Николай II. Царь-чурбан, царь-цапля

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский

Николай II. Царь-чурбан, царь-цапля

© ООО «Издательство Родина», 2026

Предисловие

Несомненный интерес к России может считаться одним из постоянных явлений умственной жизни Англии, будучи последствием постоянных причин, которые не зависят от прилива и отлива общественного любопытства. Два великих соперничающих государства не могут оставлять без внимания одно другое. Этот интерес естественно возрастает с постоянным увеличением слоев народа, принимающих действительное и сознательное участие в государственной жизни своей страны. И, тем не менее, интерес этот далеко не обусловливается одними лишь политическими причинами. Если Англия с каждым годом становится все более демократической, она в то же время теряет и свою островную отчужденность от остального мира. Народ ее все более и более интересуется политической литературой и общественным развитием великих континентальных народов; иностранное искусство завоевывает себе место в Англии; иностранные идеи все быстрее воспринимаются и приспособляются к английской жизни. Англия не занимается уже столь исключительно одной собой, как это было всего за одно поколение до нашего времени. Она ввозит к себе в обширных размерах умственные произведения иностранцев, между тем как прежде она только вывозила свои собственные.

Одно важное условие дало России гораздо большую долю широкого внимания и изучения со стороны англичан, чем это вызывалось бы ее настоящим положением, а именно все растущая симпатия к русскому народу, распространение сознания, что русское правительство и русский народ – явления совершенно различные, и что каково бы ни было отношение англичан к первому из них, они не имеют никакого основания чувствовать к русскому народу что-либо иное, кроме чисто-человеческой симпатии. «Общество Друзей Русской Свободы», основанное доктором Спенсом Уатсоном, представляет чрезвычайно полно и последовательно это недавно пробудившееся великодушное общественное чувство. В течение пяти лет Общество это оказало важные услуги обеим странам, создавая лучшие взаимные чувства и лучшее понимание между двумя народами, и его влияние несомненно еще значительно увеличится впоследствии. Оно подготовляет путь к лучшим взаимным отношениям между двумя нашими странами в будущем, когда русский народ сделается господином своей судьбы.

Мне едва ли нужно говорить, что число людей, ощущающих истинный интерес к русскому народу в Англии и Америке, гораздо больше той восторженной горсти мужчин и женщин, которые посвящают свою энергию на то, чтобы заинтересовать иностранное общественное мнение делом русской свободы. Это с очевидностью доказывается наличностью целой литературы обо всех сторонах русской жизни, которая не могла бы появиться без широкого круга читателей. Литература эта создана обширным спросом и имела своим последствием значительное увеличение познания нашей страны. Но Россия еще слишком отстала от Европы в своей политике и культуре, чтобы изучение ее жизни, истории и учреждений стало необходимою частью общего образования, как это имеет место по отношению к Франции, Германии и Италии. У большинства образованных англичан интерес к России не переходит еще за пределы желания понять некоторые отдельные вопросы, связанные с русской жизнью.

Так, начинается в России преследование евреев, выбрасывающее миллион людей, которые переполняют английский рынок труда. Англичанам, естественно, нужно узнать, что лежит в основе этого средневекового варварства. Преследование штундистов привлекает их внимание к религиозным условиям жизни русского народа. Страшный голод, причиненный сравнительно незначительным неурожаем, ставит перед ними загадку русской экономической жизни. Возникает какое-либо осложнение на Дальнем или Ближнем Востоке, в Японии или Армении, – и оказывается, что русская дипломатия пожинает там, где не сеяла, обирая друзей и врагов с одинаковым беспристрастием. Людям интересно узнать, почему Россия, столь слабая внутри, может быть столь сильной извне. Новое революционное движение возбуждает интерес к так называемым «нигилистам», которые всегда привлекают внимание не только любителей сенсаций, но и серьезных исследователей.

