Дом над облаками

– Ладно, извини. Продолжай, – тихо попросила дочь.

Энн на мгновение прикрыла глаза, словно собираясь с силами, чтобы продолжить эту историю.

***

Годы после расставания с Ахметом текли странно: снаружи жизнь шла своим чередом, а внутри всё стояло на месте.

Дочки росли. Появились другие заботы: контрольные, споры из-за одежды, наушники, из которых днём и ночью что-то гремело. В коридоре валялись уже не игрушки, а рюкзаки, кеды, спортивные сумки.

Быт набирал обороты: школа, кружки, ужины, стирка, закупки по выходным, редкие походы в кино с Адрианом «как раньше». Иногда они даже смеялись вместе – над какой-нибудь школьной историей или тем, как младшая перепутала слова в песенке. Со стороны их семья выглядела вполне благополучной.

Рана внутри Клер не заживала, она лишь научилась прятать её глубже.

Порой, погружаясь в бесконечные мелкие дела, она почти забывала о ней – и тогда наступали короткие периоды почти покоя. В такие дни она могла искренне радоваться хорошей оценке в дневнике или удавшемуся пирогу и думать: «Наверное, всё-таки можно жить дальше».

Но стоило краем уха услышать турецкую речь, увидеть в новостях Стамбул или вдруг уловить знакомый больничный запах – волна поднималась снова.

Клер тут же ощущала его ладонь на своей. Вспоминала взгляд, интонацию. В голове вспыхивали обрывки фраз. Дыхание становилось рваным. Пальцы холодели – словно из неё разом вытянули силы. В такие дни её накрывал настоящий ужас. Ночью она долго лежала с открытыми глазами, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить Адриана, и задыхалась от беззвучных, безжалостных рыданий, спрятанных глубоко внутри.

Утром вставала, шла будить девочек, накрывать на стол – и молча удивлялась самой себе: «Как я вообще ещё двигаюсь?»

Клер уставала быстрее, чем раньше. Всё чаще списывала слабость на возраст, погоду, недосып. Пару раз даже подумала записаться к психологу, но тут же отмахнулась:

«Некогда. Да и что я там скажу?»

А потом наступил тот день.

Клер стояла на кухне, мыла посуду и смотрела в окно на молодую листву клёна. Когда-то они с Адрианом посадили его вместе. Тёплая вода струилась по тарелке, мыльная пена медленно стекала в слив.

И вдруг мир накренился.

Сначала – нарастающий гул в ушах, будто кто-то вывернул звук наизнанку.

Потом – слепящая белизна перед глазами.

Тарелка выскользнула из рук, ударилась о раковину и разлетелась осколками. Их звон донёсся будто из другого помещения.

Всё поплыло: шипение воды, осколки фарфора, линия столешницы.

Пол ушёл из-под ног.

Клер успела подумать лишь: «Опять…» – прежде чем её поглотила беззвучная пустота.

Очнулась в стерильной больничной палате.

Белые стены. Серый потолок. Приглушённый свет. Едкий запах антисептика. Ровный щелчок аппарата, монотонное пиликание монитора.

Адриан сидел рядом, держаеё руку в своих. Его рубашка была смята, ворот расстёгнут, под глазами – фиолетовые тени. Волосы торчали, будто он без конца проводил по ним пальцами.

– Просто обморок, Клер. Слишком много на себя взвалила. Отдохнёшь – и всё наладится, – заговорил он быстро, заметив, что она пришла в себя. – Но врачи хотят подержать тебя в больнице, сделать дополнительные исследования…

– Девочки… – прошептала она, пытаясь сфокусировать взгляд. – Они… не испугались?

Он тут же наклонился ближе, сильнее сжал её руку:

– Не волнуйся. Они ничего не видели. Я сразу позвонил мадам Ламбер, маме Кэт, подружки Оливии. Она быстро забрала девочек из дома, и они спокойно провели у них весь день.

Он торопливо сглотнул:

– А ещё сказал девочкам, что ты устала и я отвезу тебя в пансионат отдыхать. Для них это просто… маленькие мамины каникулы.

Клер закрыла глаза на секунду. От его слов легче не стало, но хотя бы ушёл самый острый страх за детей.

Адриан говорил быстро, натягивая на голос привычную уверенность.

Но пальцы, сжимающие её руку, мелко дрожали.

