Стивен Ван Дайн.

Дело Бенсона



скачать книгу бесплатно

Предисловие

Если вам придется посмотреть статистические данные в городе Нью-Йорке, то вы убедитесь, что число неразгаданных преступлений за четыре года пребывания Джона Ф. К. Маркхэма на посту окружного прокурора Нью-Йорка гораздо меньше, чем за то же время у любого из его предшественников. При Маркхэме прокуратура непосредственно принимала участие во всех видах расследований преступлений, и в результате этого многие дела, в которых полиция безнадежно топталась на месте, были успешно раскрыты.

И хотя лично ему приписывались многие удачные расследования, истина требует сказать, что в некоторых известных делах он был лишь инструментом в чужих руках. Человек, который действительно распутывал эти дела и собирал доказательства для обвинения, на самом деле не был никоим образом связан с судебной администрацией, никогда не занимал общественного положения и не фигурировал ни на одном процессе.

В то время я был другом и официальным советником этого человека, и поэтому многие факты мне хорошо известны. Только совсем недавно я получил право сделать их достоянием общественности. Но даже теперь я не властен назвать его имя, и по этой причине в моих повествованиях он фигурирует как Фило Вэнс.

Конечно, вполне возможно, что по моим описаниям многие узнают его, в таком случае я убедительно прошу их сохранять тайну. В настоящее время он живет в Италии. Недавно он разрешил мне описать некоторые события, в которых был центральной фигурой, но настоятельно просил сохранить его имя в тайне. Я не думаю, что это имеет смысл, но тем не менее выполняю его просьбу.

Дела, в которых принимал участие Фило Вэнс, начались с истории таинственного убийства Бенсона. Преступление, связанное со смертью этого человека, заняло достойное место в анналах нью-йоркской криминальной истории.

Это сенсационное дело было первым из многих, в которых Вэнс фигурирует в качестве amicus curioe[1]1
  Заботливый друг (лат.).


[Закрыть]
прокурора Джона Ф. К. Маркхэма.

С. Ван Дайн

Нью-Йорк.

Глава 1
Фило вэнс дома

(Пятница, 14 июня, 8.30 утра)


В то знаменательное утро 14 июня, когда было обнаружено тело убитого Олвина X. Бенсона, я завтракал с Фило Вэнсом у него дома. Надо сказать, что подобное случалось редко. Дело в том, что Вэнс вставал поздно и имел привычку до полудня быть один. Во время ланча и обеда мы виделись часто.

Причина нашей встречи – дело; правда, дело чисто эстетическое. Днем раньше Вэнс просмотрел акварели Сезанна в галерее Кесслера и отобрал несколько из них, которые хотел приобрести, поэтому и пригласил меня рано утром, чтобы дать указания насчет приобретения картин.

Несколько слов о наших отношениях с Вэнсом, чтобы объяснить мое участие во всех событиях.

В силу традиции моей семьи я окончил Гарвардский университет и стал юристом. Там-то я и познакомился с Вэнсом, замкнутым, циничным и ядовитым первокурсником, проклятьем всех профессоров и ужасом для своих сокурсников. Почему он выбрал именно меня из всех студентов университета, я до сих пор объяснить не могу. Моя преданность Вэнсу объясняется просто: он очаровал и заинтересовал меня, явился поводом для ранее неведомых мне интеллектуальных наслаждений. Я был тогда (да и сейчас остаюсь) самой банальной личностью с консервативным, тривиальным умом. Правда, я неплохой специалист, и сухие статьи закона не иссушили мой ум. Во всяком случае, некоторые черты моего характера понравились Вэнсу. И хотя во всем мы были полной противоположностью друг другу, тем не менее все время были вместе и вскоре стали друзьями.

Окончив университет, я вступил в фирму моего отца «Ван Дайн и Дэвис» и после пяти лет ученичества был принят младшим партнером и стал вторым Ван Дайном в фирме «Ван Дайн, Дэвис и Ван Дайн», контора которой расположена на Бродвее. К тому времени, когда мое имя появилось на фирменных бланках, Вэнс вернулся из Европы, где жил во время моего ученичества. Умерла его тетка, единственным наследником которой он был, и он вступил во владение наследством. Технической стороной введения его в наследство занимался я.

Эта работа явилась началом новых и в какой-то мере необычных отношений между нами. Вэнс испытывал неприязнь ко всякого рода делам, и в конце концов я стал его поверенным. Я нашел, что его дела требуют массу времени, и, поскольку Вэнс мог позволить себе роскошь иметь личного поверенного в делах, запер свой стол в конторе и посвятил себя его делам и капризам.

