нему вдова одна заходила в помочи, но потом он всему от нее научился, все у нее перенял и на порог перестал пускать. Вдова ж страшно на то разобиделась, имела она виды на хозяина, и кикимора была б не против, и Селивану б пригодилась мачеха, но хозяин был непреклонен, однолюбом оказался. А, может, решил, что таков его крест и такова расплата, и нести их надо со смирением.

Кикимора, конечно, помогала, хозяин это понимал и не вмешивался. Как было при жене заведено – наливал ей каждую ночь молока и даже красную кудель оставлял. До прялки у нее лапки теперь редко доходили, только когда Селиван засыпал, наворожила развлеченье на свою голову! Ему и пряла, и нити эти пригождались. Одной пришлось придушить лихорадку, что вздумала покуситься. Другую – смотала в клубок и затолкала поглубже в глотку ночнице, чтобы не орала и не будила Селивана. А матушке-оспе кикимора платок из спряденных нитей соткала на хозяйкиных кроснах – на откуп. Этой твари уже сам хозяин приглянулся – насилу уберегла.

Когда Селиван подрос, стал ходить и путаться под ногами, хозяин привел в дом девочку-сиротку – взял в няньки, чтобы следила, пока он на работах, да и вообще. Все же не молод был уже хозяин, куда ему поспеть за быстроногим мальчишкой?

К няньке он относился, как к дочери родной тем более, что была она одного почти возраста с той, что пришлось схоронить под порогом. Будто Бог, таким, вот, образом вернул ему должок. Нянька же, будучи бабьего роду, кикимору видела и понимала ее легко. Быстро они подружились и стали вместе беречь своих мужиков от всяческих напастей. Кикимора за пределы дома выбраться не могла – там ее нянька-сиротка и подменяла. А узнав про уговор и заветные корешки, она выведала у хозяина все подробности, и с тех пор сама натирала посуду, ставила молоко, а иногда, по большим праздникам, и цыплят дарила на потискать.

Селиван кикимору не видел, но чуял, и худого от нее не ждал. Привык, что всегда, когда он дома, что-то рядом прыгает да суетится. То за руку одернет – чтоб не обжегся, то рубашонку поправит – коли продырявится, то волосы расчешет, когда спутаются.

Он думал, что так бывает у всех детей, и сильно удивился, когда узнал, что у прочих мать живая и за руку берет, так что эту руку в своей ощущаешь. Наверное, тогда решил, что это душа материнская за ним приглядывает, а нянька с кикиморой разочаровывать не стали.

Вырос Селиван в парня крепкого, молчаливого и угрюмого как отец. Но и влитая в него сила нечиста даром не прошла. Чуть не по нем что, чуть где-то обиду увидит или несправедливость какую – глаза кровью наливаются, кулаки сжимаются – и держись тогда каждый, кто нечаянно под руку подвернется. Врежет своим кулачищем, да так что не только юшкой кровавой умоешься, но и в постель сляжешь, а то и вовсе с нее не встанешь уж никогда.

Окрестная молодежь, потому его сторонилась, и байки всякие рассказывала, мол, Селиван-то Боков кикиморой выкормлен, оттого и души в нем две: одна человечья, другая бесовская. Не угадаешь, какая когда просыпается и бодрствует. И откуда только слухи взялись? Не иначе, как разобиженная вдова разнесла по домам и весям. Видать успела заприметить, как кикимора зыбку качает и колыбельные младенчику поет.

А Селивану того только и надо было, чтобы лишний раз не трогали, сторонились. Помочь кому – сам вызовется, а задирать не следует. Правда, и девки его побаивались, как с таким жить, бешенным? Потому в жены он няньку свою позвал. Только она да кикимора знали, как с ним справиться, только они вдвоем и ведали, где его добрая душа человеческая запрятана, что теплом на тепло отзывается.

Отец сыновьему выбору не возражал – зачем чужую девку приводить, коли своя под боком? А что постарше – так и к лучшему, дурковать не даст. Ну, и кикимора само собой не препятствовала, это ж она их руки, пока спали, красной нитью переплела – чтобы и не вздумали другой себе судьбы искать.

