Читать книгу Особняк колдовской луны (Стейси Сивински) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Особняк колдовской луны
Особняк колдовской луны
Оценить:

3

Полная версия:

Особняк колдовской луны

– Что ж, я восхищена твоим терпением, – рассмеялась в ответ Кэтрин. – Но все-таки мне хотелось бы увидеть их обеих здесь как можно скорее.

Энн усмехнулась и встретилась взглядом с подругой, глядящей на нее из-за чайной чашки, решая, разделить ли с ней свой секрет.

– Когда я наливаю сливки в утренний чай, то вижу, как на его поверхности образуется бантик, – наконец произнесла Энн. – И изо дня в день он становится все более четким.

Улыбки Кэтрин и Селесты стали шире, когда скрытый смысл ее слов начал проясняться: грядет воссоединение.

– Значит, нам все-таки есть чего ждать! – воскликнула Кэтрин и откусила кусочек сливовой булочки, которую Пегги положила на подносе ближе всего к ней.

– Как ты думаешь, есть ли хоть малейший шанс на то, что Беатрикс сможет заранее отправить нам экземпляр своей книги? – прошептала Селеста. – Разумеется, мы обещаем, что не станем им ни с кем делиться.

Энн знала, что Селеста, как и все прочие, кто сталкивался с творчеством ее сестры, затаив дыхание ждала той минуты, когда ее последняя история окажется на полках. В конце концов, Беатрикс была ведьмой-словесницей, чья магия заключалась в плетении историй, что пленяют сердца читателей и не отпускают их до самой последней страницы.

– Если бы, – отозвалась Энн со смехом. – Ее издатель все экземпляры держит под замком после того, как кто-то пытался вломиться и выкрасть один. Вы же знаете, ее книги весьма… завораживающие.

Селеста согласно кивнула, но между ее бровями залегла тень разочарования.

– Мы найдем утешение, если Вайолет решит привезти с собой красавца-мужа, – подхватила Кэтрин, сияя улыбкой от уха до уха.

Селеста шутливо хлопнула Кэтрин по плечу, будто никак не могла заставить себя упрекнуть подругу за мысль, что посещала и ее разок или два.

– Оставлю вам двоим обсуждение достоинств Эмиля, – сказала Энн, поднялась из-за стола и стряхнула крошки с юбки. – Мне нужно сделать еще один обход посетительниц.

Несколько ведьм, сидящих ближе прочих к их столику, выпрямились в своих креслах. Они пытались скрыть тот факт, что подслушали последнюю реплику Энн, но их нетерпение выдавали руки, что затеребили уголки тканевых салфеток.

– Пообещай нам, что вечером уделишь себе немного времени, – произнесла Кэтрин, взяв руку Энн и мягко сжав ее. – Быть может, у тебя и железная воля, но даже металл гнется, если на него сильно надавить.

– Обещаю, – кивнула Энн и чмокнула подругу в щеку, а затем поддалась быстрому и хаотичному течению жизни в чайной.

Но в вихре гвоздик и гвоздей, проступавших на дне чашек посетительниц, Энн позабыла оторвать взор от будущего и критически оценить то, что начало зарождаться в настоящем.

И это было досадно, поскольку если бы она это сделала, то, возможно, заметила бы ледяные пальчики, едва ощутимо постукивающие ее по пояснице и предупреждающие о бедах, которые вот-вот обретут форму.

Глава вторая. Поезд

Указывает, что вскоре прибудет неожиданный гость

Беатрикс Куигли обнаружила, что пребывание в поезде делает со временем нечто странное.

Как только ее багаж был убран и стук колес о рельсы смешался со скрипом ее пера, царапающего бумагу, она перенеслась туда, где каждая секунда одновременно растягивалась и сжималась.

В один миг она совершенно терялась в собственноручно созданном мире, где ее персонажи были более осязаемыми, чем предметы декора ее купе, а в следующий – внезапная неподвижность резко отрывала ее от абзаца, предупреждая, что поезд достиг конечной станции.

Пространство вагона двигалось, не поддаваясь размеренному тиканью часов, и минуты превращались в густую патоку – в самом приятном смысле этого слова, – а грезы можно было схватить и перенести на страницу.

По крайней мере, именно таковой представала повседневная магия поездов до этой конкретной поездки.