Клер видела, как он бросает короткие, испуганные взгляды на дверь, где мелькали белые халаты. В этих взглядах читалась немая мольба: «Скажите, что это ерунда».

– Я… так испугался, – выдохнул он, наклоняясь ближе. – Ты просто рухнула. Ты была такая… – он запнулся. – Будто тебя уже…

Губы его задрожали.

Клер слушала его отстранённо, словно наблюдала за происходящим через толстое стекло.

Собственный страх где-то застрял – не успел догнать мысль.

А потом начались обследования.

Её гоняли по кабинетам: анализы, снимки, очередные анализы. Менялись лица, запахи, голоса.

Вопросы. Короткие ответы. Новые бланки.

Между этим – только ожидание: шаги в коридоре, хлопки дверей, шорох бумаги за перегородкой.

Через несколько дней Клер перестала понимать, какой сегодня день.

Вся её жизнь в больнице свелась к одному слову: «ждать».

Наконец их пригласили в кабинет лечащего врача. Небольшая комната. Стол, два стула, шкаф с папками. На подоконнике – унылая фиалка в пластиковом горшке.

Часы на стене отбивали секунды с преувеличенной громкостью.

Врач был немолодым мужчиной с лицом, уставшим от чужой боли. Он смотрел на них поверх очков, медленно перебирая стопку бумаг.

Адриан сидел вплотную к Клер, слегка прижимаясь боком. Он сжимал её руку, а большой палец выбивал на коже нервную дробь. Она следила за этим движением, как за гипнотическим маятником.

– Клер… – врач поднял глаза. Его голос звучал привычно-ровно, как у врача, много раз говорившего подобные фразы. – Результаты биопсии… подтвердили наши самые тревожные предположения.

Он сделал небольшую, но весомую паузу. Последний миг их старой жизни.

– У вас онкологическое заболевание, – произнёс он, будто зачитывал инструкцию. – Рак поджелудочной железы. Четвёртая стадия.

Слова повисли в воздухе, как тяжёлые, чуждые предметы.

Рак.

Поджелудочная.

Четвёртая.

Адриан дёрнулся, будто его ударили током. Его пальцы впились в её руку. Он с шумом вдохнул.

– Доктор, – голос Адриана сорвался на хрип, – вы… уверены? Может, ошибка? Пересдать… Я читал, бывают неточности…

Врач молча снял очки, потер переносицу.

– К сожалению, нет, – тихо ответил он. – Мы перепроверяли. Неоднократно.

– Но… это же лечится? – Адриан ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. – Операция, химиотерапия… Что-то же можно сделать? Она ведь…

Его голос сломался, последние слова прозвучали по-детски беспомощно.

Врач снова замолчал. Потом заговорил о протоколах, паллиативной помощи, «продлении и улучшении качества». Слова становились всё более техническими, безличными.

Клер слышала его, но смысл не доходил.

Голоса врача и мужа отдалились, слились с гулом в ушах.

Вдруг с невероятной чёткостью она услышала лишь тиканье часов на стене. Каждый щелчок отделял её от прежней жизни.

Страх так и не накатил.

Не пришло и горького «за что?». Внутри образовалось пустое, прохладное пространство, где она сидела одна и спокойно наблюдала за происходящим со стороны.

«Ну вот, – с удивительной ясностью подумала Клер. – Приговор».

Слово легло в эту внутреннюю пустоту так точно, что стало ещё холоднее.

Глава 6. Последнее желание

Наступили долгие дни борьбы за жизнь. Клер почти не выходила из клиник. Врачи пробовали один метод за другим, цепляясь за малейшую надежду. Она не хотела, чтобы дочери видели её угасание, и упросила Адриана увезти девочек к его родителям в Нормандию. Вечером перед их отъездом Клер усадила дочерей напротив себя, на кровать.

– Я должна вам кое-что объяснить, – сказала она, и её голос прозвучал подозрительно ровно. – Со мной всё в порядке, но врачи нашли небольшую неполадку. В моей нервной системе. Понимаете, это как если бы у телефона села батарейка от слишком долгой работы. Её нужно спокойно, медленно зарядить.

– Значит, ты останешься в больнице? – уточнила Оливия. В её вопросе слышалась не детская тревога, а почти взрослая подозрительность.

– Да, милая. Надо лежать и не шевелиться, чтобы «зарядка» прошла правильно. А вам в это время будет гораздо веселее у бабушки. Вы помните её яблочный пирог?

