Цена имени.

— Личные дела сборщиков, — сказал он. — Здесь лежат те, кого мы называем вторым реестром. Те, чьи имена орден хранит не для защиты, а для контроля.

Он вытащил тонкую папку. На корешке стояло: «Тайн, В.».

— Я видел её много лет назад, — сказал старик. — Тогда в ней было больше страниц. Но с тех пор она ни разу не открывалась. Вы понимаете? Ни разу. Папка закрыта двенадцать лет, и всё это время кто-то держал на неё руку.

Он открыл её. Верра заглянула через его плечо.

Страницы с первой по восьмую были обычными: дата поступления, имя, возраст, краткая характеристика. «Устойчива к изъятию. Рекомендована к обучению». Потом шла пустота. Ровные, аккуратные срезы вдоль корешка. Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. Тринадцатая. Четырнадцатая. Вырезанные чем-то очень острым, одним движением, а потом папка снова сшита, так что на первый взгляд ничего не заметно.

— Я нашёл только это, — сказал Хало.

Он поднёс лампу ближе и осторожно перевернул восьмую страницу. На её обратной стороне, едва заметно, как след от сырой ткани на бумаге, виднелись зеркальные тёмные пятна.

— Оттиск, — прошептал он. — Писцы всегда присыпают чернила песком, но в спешке не всегда успевают. Когда страницы лежат друг на друге в папке, часть чернил остаётся на соседних. Если смотреть в зеркало…

Он достал из ящика маленькое медное зеркальце, поставил его под нужным углом и отступил.

Верра наклонилась. Строчки лежали вверх ногами и задом наперёд, расплывчатые, наполовину стёртые. Она читала их, как читают письмо, которое оставили на дне колодца.

«…запечатание имени В. Т. … произведено добровольно… исполнитель И. Т. … до достижения девяти лет … носитель — малая деревянная вещь, хранится у В. Т. …»

Ниже, ещё мельче, чей-то другой, торопливый почерк, но смысл ей не удалось разобрать.

И. Т.

Верра выпрямилась. В голове у неё стало совсем тихо, как бывает после очень громкого звука.

— И. Т., — повторила она.

— Я не знаю, кто это, — сказал Хало. — Но я знаю фамилию. Тайн. Не ваше выдуманное, не орденское. Настоящее. В реестре нет другой записи с этим именем, кроме вашей. Значит, кто-то нарочно…

Он не договорил. Наверху, где-то в глубине зала, глухо хлопнула дверь.

Хало замер. Потом очень медленно, очень аккуратно закрыл папку и вернул её в шкаф. Захлопнул дверцу. Повернул ключ.

— Кейр, — сказал он одними губами.

Шаги спускались по лестнице. Неторопливые, ровные, с коротким стуком каблуков. Верра узнала бы их среди тысячи. Хало схватил её за локоть, потащил к дальней стене, за шкаф, и там, в нише, которую не заметил бы никто, кто не знал, куда смотреть, оказался квадратный люк, закрытый железной крышкой.

— Подъёмник для книг, — прошептал он. — Старый. Его закрыли ещё при прежнем Магистре. Он выходит в сточный канал под Цитаделью.

— А вы?

— Я старик. Меня не тронут. — Он улыбнулся, и в красных глазах блеснули слёзы. — Идите. Идите, дитя.

Верра дёрнулась от этого слова. Хало заметил, и лицо у него стало растерянным.

— Простите. Привычка.

Она нырнула в люк и услышала, как над ней со скрежетом встаёт на место крышка.

Голос Кейра Мэлвина донёсся откуда-то издалека, приглушённый железом и камнем. Он говорил вежливо, почти ласково:

— Отец Хало. Вы не видели сборщицу Тайн?

— Нет, инквизитор.

— Странно. Мне донесли, что она пришла сюда.

Дальше Верра не слушала. Она уже ползла вниз по узкому желобу, обдирая локти о ржавое железо, пока тьма не сомкнулась над ней, как вода.

Сточный канал под Цитаделью пах так, как пахнет место, куда город сбрасывает всё, что не хочет помнить. Вода доходила ей до колен, чёрная и густая, и по ней плыли щепки и что-то мягкое, о чём лучше было не думать. Верра шла вдоль стены, придерживаясь рукой за скользкие камни.

Над головой, сквозь сотни слоёв камня и земли, раздался удар колокола.

Один.