Если к моменту нашей беседы о покупке акварелей Сезанна в глубине души меня еще грызло сожаление об уходе из фирмы «Ван Дайн, Дэвис и Ван Дайн», то в это богатое событиями утро оно полностью исчезло. И, начиная с известного дела Бенсона, в течение почти четырех лет моей привилегией было право являться свидетелем расследования преступных дел, которые составляют сейчас изумительные секретные документы в архивах полицейского округа.

В этих драмах Вэнс был главным действующим лицом. Обладая редкостным аналитическим умом, он решал многие загадки важных преступлений, в которых безнадежно увязли и полиция и прокуратура.

Благодаря своей дружбе с Вэнсом я не только лично видел все происходящее, но и принимал участие во всех обсуждениях, которые имели место. Будучи пунктуальным, я регулярно вел записи. Также должен добавить, что я записывал уникальные психологические методы Вэнса, которые он мне время от времени объяснял. К счастью, я сохранил все свои записи. И теперь, когда имею разрешение Вэнса на публикацию некоторых дел, я прибегаю не только к воспоминаниям, но и к записям, которые вел по горячим следам. Поэтому я могу не только сообщить все детали дел, но и описать последовательно события.

К счастью, первым делом Вэнса было дело об убийстве Олвина Бенсона. Не только потому, что оно было одним из крупнейших криминальных дел в Нью-Йорке, но и потому, что оно дало Вэнсу удобный случай проявить свой редкий талант дедуктивного мышления, а также пробудило в нем интерес к деятельности, которую он прежде презирал.

Это дело вторглось в жизнь Вэнса внезапно и нарушило его привычный образ жизни. Оно свалилось на нас жарким июньским утром, прежде чем мы успели позавтракать, и наши планы, связанные с приобретением Сезанна, были нарушены. Когда день спустя я посетил галерею Кесслера, две акварели из отобранных Вэнсом уже были проданы. И я убежден, что, несмотря на свой успех в разрешении дела Бенсона и в спасении невинного человека от ареста, он все же никогда не чувствовал полного удовлетворения из-за потери этих двух акварелей.

Итак, в то утро, когда Карри – слуга Вэнса, выступавший в роли камердинера, дворецкого, мажордома и даже повара, – ввел меня в гостиную, Фило Вэнс сидел в большом кресле и разглядывал книгу Волларда о Сезанне.

– Простите, что я не встаю, Ван, – приветствовал он меня. – Этот фолиант об искусстве Сезанна не дает мне пошевельнуться. Кроме того, плебейское раннее вставание изнуряет меня.

Он закрыл книгу.

– Воллард неплохо разбирается в живописи, – заметил он. – Я виделся с ним вчера. Сейчас у Кесслера отличное собрание его картин. Я договорился с Кесслером, что вы сегодня придете к нему, чтобы кое-что купить для меня.

Он протянул мне небольшой каталог:

– Вот посмотрите, Ван. Я отметил то, что интересует меня. Только не сердитесь, дорогой Ван. Это очень красивые безделушки, и можно сказать с уверенностью, что они подскочат в цене, так что это неплохой способ вложения денег, лучше, чем те акции, которые вы покупали для моей ныне покойной тетушки Агаты.

Страстью Вэнса (если только чистый интеллектуальный энтузиазм может быть назван страстью) было искусство, и не какая-то его часть, а искусство в самом широком, универсальном смысле. Искусство являлось самым главным его увлечением.

Вэнс имел удивительное чутье и собрал неплохую коллекцию картин и других раритетов. Коллекция его была разнородной и собиралась по одному ему известному принципу. Каждый, кто разбирался в искусстве, чувствовал какое-то единство в предметах, которыми он окружал себя. Вэнс был одним из тех редких людей, которые собирали коллекции с философской точки зрения.

Его квартира на Восточной Тридцать второй улице, в старомодном двухэтажном особняке, была набита редкостными предметами искусства не только Востока и древности, но и нашего времени. У него были картины начиная от древних итальянских мастеров до Сезанна и Матисса, работы Микеланджело и Пикассо. Коллекция китайских эстампов Вэнса была самой лучшей частной коллекцией в стране. Он обладал прекрасными образцами работы китайских мастеров.

– Китайцы – самые великолепные художники Востока, – сказал он мне однажды. – Их работы имеют глубокий философский смысл. В противоположность им японцы поверхностны; между декоративными поисками Хокусая и осознанным артистизмом Рариомина – большая пропасть.