– Помним, – без энтузиазма сказала Люси. – А почему ты не можешь заряжаться дома? Рядом с нами?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Клер почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Потому что дома я буду думать о вас, переживать, правильно ли вы делаете уроки, – нашлась она, гладя Люси по волосам. – А для лечения нужен полный покой. Это моя работа сейчас – выздороветь. А ваша – хорошо отдохнуть и набраться сил, чтобы встретить меня бодрыми и весёлыми. Справитесь?

Девочки переглянулись. Это звучало логично, но что-то было не так – в слишком гладких объяснениях, в том, как папа отворачивался к окну.

– Справимся, – наконец, нехотя, сказала Оливия, принимая правила этой странной, тревожной игры.

Игра эта началась на следующее утро, когда ворота дома захлопнулись за машиной. Клер стояла у окна, чувствуя, как вместе с дочерями уезжает последнее, что удерживало её в роли просто «мамы». Впереди оставалась только роль больной.

Единственной нитью стали телефонные звонки. Когда хватало сил, Клер звонила им. Голос её становился всё тоньше и тише, но она заставляла себя смеяться над школьными историями, подробно расспрашивала про соседского щенка. В редкие дни, когда боль отступала, уступая место изнурительной слабости, Адриан привозил девочек на час. Они входили в палату на цыпочках, словно боялись разбудить не мать, а что-то хрупкое и необратимое. Дарили рисунки, читали выученные стихи, сжав за спиной кулачки от напряжения, а потом молча прижимались к её острым плечам, вдыхая знакомый, но уже чужой запах – пропитанный лекарствами.

Адриан возил Клер в частные клиники, где за большие деньги предлагали экспериментальные схемы – последние шансы, упакованные в брошюры с фотографиями улыбающихся людей. Каждый раз она возвращалась оттуда с ощущением странной пустоты, будто вместе с очередным обещанием у неё забирали ещё часть сил.

Химиотерапия методично выжигала всё – не только болезнь, но и тело. Врачи меняли препараты, повышали дозы, предлагали новые протоколы. А дни безжалостно отнимали своё: сначала волосы – они оставались на подушке тонкими прядями; потом уверенность в движениях, когда несколько шагов превращались в испытание; затем исчез вкус – пища становилась одинаковой, лишённой радости и смысла.

Постепенно уходило и то, о чём не говорили вслух. Надежда истончалась, растворяясь в ровном тиканье капельницы, отсчитывающей часы.

После очередного, особенно тяжёлого курса, лечащий врач осторожно отвёл Адриана в коридор. Клер лежала с закрытыми глазами, но всё поняла по тому, как он вернулся: по опущенной голове, по сгорбленной спине. За несколько минут муж словно постарел на десять лет.

Она попросила сказать всё. Они не смотрели друг на друга – смотрели в потолок, где дрожали отражения уличного света.

– Три месяца, Клер. Может, немного больше… если повезёт. А потом…

Последние слова повисли в воздухе.

Эту ночь Клер не спала. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, где трещина в штукатурке складывалась в очертания, смутно напоминавшие далёкий пролив. За тонкой стеной тяжело, прерывисто дышал Адриан – измученный месяцами бессонного ухода. А внутри неё не было тишины: страх, отчаяние и острая, почти животная жажда – успеть прожить хоть что-то настоящее – теснились, не находя выхода.

Не эту жизнь.

Не больничные стены, не чужие взгляды, полные осторожной жалости, не ожидание конца, о котором теперь знали оба.

Она мысленно отстранила потолок, холодный блеск иглы, сухую кожу на костяшках. Представила Босфор в утренней дымке – тяжёлую воду, белых чаек, режущих воздух резкими криками. И сквозь толщу лет, боли и прожитой будто не своей жизни почувствовала: внутри, в самом центре раны, отзывается то давнее прикосновение. Теперь в нём не было ни тревоги, ни тоски – только ясность. Простая и беспощадная.

Наутро, когда в палате зашуршали первые шаги дежурной смены, Клер подозвала Адриана. Бледный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, ложился на её лицо полосами, делая кожу тонкой, почти прозрачной – словно она уже начинала исчезать.

– Адриан. Мне нужно сказать тебе правду. Всю.

Он ничего не ответил. Только медленно сел рядом.