Она остановилась.

Два.

Колокол Изъятия звонил только в двух случаях: когда орден объявлял новую цель, и когда он объявлял сборщика предателем. Верра знала, что будет дальше, потому что сама объявляла этот звон другим. Три удара, пауза, снова три. Потом глашатаи на площадях, потом листки на дверях, потом сотни тихих людей с серыми повязками, которым не нужно будет приказывать дважды.

Три.

Сборщица Верра Тайн нарушила устав. Имя её будет взято при поимке.

Она почти рассмеялась. Её имя нельзя было взять: оно было запечатано, и это единственное, что в ней до сих пор считали достоинством. Но потом она вспомнила лицо Кейра, его улыбку, его глаза, цеплявшиеся за её карман, и смех застыл у неё в горле.

Он знал способ. Иначе не стал бы звонить.

Она ускорила шаг. Канал вёл вверх, в темноту, где вода становилась мельче, а воздух холоднее. Дважды ей приходилось пригибаться под низкими сводами, один раз пришлось переплыть глубокий участок, держа над головой деревянную птичку. Наконец впереди показался слабый серый свет, и она выбралась на скользкую каменную ступеньку.

Сточный мост нависал над ней чёрной аркой. Над водой всё ещё поднимался сладковатый пар. А на нижней ступеньке, спиной к ней, сидел человек в рваной шерстяной куртке и плёл из верёвки петлю.

Он не обернулся.

— Левая ступенька, — сказал Тэм. — Она теперь держит. Я её подправил.

Верра стояла по колено в воде, мокрая, дрожащая, с деревянной птичкой в сведённой руке. Над городом гудел колокол. Где-то там, наверху, люди с серыми повязками уже выходили на улицы.

— Откуда ты знаешь, что я приду? — спросила она.

Тэм наконец поднял голову. У него были спокойные, ровные, пустые глаза. Но в самой глубине, на дне, шевельнулось что-то живое, как рыба под льдом.

— Не знаю, — сказал он. — Но я ждал.

Часть вторая. Беглянка

Глава 5. Серая колонна

Тэм не стал ничего объяснять. Он просто встал, отряхнул колени и пошёл вдоль канала, не оглядываясь, как ходят люди, которым не нужно проверять, идут ли за ними.

Верра пошла следом. Другого выбора у неё не было.

Они двигались переулками, которых она не знала, хотя двенадцать лет ходила по этому городу. Узкие щели между домами, дворы, где сушилось серое бельё, чёрные лестницы, ведущие в никуда. Тэм ни разу не колебался. Он знал, где поворачивать, где пригнуться, где переждать, пока пройдёт патруль. Дважды он останавливался и поднимал руку, и Верра замирала вместе с ним, прижавшись к стене, а мимо по улице, мягко ступая, проходили люди с серыми повязками на рукавах. Они шли парами, не разговаривали и смотрели в окна.

— Откуда ты знаешь дорогу? — шёпотом спросила она, когда последняя пара скрылась за углом.

Тэм наморщил лоб. Это было странное, неуверенное движение, как будто мышцы лица давно разучились делать что-то, кроме покоя.

— Не знаю, — сказал он. — Ноги знают.

— Ты помнишь, кто ты?

— Нет.

— Помнишь, как тебя звали?

Он долго молчал. Потом сказал медленно, подбирая слова, как человек, перебирающий ключи в темноте:

— Соль. Много соли. И кто-то говорит, чтобы я не лез в воду. Это всё.

Верра отвернулась. У неё было четыреста тридцать одно имя, и ни одного из них она не могла назвать вслух, не рискуя понять слишком многое.

На рассвете они вышли к речным воротам.

Город кончался здесь резко, как обрезанный: последний каменный дом, потом широкая площадь с рядами складов, а дальше чёрная вода канала, по которому орден отправлял всё, что Нерейн не хотел держать у себя. Уголь, шерсть, окрашенные ткани. И рабочих.

Верра увидела колонну издалека. Они стояли на площади в шеренгах по десять, в одинаковых серых балахонах, и ждали погрузки. Безымянные. Сотни. Их везли на побережье партиями, раз в месяц, на солеварни и в порт, где не хватало рук.

Тэм остановился в тени склада и посмотрел на неё.

— Нет, — сказала Верра.

— Они не смотрят на безымянных.

— Я не…

— Ты умеешь, — сказал он. — Ты сама этому училась.