И когда умер последний царь, все эти и еще многие другие вопросы стали предъявляться со всех сторон скорее, чем на них можно ответить. Можно ли надеяться, что новое царствование принесет какую-либо перемену в России? Начнет ли молодой царь вводить либеральные реформы? Возможны ли такие реформы? Созрела ли Россия для политической свободы? Имеет ли царь власть даровать конституцию, если бы он пожелал этого? Таковы, насколько я мог узнать, главные вопросы, на которые требуют ответа англичане.

Книга, которую я представляю благосклонному вниманию английских читателей, представляет собою попытку дать ответ на все те общие и частные вопросы, которые возникают в обществе от времени до времени. Я дал в ней главы об евреях, о нигилизме, о голоде, о сибирской ссылке, иные из которых были напечатаны ранее в различное время и переработаны для настоящей книги, а другие написаны вновь. Но главной моей целью было ответить на один основной вопрос, который стоит еще перед общественным сознанием: как последняя смена правителей может повлиять на судьбы России?

Время, протекшее с тех пор, как мысль о книге впервые возникла у меня, принесло много новых фактов.

Полагают, что настоящее царствование есть точная копия с прошлого. Это нелепость. История не допускает такого повторения. Новое царствование началось иначе; изменилась страна и будет развиваться по-иному. При таком государе, как Николай II, перемены, по-видимому, могут произойти скорее, чем при всяком другом, ибо они могут прийти не только снизу, но и сверху, от жестокого столкновения и соперничества различных партий, которые борются за влияние и власть. При таком правлении самодержавие есть дом, распавшийся на-двое. Читатель знает, чем это должно кончиться.

И вот почему изучение царствования Александра III имеет более чем исторический интерес. Я старался выяснить, какой безобразный скелет скрывался под его консервативно-демократическим блеском, дабы показать, в каком направлении слепая сила реакции пыталась двигать нашу страну.

В заключительной главе я пытался указать на те силы, которые подтачивают здание самодержавия, а также настоящее положение русской оппозиции.

С. Степняк.

Часть I

I. Ручной деспот

В судьбе покойного русского царя есть любопытная аномалия. Выдающиеся, а в особенности находящиеся у власти люди обыкновенно в течение своей жизни бывают не поняты и не верно оцениваются, и только после их смерти о них начинают говорить правду. С Александром III произошло обратное.

Пока он был жив, большинство мыслящих людей понимало его вполне верно, и те из них, которые не принуждены были молчать, говорили о нем правду. Но сейчас же после смерти царя со страниц газет и журналов полился на невинную или скорее совершенно безразличную публику целый поток бессмыслиц на его счет. И это не была обычная дань прощающей терпимости, которая отдается торжественному явлению смерти. Пересматривая газеты за день, следовавший за телеграммой из Ливадии, которая извещала, что в России переменился правитель, мы находим, что задолго до того составленные понятия об Александре III нашли себе выражение в большинстве английских газет, независимо от их политической окраски.

«Он не был великим государственным человеком, писал „Таймс“, и, не напоминая в данном отношении многих самодержцев, он сознавал это. Он не претендовал на оригинальность. Он совсем не обладал подвижностью, блеском и преходящей восторженностью „широкой славянской натуры“. Но если взгляды его были скудны и узки, они были ясны, и он крепко держался за них. Мир был невыразимым благословением, которое было в его власти даровать миллионам его современников… Нам нет нужды опрашивать в настоящий момент, была ли его политика по отношению к его собственным подданным столь же благодетельна, как его иностранная политика».

Сквозь покров того, что может быть названо похоронным эвфемизмом, каждый может ясно увидеть, что хотел выразить автор этой статьи.

Взяв газету противоположной партии, «Дэли Кроникл», мы находим в ней в тот же день заметку, более полно говорящую о внутренней политике Александра III, но почти в тех же словах говорящую об его личности.

Влиятельная радикальная газета не стесняется назвать царствование Александра III тиранией, которую можно сравнить с тиранией Тюдоров и которая, вероятно, приведет к насильственной революции. Лично о нем нельзя ничего сказать более, как то, что он мог бы быть очень почтенным фермером или скотоводом, но был совершенно не на месте на престоле великого государства, и что несчастная случайность его рождения была источником бесконечной муки и для него самого и для русского народа.