Она говорила долго. Медленно, с паузами, в которые умещались целые годы, подбирая слова, как острые осколки, боясь поранить и всё же зная – иначе нельзя. Рассказала о письмах, что жгли экран ноутбука в ночной тишине. О поездке в Шартр, где каждый час был украден у их общей жизни. О любви, жившей в ней все эти годы не как вспышка предательства, а как тихая, хроническая боль – то замирающая, то вдруг пронзающая самое обычное утро.

Клер говорила, глядя в окно, на чёрные, голые ветви, цеплявшиеся за низкое небо.

– Ты… всё это время? – наконец выдохнул он.

Она кивнула.

– Да.

Пауза, в которой слышалось биение двух сердец, идущих вразнобой. Клер всё ещё не смотрела на него, когда заговорила снова.

– Я не могу позволить, чтобы последним образом матери для девочек стало это – измождённое тело, трубки, запах больницы.

Она вдохнула глубже и сказала то, что знала с этой ночи наверняка.

– Я хочу уехать. Не умирать здесь – уехать.

– К нему? – вопрос сорвался с его губ.

– Нет.

Адриан резко поднял голову.

– А куда?

– В Турцию. Но не к нему. В горы. Маленький домик. Чистый воздух.

Клер говорила просто, почти буднично – словно это было не бегство от смерти, а обычный план.

У неё были деньги. Наследство тёти Марсель. Она не трогала их, будто инстинктивно берегла для чего-то последнего. Клер наймёт сиделку – порядочную женщину. Та свяжется с Адрианом, когда всё закончится.

– А девочки? – тихо спросил он.

Он расскажет им всё потом. Когда её уже не будет. Про болезнь. И про остальное. Она должна сделать это по-своему.

Клер наконец посмотрела ему прямо в глаза. Лицо было мокрым от слёз.

– Прости меня… Прости, что прошу об этом.

Адриан молчал так долго, что воздух в палате стал тяжёлым. Потом медленно кивнул. Не потому, что соглашался. И не потому, что прощал. А потому, что любил её достаточно, чтобы не отнять последнее – право решать, как уйти.

Адриан сжал её хрупкую, почти невесомую ладонь.

– Я помогу тебе всё организовать, – хрипло сказал он.

Затем начался короткий период приготовлений. Адриан все делал молча и методично, превращая её последнюю волю в список дел: риэлтор в Турции, перевод денег, звонки в агентства.

Он нашёл домик по её описанию – белёный, с видом на горы. Организовал видеозвонок с сиделкой, Фатимой. Её спокойное, внимательное лицо на экране вызвало у Клер редкое чувство облегчения.

Вещи она собирала сама – по одному предмету в день, когда хватало сил. Не нарядные платья, а тёплые шали, мягкие носки, любимую потрёпанную книгу стихов, семейную фотографию в тонкой рамке – ту, где девочки ещё совсем малыши, а они с Адрианом молоды и смеются, не зная, что впереди.

Муж молча наблюдал, иногда поднимая упавшую вещь, но не вмешивался. Это был её багаж в один конец.

Прощание с дочерьми Клер запланировала заранее. Она попросила Адриана привезти девочек за два дня до отъезда, под предлогом особого напутствия перед долгим лечением.

Девочки вошли в спальню матери настороженно. Клер, собрав волю в кулак, сидела в кресле, укутанная в плед.

– Идите сюда, – сказала она слишком бодро/

Клер говорила о клинике на юге, о целебном солнце, о том, что там много света и тишины. Обещала звонить. Слова звучали заученно и хрупко, как тонкий лёд.

Оливия молчала. В её взгляде уже бродила тень взрослого понимания. Она внимательно разглядывала мать – натянутую улыбку, странный блеск в глазах.

– Ты похудела, – вдруг сказала она. Не вопрос – констатация.

Клер вздрогнула.

– Немного, – ответила она поспешно. – Там меня будут хорошо кормить.

Оливия не улыбнулась.

Люси молча вцепилась в мать, уткнувшись заплаканным лицом в складки пледа.

– Ты вернёшься, да? – прошептала она. – Обещай, что вернёшься.

Клер обняла её, чувствуя, как детское тело дрожит.

– Конечно, – соврала она.

Оливия подняла на неё глаза.

– А почему ты не можешь лечиться здесь?

Вопрос был тихим, но точным, как укол.

– Потому что там… лучшее оборудование, – ответила Клер. – И мне нужно быть одной. Чтобы быстрее поправиться.

– Совсем одной? – уточнила Оливия.