Она хотела возразить, но он был прав. Она изымала имена двенадцать лет. Она знала, как выглядит лицо, из которого вынули всё. Знала, что у него нет выражения, что оно не напрягается и не расслабляется, что оно просто есть, как есть камень.

Тэм протянул ей серый балахон. Откуда он его взял, Верра не спросила. Она надела его поверх мокрой одежды, натянула капюшон и стёрла с лица всё, что там было. Страх, гнев, усталость, ту самую пустоту, которая появилась, когда Ила назвала её Вером.

Потом шагнула в шеренгу.

Стражник шёл вдоль рядов и считал. Он не смотрел в лица. Он тыкал пальцем в каждую шестую голову и бормотал под нос цифры. Верра чувствовала его приближение кожей, как чувствуют холод от открытой двери. Раз. Два. Три. Пальцы, влажные и тяжёлые, остановились на плече соседа. Четыре. Пять.

Он дошёл до неё.

Шесть.

И прошёл дальше.

Верра не вздохнула. Она продолжала дышать так, как дышит безымянный: ровно, неглубоко, без мыслей. Только пальцы, спрятанные в рукаве, судорожно сжимали деревянную птичку.

Баржа была длинная, плоская, с низкими бортами, и пахла солью, дёгтем и мокрой шерстью. Безымянных загнали внутрь, как скот: стоя, плечом к плечу, по сотне на судно. Лодочник, одноглазый, угрюмый, пересчитал их, сплюнул за борт и оттолкнулся шестом от причала.

Верра стояла у борта, там, где была щель между досками, и смотрела, как Нерейн медленно уплывает назад. Чёрные башни Цитадели, серые крыши, дым над красильнями. Колокол всё ещё гудел где-то в глубине города, но звук уже стал глухим, будто доносился из-под воды.

Тэм стоял рядом, неподвижный, как все остальные.

Справа от неё кто-то задрожал.

Это была женщина. Невысокая, худая, с косой, перекинутой через плечо. Верра заметила её ещё на площади: тот же ровный шаг, тот же пустой взгляд. Но сейчас, когда баржа вышла на открытую воду и борта начали раскачиваться, женщина вдруг вцепилась в поручень обеими руками. Её плечи ходили ходуном. Губы шевелились, беззвучно, без слов.

Верра смотрела на неё и не могла отвести глаз.

— Лана, — сказала она тихо.

Женщина не обернулась. Она не знала этого слова. Она не знала, что оно когда-то было её. Но тело, глупое, упрямое тело, помнило то, что забыла голова: что вода — это страшно, что вода — это то, чего она всегда боялась.

Верра шагнула ближе. Она не знала зачем. Протянула руку и, не касаясь, остановила её над плечом женщины. Потом убрала. Прикосновение сделало бы запоминание глубже, а она не имела права делать запоминание глубже.

— Лана Сэйр, — повторила она. — Дочь Миры. Двадцать семь лет назад. Ты боялась воды.

Женщина продолжала дрожать. Баржа плыла. Серая вода плескалась о борт.

Тэм, стоявший рядом, не повернул головы, но сказал очень тихо:

— Ты не первая, кто называет нас по имени.

— Что?

— Там, на барже, где-то. В прошлый раз. — Он наморщил лоб. — Кто-то шептал. Тоже по имени. Не помню.

Верра похолодела.

— Кто?

— Не помню, — повторил он. — Просто знаю, что это было.

Морем запахло ещё до того, как оно показалось.

Сначала в воздухе появилась соль, густая, острая, ложившаяся на губы. Потом чайки. Потом канал расширился, берега ушли в стороны, и впереди, на горизонте, встала серая полоса, которая через час превратилась в линию причалов, мачт и белёсых от соли домов.

Сал-Мирра.

Вольный порт встретил их шумом: крики грузчиков, скрип канатов, ругань торговцев на трёх языках. Безымянных высаживали на каменный пирс партиями по двадцать, и угрюмые надсмотрщики вели их к баракам. Верра шла в строю, не поднимая головы. Тэм шёл рядом.

У третьего склада он вдруг свернул вбок. Не резко, не заметно, просто сделал шаг, потом ещё один, и оказался в проёме между двумя штабелями бочек. Верра, не раздумывая, шагнула за ним.

И почувствовала холодное острие под подбородком.