Николай II.

Прошло несколько дней, и внезапно «Дэли Кроникл» стал петь хвалу примерному царю Александру III, а другие газеты состязались одна с другой в превознесении величия и мудрости (не говоря уже о добродетели) человека, о котором они были столь жалкого мнения незадолго перед тем.

Почему произошла столь внезапная перемена? Было ли обнаружено нечто такое, что пролило новый свет на покойного царя? Нет. Поток благожелательности был порожден возможностью англо-русского соглашения.

Это настроение прошло так же скоро, как и сомнительная политическая комбинация, которая его породила. Едва ли следует говорить об этом иначе, как о курьезе. Однако, по мере того, как вдет время, царствование Александра III приобретает для нас особый интерес. После того как молодой царь объявил о своем решении следовать по стопам отца, картина нашего недавнего прошлого становится изображением нашего возможного будущего. Поэтому теперь как раз время сказать полную неприкрашенную правду о государе, который в течение тринадцати лет привлекал к себе столь необычное внимание…

Я не чувствую ни малейшего соблазна опорочить Александра III, как человека. Англичане, которые ревниво удерживают своих номинальных правителей от всякого вмешательства в политику, любят предаваться особого рода противному монархическому ханжеству по отношению к России.

Они предполагают, что все в ней зависит от личных качеств царя. Раз они пришли к заключению, что царь не совсем негодяй, их совесть успокаивается; все должно быть так хорошо, как только возможно, и только сумасшедшие и фанатики могут возмущаться.

Мы, русские, имеем на этот счет совсем другое мнение. Вообразите орудие пытки – дыбу, колесо или «Нюрнбергскую красавицу», и вообразите, что кто-нибудь приходит к друзьям к родственникам замученных жертв или к самим жертвам, которые чудом спаслись от пытки, и приглашает их восхищаться прекрасной работой гнусной машины и превосходным качеством дерева и железа, из которых она сделана. Я не думаю, чтобы кто-нибудь из спрошенных был способен действительно восхититься этим несомненно хорошим качеством. То же самое можно сказать о хороших чертах характера человека, который составляет главную опору огромного орудия пытки, называемого русским самодержавием. Я не намерен отрицать эти хорошие черты. Я готов признать их хотя бы для того, чтобы показать, в какой степени они совершенно для нас безразличны.

Я не знаю, разделит ли читатель мою точку зрения. Но, во всяком случае, да послужит она ему ручательством в моей совершенной правдивости.

Я предоставляю Стэду и Ко задачу превознесения личных добродетелей Александра III и буду говорить о нем только как о государе.

Будущий историк нашего времени будет смотреть со смешанным чувством жалости и изумления на фигуру этого не знавшего пощады деспота, который, без всякого личного честолюбия и властолюбия, сделал себя несчастным пленником на всю жизнь, дабы поддержать видимость власти, хотя он и не пользовался и не мог ею пользоваться во всем ее объеме.

Александр III был человек рутины, один из тех, которые должны идти по проторенной дорожке. Он держался за самодержавие с упорством, достойным лучшей участи. Но если бы он унаследовал конституционную корону, он никогда не нарушил бы прав своего парламента. У него не было такого властолюбия, какое было у его деда, Николая I, типичного деспота, и он питал большое уважение к законам, которые сам издал, в чем он отличался от своего отца. Его царствование было самым беззаконным, какое было в России, может быть, со времени авантюристов XV III века, потому что Россия была отдана при нем орде насильничавших, безответственных чиновников. Но это было естественным последствием системы. Сам он не отнимал того, что когда-либо даровал. Он пытался быть на высоте той нелепой фикции самодержавия, которую он выучил наизусть из учебника государственного права и которая тем отличается от деспотизма, что самодержец, будучи абсолютным владыкою всех, сам обязан повиноваться законам, которые он создал, пока не пожелает изменить их.