Вэнс был, как принято говорить, дилетантом, но его не интересовало, что думают о нем другие. Он был человеком необыкновенного ума и культуры. Аристократ по происхождению и духу, он презирал низость во всех ее проявлениях. Большинство из тех, с кем он вступал в контакт, считали его снобом. Однако в его снисходительности и надменности не было ничего ложного. Глупость он ненавидел еще больше, чем вульгарность или плохой вкус. Я не раз слышал, как он повторял известную фразу Фуше: «Хуже преступления – быть дураком». И он воспринимал ее буквально.

Вэнс был откровенным циником, но его цинизм был скорее легкомысленным, чем дерзким, так сказать, цинизм Ювенала. Возможно, лучше его назвать скучным и высокомерным человеком и в то же время глубоко честным и проницательным. Однако он был на редкость обаятельным. Даже те, кто считал, что им трудно восхищаться, все же утверждали, что его трудно не любить. В нем было что-то донкихотское – в манерах, в английском акценте, оставшемся со времен Оксфорда, – так считали те, кто мало знал его. Но так или иначе в нем было что-то от poseur.

Внешне он был необычайно симпатичным, хотя линия рта была несколько аскетична и жестка, как линии рта у некоторых Медичи. Более того, в линии его бровей было что-то смешное. Но у него был высокий лоб интеллектуала, широко посаженные серые глаза, крупный, но красивый нос, узкий выпуклый подбородок. Когда я недавно видел в «Гамлете» Джона Барримора, то он мне несколько напомнил Вэнса, а немного раньше, в «Цезаре и Клеопатре», Форс-Робинсон был похож на Вэнса.

Ростом Вэнс не превышал шести футов, был стройный и мускулистый. Он неплохо фехтовал и в университете был капитаном команды. Он хорошо играл в гольф и один раз даже выступал за университет в соревнованиях по водному поло против Англии. Несмотря на прекрасное физическое сложение и занятия спортом, он положительно не любил ходить, и если была возможность ехать, то он не проходил и сотни ярдов.

Одевался он изысканно и тщательно, но неброско. Основное время он проводил в клубе. Его любимым был «Стюйвезант-клуб», потому что, как он говорил мне, это единственный клуб, далекий от политических и коммерческих интересов, а он никогда не вступал в дискуссии, требующие каких-либо умственных усилий. Он посещал оперу, любил слушать симфонические концерты.

И еще он любил играть в покер и был самым непогрешимым игроком из всех, каких я когда-либо видел. Я упоминаю об этом факте не потому, что в этом есть что-то многозначительное и необычное для человека типа Вэнса, которому больше бы пристало играть в бридж или шахматы, а потому, что его знание человеческой психологии, которая широко применяется при игре в покер, не раз помогало ему в разгадке той или иной тайны.

Его знания в области психологии и в самом деле казались невероятными. Он был способен разобраться в чужой психике так, будто читал сокровенные мысли. В университете он всегда внимательно слушал лекции. Пока я изучал уголовные и гражданские законы, право римское и финансовое, основы контрактов и тому подобное, Вэнс постигал науку о поведении человека. Он изучал историю религий, греческую классику, биологию, основы гражданского права и политическую экономию, философию, антропологию, литературу, теоретическую и экспериментальную психологию, древние и современные языки.

У Вэнса был философский склад ума – философский в самом широком смысле. Будучи свободен от сентиментальности, предубеждений и предрассудков, он был в состоянии глубоко постичь психологию человеческой личности и выяснить мотивы поступков и действий людей. Больше того, он избегал всего, что шло вразрез с его холодным, логическим мышлением. «Пока мы не умеем разрешать все человеческие проблемы, – заметил он однажды, – с той тщательностью, с которой врачи проводят свои исследования на морских свинках, мы не сумеем добиться правды».

Вэнс вел активную, но не стадную жизнь. Не знаю, существовали ли еще люди с такими недоразвитыми общественными инстинктами, как у него. Слово «долг» он понимал весьма превратно, но все же считался с этим понятием.

Итак, Карри унес землянику и яйца, которые мы не доели, унес и «Бенедиктин», который мы не допили. Было почти девять часов, и я еще не знал, что начинается первое из многих волнующих дел, которые мне довелось пережить за четыре года.

Мы сидели и потягивали кофе, изредка попыхивая сигаретами, когда Карри, открыв на звонок дверь, привел к нам окружного прокурора.