Вместо того чтобы опуститься на дно дорожного чемодана, где был спрятан блокнот, взгляд Беатрикс прирос к окну, в котором она увидела свой задумчивый призрак, моргающий на фоне проплывавших мимо заснеженных полей. Ее пальцы, обычно крепко сжимавшие перо, поглаживали подвеску в виде бархатцев, лежавшую на ее груди, чуть выше сердца.

– Я раздобыл нам чайничек чая, – внезапно разнесся по вагону знакомый голос, и его жизнерадостные нотки тут же разгладили морщинку, залегшую меж бровей Беатрикс.

Отвернувшись от окна, она улыбнулась, наблюдая, как ассистент ее редактора протискивается в дверь их отдельного купе с подносом, на котором стоит серебряный чайник и пара чашек. Дверь каталась туда-обратно, делая задачу практически невыполнимой.

Наконец Дженнингс зашел в купе, и Беатрикс заметила одинокую гвоздику, покачивающуюся в хрустальной вазочке рядом с чайником. При виде радостных красных лепестков уголки ее губ тут же поползли вверх. Она задумалась – далеко не в первый раз, – откуда он так точно знает, что заставит ее улыбнуться именно в тот момент, когда ей это особенно нужно?

– Только не спрашивайте, что мне пришлось предпринять, чтобы ее достать, – со смешком произнес Дженнингс, и его улыбка стала шире, когда он опустил взгляд на цветок и попытался удобнее перехватить поднос.

– Позвольте вам помочь, Дженнингс, – настойчиво предложила Беатрикс и хотела подняться со своего сиденья, но резкий поворот поезда отбросил ее назад.

К несчастью, толчок качнул вперед и спутника Беатрикс, и он едва успел ухватиться за ручку чайника, прежде чем остальное содержимое подноса полетело на пол.

– Что ж, по крайней мере, чай я спас, – рассмеялся Дженнингс и осторожно нагнулся, чтобы собрать чашки, которые, по счастливому стечению обстоятельств, совершенно не пострадали. Ему даже удалось вернуть гвоздику в вазочку, хотя теперь лепестки ее слегка помялись по краям.

– Слава богу, – улыбнулась Беатрикс, потянувшись к одному из блюдец и позволив Дженнингсу наполнить ее чашку. Она старалась держать ее как можно неподвижнее, пока поезд продолжал с грохотом раскачиваться из стороны в сторону.

Как бы сильно ни преобразилась ее жизнь, то чувство покоя, что охватывало Беатрикс, стоило ей сделать первый глоток чая, ни капельки не изменилось.

– И я смог раздобыть для вас это, – продолжил Дженнингс и потянулся к карману пиджака, откуда вытащил два кубика сахара и бросил их в чашку Беатрикс. Она бы не осмелилась жаловаться, но он знал, что она предпочитает добавлять к крепкому, горькому чаю, который, как правило, подавался в большинстве вагонов-ресторанов, что-нибудь сладкое.

За прошедший год, год ее тура, Дженнингсу удалось незаметной нитью вплестись в ткань жизни Беатрикс благодаря таким вот жестам, которые говорили ей, что он обращает внимание даже на те детали, которые она по привычке упускает из виду. Когда мистер Стюарт только передал ей переполненный список писательских обязательств, Беатрикс охватила усталость от бесчисленного количества встреч и нюансов, за которыми ей предстояло следить в одиночку. Но ее неуверенность быстро уступила место облегчению, когда на вокзале появился Дженнингс с новостями: мистер Стюарт отправил его, чтобы убедиться, что путешествие их автора, бьющего все рекорды по продажам, пройдет гладко. И спустя месяцы головокружительных пересадок с поезда на поезд и лекций, на которые собирались толпы, Беатрикс была как никогда благодарна, что Дженнингса удалось оторвать от его рабочего стола в «Донохью и компании». Будь то пара нежно произнесенных слов или легкий толчок, указывающий ей, на какую платформу выходить, Дженнингсу всегда удавалось найти способ вернуть ей ощущение земли под ногами, даже когда они вдвоем колесили по всей стране.

– Я предположил, что нам обоим не помешала бы чашка чего-то теплого, учитывая, как здесь прохладно, – сказал Дженнингс, содрогнувшись, и несколько прядей взлохмаченных каштановых волос упали ему на лоб. – А это значит, что мистер Стюарт наконец-то соизволит отпустить вас домой – раз путешествие на поезде может привести к обморожению.

Беатрикс подозревала, что внезапное изменение в ее расписании имело куда меньшее отношение к ее издателю, чем считал Дженнингс.