Клер кивнула.

– Мам, – снова прошептала Люси. – Ты же позвонишь сегодня?

– Да, – сказала Клер. – Сегодня. И завтра.

Девочки ушли. Она осталась одна. С пустотой в комнате и с этой пустотой внутри.

Клер знала с леденящей ясностью: это последний раз, когда видит их. Завтра она скажет по телефону, что её срочно переводят в закрытый бокс для новой процедуры, где нельзя звонить. А послезавтра Адриан отвезёт её в аэропорт. Это был её выбор.

Другого она им дать не могла.

В день отъезда супруги ехали под монотонный шум дождя по крыше машины.

Ни он, ни она не заговорили.

У терминала Адриан выгрузил кресло-каталку и помог ей пересесть. Его движения были отточены месяцами ухода. Он опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

Они посмотрели друг на друга.

В его взгляде не было ни гнева, ни просьбы остаться – только усталое, бездонное принятие.

– Всё при себе? – спросил он.

– Всё, – тихо ответила она.

Муж сжал её ладони.

– Прощай, Клер.

Она сказала не сразу.

– Прощай, Адриан. Спасибо тебе.

Он резко выпрямился и пошёл прочь, не оглядываясь. Клер смотрела, как его фигура растворяется в блеске мокрых стёкол, и знала: это и есть конец. Не ссоры и не любви. Конец их общей жизни.

Через какое-то время, когда холодок одиночества начал сковывать плечи, рядом появилась женщина. Невысокая, крепкая, с тёмными волосами, собранными в пучок.

– Мадам Клер? – спросила она. – Я Фатима.

Её французский был грубоват, но голос – спокойный, без привычной, утомляющей жалости. Она поправила плед на коленях Клер и уверенно взялась за ручки кресла.

– Пойдём, – сказала она просто. – Нам пора.

Когда самолёт, набирая высоту, пробился сквозь плотный слой облаков и вышел в ослепительную синеву, Клер закрыла глаза. Не от страха. Скорее от ощущения, что тяжёлая, неудобная ноша наконец соскользнула с плеч.

Впереди были только горы, тишина – и её последние недели под чужим, безучастным и оттого бесконечно спокойным небом.

***

На кухне стало тихо. Камила не двигалась, всё ещё под властью рассказа. Больницы, отъезд, долгие исчезновения – всё это неожиданно отозвалось в ней смутным, болезненным узнаваньем. Она смотрела на мать, и в памяти поднимались обрывки давних, почти стёртых воспоминаний.

– О… – вырвалось у неё. – Я… я ведь помню. Папа тоже возил тебя тогда в какие-то пансионаты. За границу. Ты долго отсутствовала…

Энн не шелохнулась. Только пальцы чуть сжали край стола.

– Там я и познакомилась с Клер, – сказала она тихо. – Мы подружились в больнице. Она доверила мне свою тайну.

Глава 7. Встреча

Стамбул встретил их ненастной погодой и резкими криками чаек. Фатима, сразу взяв на себя все заботы, бережно усадила Клер в такси. К удивлению обеих, перелёт дался легко: Клер чувствовала себя почти бодрой – будто сама дорога давала ей силы.

– Ну что, – мягко спросила Фатима, – едем прямо в ваш новый дом, в горы?

– Нет, Фатима. Сегодня я хочу остаться здесь, в Стамбуле. В одной маленькой гостинице, где мы когда-то останавливались всей семьёй.

Клер вынула из кармана потёртый листок с адресом.

– Вот. А завтра уже поедем. И ещё… – голос её стал тише. – Мне нужно кое-кого навестить. На прощание.

– Конечно, дорогая, – без тени удивления ответила сиделка.

Интерьер гостиничного номера изменился, но кое-что всё равно оставалось для Клер узнаваемым. Она прилегла ненадолго, но так и не уснула. Смотрела в потолок – и ловила там чужие, старые тени.

Через час она снова протянула Фатиме бумажку – на этот раз с названием клиники и именем:

– Узнай, пожалуйста… работает ли там до сих пор врач Ахмет Йылмаз.

Фатима, не задавая лишних вопросов, набрала номер. Короткий разговор на турецком – и она просто кивнула.

– Да. Йылмаз здесь. Он теперь заведует хирургией. Сейчас принимает.

– Поедем. Сейчас.

– Клер, вы уверены? Вы почти не отдыхали…

– Поедем. Сейчас, – сказала Клер. – Пока я могу.