– Не верю своим глазам! – шутливо воскликнул тот, поднимая руку в знак приветствия. – Нью-йоркский знаток искусств уже встал.

– И дьявольски страдает от этого, – в тон ему отозвался Вэнс.

Однако было видно, что у окружного прокурора далеко не игривое настроение. Неожиданно он помрачнел.

– Вэнс, меня привело сюда весьма серьезное дело. Я очень тороплюсь и забежал на минутку, чтобы сообщить вам, что… Дело в том, что убит Олвин Бенсон.

Вэнс вяло посмотрел на него.

– В самом деле, – пробормотал он. – Какая неприятность! Но он, несомненно, заслужил это. Придвиньте кресло к столу, и Карри нальет вам кофе. – Он нажал кнопку звонка.

Маркхэм нерешительно посмотрел на него, потом махнул рукой:

– Ну хорошо. Пара минут не играет никакой роли. Но только одну чашку. – И сел в кресло.

Глава 2
На месте преступления

(Пятница, 14 июня, 9 часов утра)


Джон Ф.К. Маркхэм был избран окружным прокурором Нью-Йорка в результате победы на выборах кандидатов от независимых. Он был прокурором четыре года, и, возможно, его избрали бы на второй срок, если бы не происки его противников. Он был неутомимым работником и превратил прокуратуру в действенный орган правосудия. Будучи человеком неподкупным, он окружил себя только своими сторонниками и внушил чувство безопасности всем, кто верил в закон и справедливость.

После нескольких месяцев работы Маркхэма прокурором одна из газет окрестила его Сторожевым Псом, и эта кличка, прилипнув к нему, сохранилась за ним. В самом деле, его выступления в качестве обвинителя пользовались таким успехом и были настолько замечательны, что их часто цитируют в политических и официальных выступлениях даже сегодня.

Маркхэм был высоким, крепко сложенным мужчиной около сорока лет с чисто выбритым, моложавым лицом, которому никак не соответствовали седые волосы. Он не был красив, если судить по обычным стандартам, но в нем угадывалась исключительная индивидуальность. Кроме того, он был человеком высокой культуры, что редко встречается даже в наши дни среди официальных должностных лиц. И в то же время это был человек с необузданным и грубым характером. Но его грубость смягчалась воспитанностью и не являлась грубостью, вызванной чувством превосходства над другими. Он был обходительным, когда это не касалось его служебных обязанностей. Но в начале моего с ним знакомства я видел, как его сердечность неожиданно заменяется мрачной властностью. Передо мной возникал как бы совсем иной человек – твердый, упорный, символ вечного правосудия. Я часто бывал свидетелем подобных трансформаций Маркхэма, пока длилось наше знакомство.

Сейчас он сидел напротив меня в гостиной Вэнса с выражением упрямой агрессивности на лице, и я знал, что он глубоко удручен убийством Олвина Бенсона.

Он торопливо глотал кофе и чуть не разбил чашку, когда Вэнс, с изумлением следивший за ним, заметил:

– Скажите, почему у вас такой печально озабоченный вид? Не вы ли, случайно, являетесь убийцей?

Маркхэм игнорировал легкомысленное замечание Вэнса.

– Я еду к Бенсону. Хотите поехать со мной? Как-то вы спрашивали меня о серьезном деле. Я обещал взять вас с собой и теперь хочу выполнить обещание.

Я тут же вспомнил, как несколько недель назад в «Стюйвезант-клубе», когда темой разговора стали убийства в Нью-Йорке, Вэнс выразил желание участвовать в одном из расследований, которым будет заниматься Маркхэм, и тот в свою очередь обещал привлечь Вэнса к ближайшему расследованию серьезного дела. Практически для подобного желания со стороны Вэнса послужил его интерес к психологии человеческого поведения, а дружба с Маркхэмом как раз предоставляла для Вэнса широкие возможности.

– Вы не забыли об этом? – лениво осведомился Вэнс. – Спасибо за восхитительный, хотя и не очень приятный подарок. – Он взглянул на часы, стоящие на камине. Было без нескольких минут девять. – Но какое неподобающее время! А если меня кто-нибудь увидит?

Маркхэм нетерпеливо дернулся в кресле.

– Ну, если вы решите, что удовлетворение вашего любопытства компенсирует неловкость, которую вы испытываете при появлении на публике в девять часов утра, тогда поторопимся. Я, конечно, считаю, что вам следует ехать в халате и шлепанцах. К тому же мне бы не хотелось терять время, ожидая, пока вы оденетесь.