Я слышал из достоверного источника забавную историю запрещения предполагавшегося представления в придворном театре «Власти тьмы» графа Толстого. В этом случае царь проявил такую же беспомощную покорность самодурству цензуры, как и самый беззащитный из его подданных. Он прочел пьесу Толстого, и она ему очень понравилась. Его дочери, Ксении Александровне, которая является литературным критиком семьи, она понравилась еще более, и она предложила сыграть пьесу частным образом в одной из зал Аничковского Дворца. Пригласили актеров, началась репетиции. Об этом узнал Феоктистов, начальник главного управления по делам печати, которому очень не нравилась пьеса по ее безнравственности и который запретил ее к постановке на сцене. Опасаясь умаления своего престижа, он отправился к графу Дмитрию Толстому, тогдашнему министру внутренних дел, который разделял его взгляд на пьесу. Они переговорили с директором императорских театров, Потехиным, которому непосредственно подчинены актеры, приглашенные играть в придворной постановке «Власть тьмы», и следствием этого было то, что репетиции были остановлены и объявление о спектакле отменено, хотя все дело было начато с ведома и согласия царя. Когда Ксения Александровна заговорила об этом на семейном собрании, на котором присутствовали и некоторые министры, и выразила свое недоумение, царь обернулся к своим министрам и только воскликнул, с добродушным удивлением, которое так не вяжется с понятием о всемогущем деспоте: «Представьте, запретили!»

Дело на том и остановилось; пьеса была поставлена много лет спустя, когда цензура стала относиться к ней мягче.

Один из лучших биографов Александра III, Самсон фон Химмельстиерна, говорит, что в царствование Александра III умственный уровень министров был очень низок, потому что он желал всегда иметь вокруг себя людей умственно низших, чем он сам, ощущая болезненный страх подпасть под чье-либо влияние.

Совершенно верно то, что Александра III коробил малейший намек на то, что кто-то имеет на него влияние, и это чувство в нем все росло. Но тут было скорее следствие недоверия и подозрительности, чем властолюбия. Ведя уединенную жизнь и болезненно сознавая свою ограниченность, он инстинктивно боялся способных людей, которых не знал и которым не мог вполне доверять. Но, как кажется, он не избегал тех немногих умных людей, которые к добру или к злу, успели заслужить его полное доверие.

Покойный граф Дмитрий Толстой был несомненно по-своему умный человек, каким бы он ни был в других отношениях, умен и Победоносцев. Тем не менее Александр III держался за них до конца, исполнял их советы и позволял им иногда делать ему упреки.

В 1882 году произошли «студенческие беспорядки», довольно обычные в России, в Петербургском университете. Известный еврейский богач Поляков, один из железнодорожных царьков и военных поставщиков, печально прославившийся на всю Россию во время русско-турецкой войны 1877 года своими удивительными мошенничествами, решил войти в милость русского общества и графа Лорис-Меликова. Он дал в 1880 году 200.000 руб. для основания студенческого общежития, т.е. на постройку и оборудование дома, в котором студенты могли бы получать квартиру и стол за умеренную плату. Пожертвование это не было вполне и оказалось выгодным помещением капитала, так как оно доставило Полякову казенный заказ в несколько миллионов рублей, который он не получил бы иначе, будучи на столь дурном счету. Как бы то ни было, студенчество совсем не было довольно таким подарком от человека, которого вся Россия считала ответственным за тяжкие преступления против русских солдат во время войны. Но когда новое студенческое общежитие было открыто в 1882 году, университетские власти, не посоветовавшись со студентами, составили Полякову адрес, в котором они благодарили его за его щедрость от имени всего университета. Собрав некоторое число подписей, они послали адрес Полякову, врученный ему небольшой депутацией, которая взяла на себя роль представителей всех студентов.