— Привёл, — сказал женский голос. Низкий, спокойный, с лёгкой насмешкой. — Я уж думала, не дойдёшь.

Тэм стоял, глядя в никуда. Он не удивился и не испугался.

Верра медленно, очень медленно подняла глаза.

Женщине было лет тридцать пять. Короткие тёмные волосы, обритые на висках, смуглое лицо в мелких шрамах, как будто его когда-то исцарапали о рыболовную сеть. На руках, от запястий до локтей, шли татуированные строчки мелким, плотным почерком. Верра узнала в них имена. Десятки имён, вколотых под кожу чёрной краской.

— Верра Тайн, — сказала женщина. Нож не дрогнул. — Двенадцать лет назад. Одиннадцатая улица. Ты помнишь?

Верра помнила. И ответила, прежде чем успела подумать, тем же ровным, механическим голосом, которым двенадцать лет называла чужие имена в чужих подвалах:

— Рэнн Ловчий. Сын Асты. Родился в год Тёмного прилива. Девятнадцать лет.

Нож чуть-чуть, на волос, отошёл от её горла.

Женщина смотрела на неё. Бледно, неподвижно, как смотрят на призрака, который наконец заговорил.

— Ты помнишь, — сказала она.

— Я помню всех.

— Все двенадцать лет?

— Все.

Сия Ловчая, а это могла быть только она, убрала нож. Медленно, как будто боялась, что руки сделают что-то без неё. Потом посмотрела на Тэма, на безымянных, идущих мимо по пирсу, на серый балахон на плечах у Верры. И криво, нехорошо усмехнулась.

— Тогда, сборщица, ты мне и нужна.

Глава 6. Договор

Убежище подполья находилось под рыбной лавкой на улице Трёх Сельдей. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через лавку, где пахло льдом и потрохами, потом спуститься в погреб, потом открыть бочку без дна, и только тогда начиналась лестница, ведущая ещё ниже, в сухую каменную комнату с низким потолком.

Сия шла впереди и не оглядывалась. Тэм следовал за ней, как собака, привыкшая ходить за хозяином. Верра замыкала шествие и мысленно считала шаги, как считала всё, что хотела сохранить.

В комнате стоял длинный стол, заваленный бумагами, чернильницами и глиняными табличками, но не такими, как в Цитадели. Эти были мятые, надтреснутые, с неровными надписями, нацарапанными то ли гвоздём, то ли ножом. Вдоль стен лежали тюфяки. На одном спал мальчик лет десяти, укрытый чьим-то плащом. На другом сидел старик с обмотанной головой и что-то штопал.

— Не пугайся, — сказала Сия, не оборачиваясь. — Они знают, что ты придёшь. Я им сказала.

— Ты знала?

— Тэм три дня ходил к Сточному мосту. Я знала, что он кого-то ждёт.

Верра посмотрела на безымянного. Тот стоял у двери, смотрел в стену и, казалось, не слышал ни одного слова.

— Садись, — сказала Сия.

Она сама села по другую сторону стола и положила нож перед собой, лезвием к Верре. Не угрожающе, а так, как кладут на стол то, что может понадобиться. Потом закатала рукава.

Верра уже видела татуировки у причала, но тогда она была слишком занята ножом. Теперь у неё было время рассмотреть. Строчки шли вдоль обеих рук, от запястий до локтей, мелкие, плотные, чёрные. Десятки имён. Сотни? Над каждым стояла короткая пометка: дата, место, иногда одно слово.

— Это то, что ты возвращаешь, — сказала Верра.

— Это то, что я теряю. — Сия повернула левую руку тыльной стороной вверх. Над запястьем, чуть светлее остальных, шла строчка: «Сия Ловчая. Тридцать пять лет. Сестра Рэнна». — Каждый раз, когда я возвращаю чужое имя, часть моей памяти уходит на его место. Чтобы не потерять себя совсем, я записываю. Каждое утро читаю руки. Это моё имя, а это мои дела, а вот здесь, — она коснулась пальцем места ниже локтя, — то, что я когда-то любила. Я уже не помню, почему любила. Но написано, что любила, и я верю.

— Почему ты это делаешь?

Сия посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что кто-то должен, — сказала она. — И потому что у меня был брат.

Рэнн Ловчий был писцом.