– К чему такая спешка, старина? – спросил Вэнс, зевая. – Парень этот мертв, не так ли? Теперь он уже никуда не сбежит.

– Да пошевеливайтесь вы! – прикрикнул Маркхэм. – Это не шуточное дело. Оно дьявольски серьезно и, судя по всему, грозит чудовищным скандалом. Так вы идете?

– Иду ли я? Я скромно следую за мстителем. – Вэнс встал и поклонился Маркхэму.

Он позвонил Карри и приказал подать одежду.

– Я буду помогать Маркхэму возиться с трупом и потому хочу выглядеть изящно. Сегодня достаточно тепло для шелкового костюма?.. И лавандовый галстук.

– Надеюсь, вы не нацепите зеленую гвоздику? – усмехнулся Маркхэм.

– А вы начитались мистера Хиченса, – поддел его Вэнс. – Надо же: такая ересь из уст окружного прокурора! Во всяком случае, вы хорошо знаете, что я никогда не ношу бутоньерок. Украшения для мужчин – это дурной вкус. Это удел развратников и саксофонистов… Но расскажите мне пока об этом Бенсоне.

Вэнс одевался с помощью Карри с такой скоростью, какую я никогда не видел и не ожидал от него. За его добродушным настроением скрывались тревога и волнение.

– Я полагаю, вы слышали об Олвине Бенсоне, – начал окружной прокурор. – Так вот. Сегодня утром его экономка позвонила в полицейский участок и сообщила, что нашла своего хозяина убитым в его любимом кресле в гостиной. Сообщение об этом было немедленно передано в Управление полиции и прокуратуру. Мой помощник тут же уведомил меня. Я пытался оставить это дело в руках полиции, но полчаса спустя позвонил майор Бенсон, брат Олвина, и попросил меня как об одолжении заняться этим делом. Я знаю майора уже двадцать лет и не смог отказать ему. Поэтому я так тороплюсь попасть в дом Бенсона. Он живет на Западной Сорок восьмой улице, и я решил заехать за вами, помня о вашей просьбе взять вас с собой на расследование подобного дела.

– Очень мило с вашей стороны, – пробормотал Вэнс, глядясь в зеркало. Потом он повернулся ко мне: – Поедем, Ван, посмотрим на покойного Бенсона. Я уверен, сыщики Маркхэма раскопают факт, что я ненавижу невоспитанных людей, и обвинят меня в преступлении, все же безопаснее чувствовать рядом своего адвоката… Вы не возражаете, Маркхэм?

– Конечно, нет, – с готовностью согласился Маркхэм, но я чувствовал, что он предпочел бы не видеть меня рядом. Однако это дело настолько заинтересовало меня, что я решил забыть условности и вскоре с Маркхэмом и Вэнсом спускался вниз по лестнице.

Мы сели в такси и поехали по Мэдисон-авеню. По дороге я в который раз удивлялся дружбе этих несхожих людей – прямого и откровенного, неподкупного и сурового, сверхсерьезного Маркхэма и непостоянного и подвижного, циничного и веселого Вэнса. Однако какими бы ни были различия между ними, они не мешали их дружбе. Похоже, что каждый из них видел в другом то, чего недоставало ему самому. Маркхэм олицетворял для Вэнса твердость и неизменность жизненных устоев, тогда как Вэнс символизировал для Маркхэма беззаботность, экзотику и жажду интеллектуальных приключений. Их близость была гораздо большей, чем это было видно, и, несмотря на преувеличенное осуждение Маркхэмом поступков и мнений Вэнса, он уважал глубокий ум Вэнса и считался с его мнением.

Пока мы ехали в машине, Маркхэм был молчалив и мрачен. С тех пор как мы вышли из дома, он не проронил ни слова, но, когда мы свернули к Сорок восьмой улице, Вэнс обратился к нему:

– Как положено действовать согласно этикету в доме, где есть покойник: снимать шляпу или нет?

– Можете оставить ее на голове, – отрезал Маркхэм.

– Боже мой! Похоже на синагогу, да? Очень интересно! Может быть, надо снимать обувь, чтобы не наследить в доме?

– Нет, – ответил Маркхэм. – Гости остаются полностью одетыми. Никакой разницы между визитом к живому или мертвому нет.

– Мой дорогой Маркхэм! – Голос Вэнса звучал меланхолично. – Ужасный моралист по природе снова заговорил в вас. Это ваше замечание целиком в духе Эповрта Лигуша.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5