Петербурх

Селиван будто бы твердо знал, что «плодитесь и размножайтесь» Господь сказал именно ему. Зная, что отец стар и не вечен, мать давно померла, а других родственников и не водилось, он создавал себе семью сам. Столь упорно и вдохновенно, что кикимора быстро сбилась со счету, а когда умер хозяин не сразу обнаружила его отсутствие в творившейся в избе кутерьме.

Жена Селивана с детьми и хозяйством управлялась с трудом, поэтому с удовольствием скинула на кикимору младшего – Назара. Почему именно его? Кто ж знает. Может, потому что другие с трудом переносили материнское отсутствие, а этот будто и рад был, что от него наконец отстали.

Назар несильно нуждался в кикиморовой помощи, как и все Селиваново потомство, он отличался и крепостью духа, и крепостью здоровья. Кикимора за ним только приглядывала, вернее, не столько за ним, сколько за прочими, чтобы не ушибли, не затоптали и не забыли покормить.

Не выдержав непомерный гнет работ, год от года увеличивавшихся, жена Селивана быстренько приискала себе невесток, чуть сыновья доросли до брачного возраста. Но сильно лучше не стало: детей рожать она еще не перестала, а уж внуки у ней пошли. Они все едва помещались в скромной их избе, укладываясь спать вповалку на полу. Делить отчий дом и покидать его братья не желали и лишь сильнее жались друг к другу, теснясь всякий раз, когда рождался новый сын, брат или племянник.

Назар суету не любил, и когда людей много, особенно, а потому подолгу пропадал то на охоте, то на рыбалке, то нанимался к кому-то в батраки, то подряжался в помочи. С женой своей виделся редко и украдкой, что, правда, не помешало ему принимать посильное участие в бесконечном в расширении Боковской семьи.

Нрав Назара в доме знали, а потому и не удивились, когда он собрался в Питербурх. Слух о новом стольном граде, что вздумалось строить царю-батюшке на неприветливом морском берегу, быстро разнесся по их огромной вотчине. Узнали они о нем от новых чернецов. Внезапно обнаружилось, что троицкие их со всеми землями, лошадьми и коровами, детьми и стариками, церквами и часовнями отдали в обитель в новом граде строящуюся, дабы было на что ее ставить, чем украшать и чем процветание и благолепие обеспечивать. Не сами, наверное, отдали царь-батюшка повелел, да все равно одно вышло.

Новые чернецы бросили клич по вотчине, мол, собираем с каждой деревни плотника, каменщика, печника, кузнеца, словом, мастера для работы в стольном граде пригодного. Кто сам на монастырский двор не придет – того силой заберут.

Назар никакому ремеслу обучен не был, да и годков ему уж много исполнилось, но не усидел. Манили его далекие дали, неведомые морские берега и стольный град, казавшийся почти что сказочным. И хоть Ляхово отправило черенцам положенного плотника, Назар сам за ним последовал своею охотою.

Удерживать его Боковы не стали: человеком меньше – воздуху в избе больше. А рук у них и без него хватало. Лишь жена всплакнула украдкой, но и то несильно, порадовалась в душе, что хоть несколько лет рожать не будет, а там уж и срок ее бабий выйдет. Одна кикимора всерьез о Назаре побеспокоилась – соткала пояс красный обережный, и узелков на нем заветных навязала, чтобы обязательно еще с ним свидится пришлось. Да с тем нового своего выкормыша и отпустила, власти над ним серьезной не имея.

Зимы сменялись веснами, пролетали лета да осени, а вестей из Петербурха не доносилось. Боковы уж и забывать стали, что был у них такой Назар Селиванов, что другим людьми тяготился и все больше в лес тянулся. Жена его померла, не дождавшись, дочерей замуж выдали, сыновья невест привели, даже внуки у него первые народились, а Назар все не возвращался.

Возвращались другие – каменщики, да плотники, кому на строительстве ногу отшибло, кому песком глаз засыпало, кто добрел до дому только чтоб умереть и быть похороненным вместе с предками. Многих пришедших из Петербурха свалила чахотка. Кашляли они страшно – кусками внутренности выплевывая, рушники и рубахи кровавя. Прежде-то и не знали в округе, что бывает такое, а нынче и детки малые болеть стали, и девки, и парни, и старики со старухами, кто никаких Петербурхов в глаза не видел.