Ее способность видеть будущее исчезла, как только ее магия плетения слов стала сильнее, но Беатрикс временами случалось уловить едва слышимый шепоток грядущего. Теперь такие мгновения были редки, но порой, когда она особенным образом вглядывалась в облака над головой или выливала остатки чая из чашки, на долю секунды краем глаза она замечала какой-нибудь знак.

И вчерашним утром, когда Дженнингс влетел в ее номер в отеле с телеграммой от мистера Стюарта, она увидела терпеливо ожидавший внимания бантик у ободка чашки, так близко к ручке, что она едва не смазала его большим пальцем.

Прежде чем Дженнингс поделился с ней новостями, она уже поняла, что они едут домой.

Дом.

Это слово вызывало в воображении аромат медового торта и свежеиспеченного кекса с корицей, который разрежут, пока от формы поднимаются тонкие завитки пара. Тепло камина, пощипывающее пальцы на ногах, и негромкий гул оживленных голосов в парадной гостиной. Но сильнее всего было воспоминание о том, как сестры крепко обнимают ее, и это объятие всегда дает понять, где находится ее сердце.

Дженнингс заметил улыбку, от которой на щеках Беатрикс появились ямочки, и тоже улыбнулся.

– О чем вы думаете? – поинтересовался он, и его глаза блеснули – так они блестели всякий раз, когда ему не терпелось узнать, что она скажет дальше.

– О чайной, – отозвалась Беатрикс. Откинувшись на подушки и глубоко вздыхая, она представила, что почувствует, когда наконец переступит ее порог. – И о моих сестрах.

Прошедший год пролетел в потоке авторских встреч, вокзалов и багажа. Иногда Беатрикс просыпалась посреди ночи, и ей приходилось заглядывать в свой календарь, чтобы вспомнить, в каком городе она спит. А еще были очереди читателей, часами ожидавших возможности подписать у нее свой экземпляр книги и задать один-два вопроса о следующей работе. Их глаза вспыхивали от предвкушения, когда она говорила: «Да, я пишу следующую историю».

Она наслаждалась каждой из этих минут. Ей нравилось понимать, что она может выйти за пределы чайной и найти частички себя самой, которые желали быть обнаруженными, в каждом новом городе, где возвышающиеся здания напоминали ей, как высоко люди готовы карабкаться, чтобы достичь своей мечты. Нравилось знать, что она может стоять перед толпой людей, находя нужную ей уверенность, и говорить о своих любимых персонажах, хотя всего год назад она содрогалась при мысли о том, чтобы выйти в парадную гостиную и заговорить с группкой постоянных покупательниц. Нравилось осознавать, что ей не требуется раскладывать Таро, чтобы верить – лучшее еще впереди.

Лишь недавно Беатрикс начала тосковать по «Лунному серпу», да так, что она, сама того не желая, вернулась к прежней себе, тихой тени, прячущейся по углам лавки в надежде, что ее никто не заметит.

– Что ж, уверен, для работы над вашей следующей книгой лучше места не найти, – проговорил Дженнингс, вытягивая вперед ноги, насколько это было возможно. Они были такими длинными, что ему приходилось подгибать колени, чтобы уместить их между сиденьями в купе.

Вдруг Беатрикс неловко заерзала на своем месте, подняла руку, нервно подергала за цепочку, прикрепленную к очкам, и в процессе сбила с блюдца чашку, которая улетела на пол.

– Боже мой! – воскликнула она, а Дженнингс в ту же секунду крикнул:

– Я подниму!

Они подскочили, подавшись вперед, и одновременно с этим поезд решил совершить очередной резкий поворот, отбрасывая их на ковер в чайных пятнах и в объятия друг друга.

Теперь Беатрикс оказалась на Дженнингсе, так близко, что смогла уловить запах черного кофе и свежей типографской бумаги, который каким-то образом всегда цеплялся к его одежде, сколько бы времени он ни провел вдали от коридоров «Донохью и компании».

Краска тут же разлилась по бледной коже Беатрикс, и она попыталась отстраниться до того, как Дженнингс поймет, что она невольно прижалась к лацкану его жилета, едва уловив знакомый запах. Но цепочка ее очков зацепилась за его пуговицы, резко притягивая ее обратно, отчего ее лицо оказалось в опасной близости от его и одна из медных кудряшек коснулась его щеки.