Он родился в Сал-Мирре, в семье рыбаков, и с детства умел писать лучше всех на побережье. В девятнадцать лет его взяли в Нерейн, в Цитадель, переписывать записи реестра. Хорошее место, почётное. Он присылал сестре письма, в которых хвастался обедами и новой одеждой. Потом письма перестали приходить.

— Ты помнишь, как его взяла? — спросила Сия.

Верра молчала.

— Ответь.

— Ночью. В его комнате при Цитадели. Приказ Магистра Валя. Основание: нарушение молчания.

— Какого молчания?

Верра подняла глаза.

— Мне не сказали.

Сия кивнула. Лицо у неё было непроницаемое.

— Он написал мне одно письмо перед тем, как это случилось, — сказала она. — Я его не сохранила. Сожгла, дура. Но я помню слова. «В Цитадели есть папка, из которой вырезали страницы. Я видел, как это делали. Я не должен был видеть». Через неделю ты пришла к нему с табличкой.

Верра не пошевелилась. Только в груди что-то медленно, тяжело опустилось, как якорь в чёрную воду.

— Двенадцать лет назад, — сказала она.

— Да.

— Это был мой первый год. Я была новенькой. Меня послали по первому приказу, который не вызвал бы вопросов.

— Меня это не касается. — Голос у Сии стал сухим. — Мой брат видел, как режут страницы. Тебя отправили его убрать. Через двенадцать лет ты приходишь ко мне с вырезанными страницами в голове. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Говори.

— Что мои страницы вырезали. И что тот, кто это делал, видел его. И что меня использовали, чтобы заткнуть свидетеля.

Сия молча кивнула. Потом откинулась на спинку стула и выдохнула, длинно, медленно, как выдыхают, когда долго держали воздух.

— Хорошо, — сказала она. — По крайней мере, ты не глупая.

Мальчик на тюфяке заворочался. Старик с обмотанной головой молча встал, налил в кружку воды и поставил перед Веррой. Она не посмела отказаться. Вода была холодная и пахла железом.

— Вот что мне нужно, — сказала Сия, и в голосе её уже не было ненависти, только усталая, деловитая жёсткость. — Мы возвращаем имена. Но чтобы вернуть имя, нужна точная запись. Каждая буква. Имя отца. Год. Без этого ритуал не работает. А записей у нас нет. Орден хранит их в Цитадели, и мы можем получить доступ только к тем, что случайно утекли. Раз в год, раз в два.

— А у меня есть.

— У тебя есть четыреста тридцать одно. — Сия подалась вперёд. — Я знаю цифру, у нас есть осведомители среди писцов. Ты единственная сборщица, которая помнит каждое имя дословно. Не потому, что хочешь, а потому, что не можешь не помнить. Ты ходячий реестр, Верра Тайн.

— Ты хочешь, чтобы я их продиктовала.

— Всех. Мои писцы запишут. — Она улыбнулась криво. — А потом я начну возвращать. По одному, пока хватит сил. Пока руки не кончатся.

— Это убьёт тебя.

— Это сделает меня тем, кем я хочу быть.

Верра хотела сказать что-то ещё, но Сия подняла руку.

— Вторая половина сделки. Я знаю, что тебе нужно. Тебе нужна твоя собственная память. Ты хочешь знать, кто такая Ила, зачем она запечатала твоё имя и что было на вырезанных страницах. Я могу тебе в этом помочь.

— Как?

— Если найдём запись. Настоящую, полную. Ту, что осталась в архиве. — Сия постучала пальцем по столу. — Оттиск, который показал тебе старик, это только след. Настоящая запись лежит в Цитадели, в запертых ящиках, которые не открывал никто, кроме Магистра. Я не могу туда попасть. Ты можешь. Ты там жила.

— Меня объявили предательницей.

— Верно. Поэтому мы и не пойдём туда завтра. — Сия усмехнулась. — Сначала ты мне диктуешь. Потом мы составляем план. Потом, когда я верну хотя бы десяток имён и ты поймёшь, что мы делаем, мы идём за твоими страницами. Вместе.

— Ты мне не доверяешь.

— Нет.

— И всё равно предлагаешь союз.

— Я тебе не доверяю, — сказала Сия, — но тебе нужен архив, а мне нужна ты. Это не доверие. Это арифметика.

Верра долго смотрела на неё. Потом на свои руки, лежащие на столе. Двенадцать лет эти руки держали чужие имена. Двенадцать лет они не дрожали.

Теперь дрожали.