Стали тогда Боковы ждать Назара с опаской, а то и вообще не ждать, от греха и заразы подальше. Но он вернулся, лет через пятнадцать, седой как лунь, борода по земле волочится, истощал совсем – кожа да кости, но не больной и с богатством. Принес он с собой серебряных монет множество, платков для девок и баб, пряников печатных деткам, а мужикам ружье и пуль, и пороху для охоты и защиты и множество чудных рассказов для всех, кто пожелал их слушать.

Сказывал Назар, лежа на печи, что видел людей белоглазых и беловолосых, что ойкали и айкали на неведомом ему языке. Говорил он, что похожи те люди на их соседей корелян – такие же дикие и неприветливые. А град стольный на их земле стоит, болотистой и непролазной, и за оскорбление идолов их прокляли они и град, и царя-батюшку. Стоит что построить – все волной смывает. И никак на русских землях половодьем, а валом, что с моря в реку катится и оборачивает ту вспять. И бывает это все не летом, а зимой, и вода там черна, солона и масляниста, от того и не замерзает почти.

А еще в граде стольном немцев много, они в платье иноземном ходют, ведут себя, как хозяева, и по-русски ни слова не понимают. И царь с ними, и в их нарядах, и все порядки перенимает, и в рот им заглядывает. Горят люди, что не настоящий Петр Лексеич, что подменили его давненько или матушка покойная с немцем согрешила, их и прежний царь привечал без меры…

Всякое Назар сказывал о Петербурхе, и Боковы слушали его и дивились, но сами в дорогу собираться не желали. Были им милее любых морей и градов стольных изба тесная, аист на старой ели, вертлявая речка и поля, по давней привычке, засеянные хреном. В чужих краях может быть и интересно, а дома оно все-таки лучше.

Бунт

– А ну, вали-ка отсюда подобру-поздорову! Сто лет вас не видели и видеть не хотим! – бушевал Антон, грозя из-за плетня вилами. – Вона сколько людев в свой Петербурх забрали – только больные и увечные вернулись, еще и заразу по избам разнесли! С чего это вам выход давать, как при дедах! Не многовато ли? Не лопните, ироды?!

Приказчик из монастырских молчал, только сильнее до скрипа сжимал повод. Конь его то и дело мотал гривой и беспокойно перебирал ногами, хотя мог широкой грудью легко проломить хлипенькие ворота, за которыми стоял Антон. Правда, он и сам был не прочь снести разделявшую их преграду, не прятался – наоборот, рвался вилами да кулачищами правоту крестьянскую доказывать.

Кикимора наблюдала за ними, сидя на пороге, и нарадоваться не могла на нового своего выкормыша. И статный вышел, и дерзкий, с железными суровыми глазищами. Как зыркнет – душа в пятки уходит. После Назара, к прежнему уговору, она себе еще одно условие выторговала – одного ребеночка на воспитание брала, кого – сама выберет. Чай, ребеночек интереснее, чем цыпленочек. Не столь мягенький, конечно, зато другим берет.

Бабы несильно-то и против были – и подмога дельная, и дите точно выживет, всем смертям назло, беспокоится не надо. А что вырастет чересчур рьяным да буйным – так и без кикиморы подобное случается.

Рядом с кикиморой на крыльце жена Антонова стояла, Иринья. Под стать ему баба, с огоньком, могла и горшком бросить, и матными словами обложить, коли разозлить сильно. Бывало, промеж ними такие искры летали, что избу поджечь могли. Но милые бранились – только тешились. А вот другие невестки Иринью побаивались, и свекровь, пока жива была, уважала шибко. Но теперь даже ей силы духа и воли не хватило, постояла-постояла да и кинулась в соседний двор – старосту звать, чтобы мужа образумил и утихомирил. И надо ж было ему сегодня в доме остаться, когда все братья на покос уехали!

Староста, к счастью, тоже никуда не поехал, и на Ириньину просьбу отозвался, в конце концов, это ж к нему приказчик пожаловал, положенное требовать. Они ведь все вместе, всей деревней отказались и лишние уроки выполнять, и платить больше, чем Петербурхская обитель требовала.