Дженнингс нежно накрутил прядь на палец и осторожно заправил ей за ухо. Его губы сомкнулись, затем приоткрылись, словно он решил сказать что-то важное.

– Следующая остановка – Чикаго! – прокричал резкий голос.

Беатрикс подняла взгляд на мужчину в официальной синей форме, просунувшего голову в их купе. Его брови сдвинулись в замешательстве, когда он не обнаружил никого на сиденьях, а затем поползли на лоб, когда он опустил глаза и увидел их, запутавшихся в объятиях друг друга, на полу.

– Мы упали! – воскликнул Дженнингс в ту же секунду, как высвободил цепочку Беатрикс и помог ей сесть.

– Тогда вам лучше подняться, – спокойно заявил проводник, словно он видел вещи и постраннее за время своей работы на железной дороге. – Чикаго – конечная станция, и вам стоит выйти, если вы не планируете сразу же отправиться обратно в Бостон.

– Я был бы не сильно против. – Беатрикс услышала, как Дженнингс пробормотал себе эти слова под нос, да так тихо, что она едва их разобрала.

Когда они вновь устроились на своих местах – чайник и чашки были аккуратно, насколько позволяли обстоятельства, расставлены на подносе, – Беатрикс выждала несколько секунд, прежде чем набралась смелости повернуться к Дженнингсу и задать вопрос:

– Надеюсь, вы не разочарованы тем, что вам приходиться возвращаться со мной в Чикаго, – произнесла она. Слова выплеснулись так быстро, что Беатрикс забеспокоилась, не попросит ли он ее их повторить.

– Вовсе нет, – покачал головой Дженнингс, и его голос стал выше от удивления. – Я счастлив вернуться.

– Вы уверены? – уточнила Беатрикс. – Вы казались таким довольным, когда мы путешествовали по Восточному побережью. Мне бы не хотелось думать, что мистер Стюарт, вызвав меня обратно, нарушил ваши планы.

– Уверяю вас, – проговорил Дженнингс почти так же быстро, как Беатрикс, – нет ни одного другого места, где я бы хотел быть.

– Правда? – переспросила все еще не убежденная Беатрикс.

– Да, – кивнул он. – Просто теперь вы полностью сосредоточитесь на написании следующей книги. Мистер Стюарт передал мне мой список дел, и он в основном касается подготовки новой рукописи к печати, пока вы работаете над историей. Я буду скучать по тому, как вы общались с читателями, по тому, как мы вместе исследовали новые города, и… – Дженнингс замолчал и нервно провел рукой по жилету, хотя Беатрикс была уверена, что он уже стряхнул с него всю ковровую пыль. – И по всему этому приятному волнению, понимаете? – наконец продолжил Дженнингс. – Когда мы вернемся в Чикаго, все будет уже совсем не так.

– Верно, – пробормотала Беатрикс, на секунду застыв при мысли о блокноте, погребенном на самом дне чемодана. – Полагаю, не будет.

– Но когда подойдет новый срок и вы сдадите книгу, мистер Стюарт опять отправит нас в дорогу, я уверен, – бодро добавил Дженнингс.

При этих словах Беатрикс почувствовала, как ускоряется ее сердцебиение, даже сильнее, чем в те минуты, когда она готовилась выйти на помост и впервые заговорить перед толпой незнакомцев.

На ее лице возникло выражение, которое Дженнингс, судя по всему, ошибочно принял за разочарование, поскольку он тут же встревожился.

– Но, разумеется, у вас будет полно времени, чтобы увидеться с сестрами, – проговорил он. – Я знаю, вы скучали по ним.

– Скучала, – согласилась Беатрикс, потянувшись к подвеске с бархатцами, которая каким-то образом оставалась теплой, несмотря на иней, собирающийся в узоры по краям окон.

Ей хотелось сказать Дженнингсу, что она будет скучать и по нему, что будет с нетерпением ждать того дня, когда они вновь вместе сядут на поезд после того, как она сдаст книгу. Но от окончания этой мысли в горле стало сухо, так что она не смогла произнести ни слова.

Она лишь подняла гвоздику, скатившуюся в угол сиденья, и осторожно вставила ее в петлицу его пиджака.

Румянец такого же оттенка, что и цветок, растекся по скулам Дженнингса, и он неуклюже раскрыл журнал, в котором вел все дела, что ждали, пока их аккуратно вычеркнут из списка, и заговорил о производственных сроках и пробных оттисках книги.