Фатима больше не спорила.

Такси несло их по оживлённым улицам к невысокому зданию клиники – туда, где много лет назад всё началось.

У входа сиделка развернула кресло-каталку и уже собиралась везти её внутрь.

– Нет, – сказала Клер. – Я пойду сама. Я смогу.

Она медленно поднялась. Шаг – ещё один. И к стеклянным дверям.

Фатима не успела возразить. Только смотрела ей вслед – и пошла следом, держась чуть поодаль.

В длинном коридоре с запахом антисептика Клер прислонилась к прохладной стене. Мимо спешили люди в халатах, каталки скрипели колёсами, шуршали бумаги – а она стояла, будто лишняя. Прикрыла глаза, собирая дыхание и силы.

Из-за угла вышла группа врачей. Впереди шёл высокий мужчина с проседью у висков. Он на ходу что-то объяснял коллегам, показывая на снимки.

Почти поравнявшись с ней, врач вдруг замолчал и поднял голову. Только тогда заметил её у стены. Голоса и шаги отступили куда-то в даль.

Он смотрел на неё, не веря.

– Клер?

Ответа не было. Слёзы катились по её щекам беззвучно, без всхлипов.

Он коротко кивнул коллегам. Подошёл и бережно взял Клер под локоть. Провёл в свой кабинет и закрыл дверь. Клер молча достала папку и протянула ему.

Она осталась стоять, опираясь на край стола. Силы уходили быстро, словно их и не было. Сесть она не решалась – боялась, что потом не поднимется.

Он долго читал документы. Лист за листом. Иногда возвращался глазами назад, словно надеялся найти в строках то, чего там не могло быть.

Закрыв папку, он не сразу поднял на неё глаза.

– Я пришла попрощаться, – быстро сказала Клер. – И сказать: всё это время я тебя любила. Не прошлым. Не редкими вспышками. Каждый день.

Она боялась увидеть жалость – или услышать это привычное, чужое «мне так жаль». Поэтому говорила ровно, почти отстранённо.

Клер перевела дыхание.

– Я уезжаю в горы. У меня есть дом. Есть сиделка. Я буду там жить. Сколько получится.

Ахмет смотрел на неё молча. В его лице не было ни упрёка, ни вопросов – только медленное, тяжёлое понимание.

Он подошёл ближе, взял её ладонь и на мгновение прижал к своей щеке – осторожно, почти бережно, словно одно неверное движение могло причинить боль.

Потом Ахметвзглянул на часы:

– У меня сейчас операция, – сказал он тихо. – Ребёнка… Меня ждут.

Слова прозвучали ровно, почти буднично – и от этого ударили сильнее. Клер кивнула. Она всё понимала. Но всё равно ждала другого – и успела в это поверить.

Ахмет отпустил её руку не сразу. Потом отвернулся и вышел.

Клер постояла ещё несколько секунд, пытаясь дышать ровно, затем вышла в коридор. Фатима сразу подошла и подхватила её под руку. Они молча прошли к выходу.

Клер уже сидела в такси, а Фатима с водителем укладывали в багажник кресло. В этот момент распахнулась дверь клиники. Молодая медсестра, запыхавшись, подбежала к машине и сунула Фатиме в руку визитку.

– Доктор Йылмаз… – смущённо сказала она, переводя дыхание. – Просил, чтобы вы ему позвонили. Как только сможете. Это важно. Только… чтобы мадам не знала.

Фатима быстро убрала визитку в карман и взглянула на Клер. Та смотрела в запотевшее стекло, ничего не видя. Такси тронулось.

А в клинике Ахмет уже уходил вглубь коридора. Туда, где ждали. Шаг ровный. Выученный.

А перед глазами – её лицо. И её пальцы в его ладони.

В предоперационной он остановился у раковины. Включил воду.

Мыл руки долго. Тщательно. От кончиков пальцев до локтей. Снова. И снова.

Ритуал шёл сам. Мысли – нет.

Он вытер руки. Вошёл в операционную.

Яркий свет. Тихое гудение аппаратов.

На столе – маленькое тело под салфетками.

Ахмет вдохнул. Посмотрел на команду. На мониторы.

– Начинаем.

Он протянул руку за скальпелем. Холодная рукоятка легла в ладонь.

И всё остальное осталось за дверью.

Глава 8. Дом на краю

Прошло три месяца. В г