– Господин хороший! Ты прости Антона нашего за речи грозные, таков уж он уродился. Но его правда – по-другому дела делаются, а не как вы захотели. У нас с монастырскими испокон веков один урок был положен – подвода хрена. Вот ее и готовы вам привезти. После Успения соберем, погрузим и доставим, куда пожелаете. А большего не проси! – вставил слово староста, тихонько давя рукой на Антоновы вилы, мол, хорош, опусти и так договоримся.

Но как унять сына Бояркова, коли он раздухарился? Бестолковое занятие. Могут с Ириньей вдвоем на руках повиснуть – не угомонят.

Почему Боковы стали Боярковыми, кикимора не знала. Видать, позабылся скривленный на одну сторону Федор, а память о том, что они тут живут еще с боярских времен, осталась. А может, за гордость их и неуживчивость, в шутку так прозвали? Могли б и Кикиморовыми сделать, но побоялись, конечно. Не только ярости их огромной, но и власти, что в руках держали. Беспокойные Боярковы сначала сами верховодили, а после к новым старостам прилипли. Староста распоряжается, а эти при нем, словно дружина какая. Не забалуешь и управы ни не найдешь.

– Когда вы нас петербурхским отдали, будто скотину, попользоваться, они только подать государственную брали и оброк положенный, а вы чего удумали? Грибы-ягоды вам собирать? Землю вашу задарма пахать? Да нет уж давно никакой вашей земли! Все наше – крестьянское!

Приказчик нахмурился и так сильно сжал повод, что перчатки его на костяшках натянулись и чуть не лопнули, а конь под ним недовольно дернул головой, мол, ты чего там жмешь за зря?

Староста побледнел и замахнулся, чтобы влепить Антону подзатыльник, но глянул на порог и осекся. То ли грозный взгляд Ириньи увидал, то ли про кикимору вспомнил.

Вот о чем приказчику знать не следовало, так это о том, что монастырская земля давным-давно переделена и распахана. А что ей пустой стоять? Ждать пока чернецы опомнятся? Тут и кикиморе было ясно – земле лучше, когда ее пашут, а не когда она быльем порастает.

– Что стоишь? Али хочешь вилы мои отведать, ирод?! – Антон выпростал вилы из-под руки старосты и, помахивая ими, угрожающе приблизился к воротам. Но приказчик судьбу испытывать не стал – дернул коня за повод, развернулся почти на месте и был таков. Напылил, накопытил так сильно, что аж кикимора на пороге закашлялась.

– Ой чует моя душа, не закончилось ничего, – покачал головой староста. – И зачем дурное дело затеяли? Затянули б пояса – отдали б им все, что причитается, и отстали б монастырские от нас…

– Не отстали б, – свирепо процедил сквозь зубы Антон. – А то ты господ не знаешь, если две шкуры легко сдираются, можно и третью содрать. Сколько еще перед ними пресмыкаться и лебезить будем? Пущай знают, что мы гнемся, да не ломаемся, – он зло сплюнул на землю и пошел обратно в избу.

Кикимора ободряюще подмигнула, но он этого не видел. А жена его, Иринья, тревожась, закусила конец платка, но Антон и того не заметил.

***

К Боярковым пришли на третью ночь. Ворвались в дом и выволокли на двор за бороды в одном исподнем. Антона и братьев его. В руках у ворвавшихся были длинные тонкие прутья, которыми они нещадно стегали вытащенных мужиков и попадавшихся под руку баб – жены их выбежали, кто со скалками, кто с ухватами, но силы были не равны. Досталось всей деревне, но больше всего двору старосты и Боярковым. Чужаки не знали пощады и грозили поджечь дома, если кто посмеет им перечить.

Одна Иринья ускользнула, кикимора помогла ей пролезть в узкое оконце и та простоволосая, задрав подол, понеслась по огородам, перемахивая через низкие плетни и оградки. Кикимора слышала, как они с Антоном ночами шептались. Знали, что придут наказывать. И знали, что делать.

Легконогая Иринья неслась к ближайшей церкви – звонить в набат. Созывать в помощь всю округу, как было заведено при пожарах. Кикимора любовалась ею, со всех ног летевшей в ночном тумане, похожую больше на русалку, чем на живую женщину. И Антоном тоже любовалась, тот молча терпел порку, скрежеща зубами и страшно вращая железными злыми глазами, что без ножа умели резать, но ничего не могли против троицкой власти.И откуда только эти чужаки взялись, не солдаты ведь. Неужто монахи?