По прошествии нескольких минут Беатрикс позволила себе расслабиться и поддаться мерному ритму его голоса и покачиванию поезда. Ее внимание было приковано к грохочущим под ногами колесам и аромату сахара и пролитого чая. Глубоко вдохнув, она попыталась запечатлеть эти ощущения в памяти прежде, чем они доедут до станции, где скажут друг другу слова прощания.

Потому что если ее сестры не помогут ей разобраться в том беспорядке, что поджидает ее на дне чемодана, вряд ли они с Дженнингсом когда-нибудь снова переживут подобное мгновение.

Глава третья. Крючок для пуговиц

Символизирует дружбу, что возвращается на круги своя

Пока рука Вайолет Куигли неподвижно лежала на садовой калитке, она вдруг задумалась о том, чего боится больше – того, что все изменилось, или того, что не изменилось ничего.

За прошедшие несколько месяцев она обнаружила, что все больше ускользает от привычного ритма дня к фантазиям тонкой работы, обретавшим очертания чайного печенья и булочек с корицей. Подобно тесту, которое она привыкла замешивать каждый вечер, Вайолет добавляла воспоминания о лавке в свои грезы и позволяла им расстояться, пока не заподозрила, что они выходят далеко за пределы разумного.

Что, если она войдет в дверь и поймет, что ее воспоминания слишком пронизаны ностальгией, чтобы быть реальными?

Но было кое-что похуже: имелся шанс, что все осталось таким, как помнила Вайолет, но она сама слишком изменилась, чтобы вписаться в ровное биение жизни чайной.

В прошлом году она стояла по другую сторону этой самой калитки – в одной ее руке болтался саквояж, а другой она сжимала железную ручку. Она даже была в этом же шерстяном пальто, призванном отогнать жестокий чикагский ветер, том самом, что Эмиль подарил ей, когда они поняли, что осень сменилась зимой, пока они прятались подальше ото всех в его фургончике. Хотя общая картина выглядела почти идентично той, что разворачивалась перед ее глазами раньше, грудь Вайолет сдавило оттого, насколько иначе она себя чувствует по сравнению с женщиной, которая закрыла за собой садовую калитку, готовясь пойти навстречу мечтам, а не убегать от них.

Но эта мысль потянула за собой хрупкую, словно сплетенную из маргариток, цепочку иных тревог, от которых она всю дорогу домой старалась сбежать. Поэтому, решив не задерживаться в переулке и не позволить заботам овладеть ею, Вайолет отодвинула задвижку и шагнула в сад, в котором витали ароматы ведьминого орешника и зимнего жасмина. Они в ту же секунду растопили проблемы настоящего и погрузили ее в тепло прошлого.

Несколько мгновений Вайолет с закрытыми глазами стояла на усыпанной галькой дорожке, позволив себе мысленно отмотать несколько декад назад, пока она вновь не стала маленькой девочкой, исследующей, как близко может подойти к переулку, чтобы никто этого не заметил.

Запах свежевскопанной земли становился все крепче, как и звуки ее детства. Она практически слышала, как переворачиваются страницы книги Беатрикс, когда ветер играет с бумагой, а за этим – тихий голос Энн, указывающей на знаки, связанные со спокойствием тихих гаваней. И еще дальше – шелест грубого фартука, который всегда носила ее мать, занимаясь цветочными клумбами, и ее смех, такой слабый, но такой знакомый, что на секунду Вайолет забыла, как дышать.

К тому времени, как солнечный свет отогрел замерзшие щеки Вайолет, она вновь была готова открыть глаза, и звуки, которые каким-то образом выскользнули из бережно хранимого прошлого, растаяли, окончательно оставляя ее в настоящем.

Нервно вдохнув аромат лаванды, Вайолет шагнула к дому, задаваясь вопросом, каково ей будет, когда она повернет ручку задней двери и узнает, что ее ожидает?

Но кто-то ее опередил.

– Вайолет! – воскликнула Энн, и ее голос разнесся по саду. Она обняла сестру с такой силой, что едва не повалила их обеих на землю.

Но они не успели свалиться в ближайшую клумбу с первоцветами: Энн обхватила сестру за талию и удержала ее в вертикальном положении, рассмеявшись при этом так громко, что Вайолет почувствовала, как смех эхом отзывается в ее груди.

И в ту же секунду она поняла, что самые значимые части ее прошлого остались именно такими, как ей было нужно.

Не привыкший держаться в стороне от праздника, дом распахнул ставни и начал раскачивать ими туда-обратно, словно аплодировал.

– Т-с-с, – шикнула Энн, замахав руками в сторону дома. – Ты напугаешь посетителей!

Но дом уловил улыбку, смягчившую ее предупреждение, и принялся греметь всеми котелками и сковородами, отчего несколько дам в парадной гостиной повернули головы на шум, гадая, что за суматоха творится на кухне.

– Что ж, по крайней мере что-то осталось прежним, – рассмеялась Вайолет, крепче обнимая Энн за талию и улыбаясь дому.

– Заходи скорее, пока он не обрушил стропила, – настойчиво позвала Энн, подводя сестру к двери. – Или не решил добавить еще одну комнату на третьем этаже.

Но едва они переступили порог, Вайолет сразу же услышала, как наверху постанывают доски, и увидела, как пучки трав, развешанные вдоль стены, слегка подрагивают – то были явные признаки, что дом пытается растянуться, нарушив нынешние границы. Сомнений не было: когда они с Энн поднимутся по лестнице, они обнаружат комнату, которой там раньше не было, с лежащим на свежевыстиранной наволочке букетом душистых фиалок.

За время ее отсутствия любовь к переделкам у дома не угасла, и когда Вайолет наконец как следует осмотрелась, она осознала, что не все осталось прежним.

– Что стряслось с моей кухней?! – воскликнула Вайолет, оглядывая помещение. Ее глаза перескакивали с одного новшества на другое, пока не остановились на знакомом дубовом обеденном столе, за которым они с сестрами сидели часами, обсуждая нюансы грядущего дня за дымящейся чашечкой английского чая и тарелкой с горкой глазированных булочек, которые, когда их разламывали пополам, пахли топленым сливочным маслом и мускатным орехом. Видимо, дому хватило одного взгляда на царапины, оставленные на деревянной поверхности, чтобы понять: некоторые несовершенства стоит оставить как есть.

– Я пыталась его остановить, – вздохнула Энн и вскинула руки, словно говорила о неугомонной бордер-колли, которую никак не удается отучить скакать по дивану. – Но дом стал чересчур самоуверенным после той работы, которую проделал в парадной гостиной, и начал добавлять то сантиметр здесь, то парочку там, когда я отвлекалась. И не успела я опомниться, как вышло то, что вышло.

Энн обвела рукой кухню, которая выглядела так, словно выплеснулась внутрь дома прямиком из сада. Широкие окна выросли из оштукатуренных стен и были широко распахнуты, так что побеги растений, чьи корни находились снаружи, пробирались внутрь и оплетали банки с чаем и кулинарные книги на полках. Веточки лаванды и тимьяна наполняли всю комнату ароматом весны, грациозно перетекающей в лето, и свисали прямо над плитой, поджидая, пока суетливые руки оборвут их. Потолок тоже стал выше по крайней мере на пятнадцать сантиметров, и в кухне, казалось, стало больше пространства, а углы комнаты, которые прежде оставались в тени, теперь были освещены. Дом счел нужным внести и другие практичные изменения: двойная духовка сияла, начищенная до блеска, шкафчики гордо демонстрировали стопки тарелок с тем самым полумесяцем, что подмигивал прохожим с вывески лавки, а новая корзинка с куда меньшим количеством царапин поджидала у очага возвращения Табиты, хотя в настоящий момент кошки нигде не было видно.

– Тебе не нравится? – уточнила Энн, и нотка нервозности послышалась в ее голосе, когда она поняла, что Вайолет, быть может, надеялась зайти в тот же самый дом, который некогда оставила.

– Вообще-то, нравится, – сказала Вайолет, с удивлением обнаружив, что говорит искренне. – У дома тоже есть возможность расти, и это справедливо.

Тут же она ощутила, как половицы под ее ботинками задрожали, что она могла принять только за знак согласия.

– Но как ты поняла, что я приехала? – поинтересовалась Вайолет, повернувшись к сестре. – Я зашла с черного хода специально, чтобы тебя удивить.

– Я общалась с покупательницами в парадной гостиной и вдруг ощутила запах жимолости с легкой ноткой сандалового дерева. Тогда-то я и поняла, что ты вернулась домой, – пояснила Энн. – Я принесла свои извинения и ринулась прямиком к задней двери.

– Твои силы настолько окрепли? – с улыбкой спросила Вайолет. – Кажется, в письмах ты кое-что утаивала. Что еще ты держишь в секрете?

bannerbanner