По всей округе разнесся с Васильевской колокольни набатный трезвон. Сначала лишь один колокол неистовствовал, раскаченный Ириньей, но вскоре подхватили его и окрестные церквы. Не разобравшись, боясь пожара, зазвонили и на самом монастырском подворье.

И проснулись крестьяне, и высыпали они на дороги с ведрами, топорами и баграми, и потянулись во встревоженное Ляхово, сверкавшее неурочными огнями. Над дурными своими подопечными парил аист, всматриваясь в их суровые лица и прикидывая – не пора ли уносить птенцов из гнезда? Не доберется ли и до его жилища гнев народный, преград не знающий?

Сквозь колышущуюся, будто половодная река, толпу пробиралась Иринья. Она возникала то тут, то там, просачиваясь, протискиваясь и проталкиваясь сквозь сомкнутые крестьянские ряды. Кикимора наблюдала с крыши, как Иринья умело заводит и подначивает соседей, направляя их туда, куда ей с Антоном было надобно. Она и выла, и стенала, и рвала на себе волосы, и царапала ногтями лицо, и взывала к их совести:

– Люди добрые! Люди русские! Хватит терпеть гнет непосильный! Хватит думать, что коли в Ляхово пришли, то вас не тронут! Нечто вам плохо было под Петербурхом? Нечто хотите обратно землицу монастырскую, давно переделенную отдать?! Нечто хотите, чтобы обобрали троицкие и наши леса, и наши реки? Хватит! Намучились!

Кикимора различила ее голос, уже когда к деревне подходить стали. Но была уверенна, что Иринья от самой церкви старалась. Потому что крестьяне окружили Ляхово злые и ярые. Уже почти без ненужных ведер, за то с горящими факелами и страшно поблескивающими в их свете топорами.

Бросили тогда чужаки свое наказание, попятились, а деться то уже некуда – со всех сторон крестьяне напирают и требуют ответов. Завидев, что помощь пришла, очухались и ляховские, кого не засекли, и первыми одного из чужаков на вилы подняли. И сорвалось что-то, и хлынуло, и затопило головы, и потекла по канавам и дорогам кровушка русская…

Насилу Иринья пробралась к избе, ловко увернувшись от багров и топоров, крушащих все головы без разбора. Хлынувшая на Ляховскую улицу толпа превратилась в огромное многоголовое и многоголосое чудище, скалящее побагровевшие клыки. Оно ревело и билось, снося все на своем пути, втаптывая в дорожную грязь чужаков, перемалывая и стирая в труху их кости. Не стоило троицким будить лихо, ой не стоило… Хреном крестьянским подавиться следовало.

Вернулась к себе на двор Иринья и вместе с кикиморой затащила исполосованного Антона в избу. Другие братья с женами куда-то делись, то ли попрятались, то ли влились в состав беснующихся. Узнавать было недосуг.

Уложили Антона на лавку, запарили в печи травы, на Иванов день собранные, распустили рубаху подранную на повязки – кикимора их замачивала с шепотками, а Иринья раны смачивала да перевязывала.

– Горе ты мое луковое! Говорила мне мать – не ходи за кикиморова выкормыша! Хлопот не оберешься! А я не слушала, на вострый язык твой повелась, и руки сильные… Эх, дура я была, Антош!

Антон давно очнулся. Силы и крепости его и на четверых хватило б, стараниями-то нечистыми. Он лежал ничком и тихо посмеивался бабьим причитаниям, а сам рукой под подолом жене ляжку наглаживал. Знал, что не в серьез она его ругает, как бы в серьез – в углу сидела и фырчала, а не возилась с ним, как с маленьким.

– Лежишь тут при смерти, а все об одном только думаешь! Охальник! – встрепенулась Иринья и огрела мужа по затылку рушником, но ногу, конечно, не убрала.

Кикимора суетилась подле, меняла окровавленные тряпки, таскала плошки с отварами и думала, что все у них будет хорошо.

***

Наутро прибежала золовка с монастырского подворья. Голова обвязана, глаза подбит, но жива осталась, чудом уж каким или