Это вызвало бурю. Студенты собрались на сходку негодования, чтобы выразить протест против злоупотребления их именем. Власти вмешались, так как сходки студентов воспрещены. Вся сходка, 400 человек, была арестована и половина их, 200 человек, были освобождены только через три недели. Но общественное мнение и значительное число университетских властей были на стороне студентов. Ректор Бекетов сумел заинтересовать весьма влиятельное лицо, бывшего министра финансов Рейтерна, в судьбе молодежи. Рейтерн, председатель совета министров, обещал доложить об этом деле царю и лично ходатайствовать в пользу арестованных студентов. Он сдержал слово. При ближайшем свидании с царем он заговорил о злобе дня, т.е. об университетских беспорядках, и горячо защищал студентов. Он говорил о юношеском великодушии, которое не могло примириться с таким поношением чести студенчества, какое причинила ей подачка такого человека, как Поляков, к тому же еще еврея. «Если бы я был студентом, я сам протестовал бы», – смело закончил он.

Эти слова, а в особенности обращение к его антисемитическим чувствам, произвели сильное впечатление на царя, и он сказал: «Да, я тоже бы протестовал, если бы был студентом».

Дело казалось конченным. Но тут Победоносцев, который также присутствовал при этом, вскочил и начал говорить в высшей степени резко о зловредных последствиях «императорского либерализма», который принес уже величайший вред стране, подточив самые основы закона и порядка. Он намекал на Александра II… Царь не сказал ни слова и имел глупый вид школьника, которого разносит учитель, как один из очевидцев этой сцены рассказывал своему другу. Рейтерн не считал возможным настаивать далее, и «вожаки» беспорядков были наказаны обычным порядком: сорок молодых людей были навсегда исключены из университета и высланы в провинцию, а сорок других были исключены на один год. Царь по настоянию Победоносцева дал аудиенцию Полякову и излил свое раздражение против него, задав ему довольно острый вопрос, сколько миллионов тот нажил благодаря своему великодушию.

Александр III не всегда был снисходителен по отношению к своим министрам. Когда он был рассержен, он бранил их и ругался самым грубым образом. Осенью 1886 года в Петербурге ходили характерные слухи о том, что он дал здоровую затрещину военному министру генералу Ванновскому своим довольно тяжелым императорским кулаком.

Ссора с князем Александром Баттенбергским была тогда в разгаре, и царь приказал вычеркнуть его имя из списков русской армии, как шефа одного из полков гвардии. Это был беспримерный акт тяжкой неделикатности, чтобы не употреблять более сильного выражения. Офицеры исключаются из списков армии, как члены исключаются из клубов, только когда они совершили что-либо положительно бесчестное. Александр III поэтому вполне заслужил отплаты со стороны князя. Этот последний также вычеркнул его имя из списков своей маленькой армии, где Александр III был шефом одного полка. Намеренное оскорбление было таким образом обращено в забавную шутку, и насмешка обратилась, естественно, против нападавшего. Немецкий «Кладдерадач» изобразил это в карикатуре, представлявшей двух Александров в ночных рубашках; царь кричит: «Я раздел вас», а князь кричит в ответ: «Нет, это я раздел вас».

Все это произошло по вине Ванновского; если бы он напомнил своему государю, что тот был шефом болгарского полка до исключения князя Александра из списков, император отказался бы от шефства, усугубив тем выражение своего неудовольствия.

Положение министров Александра III не было почетным, раз они были подвержены подобному обращению. Но люди, которые могут терпеть его, конечно, недостойны лучшего.

Но, с другой стороны, им некому было жаловаться на своего повелителя. Их назначение было простою случайностью. Будучи лишен главного дара правителя (а также и очень многих второстепенных) – а именно дара распознавать людей, Александр III был совершенно в руках придворной интриги и фаворитизма. Но он не руководствовался своими личными симпатиями и антипатиями, как постоянно делали два его предшественника. Так, например, он чувствовал непреодолимое отвращение к Вышнеградскому; он глубоко презирал, как человека, Валя, Петербургского градоначальника, и он искренно ненавидел одного министра, которого я не назову, подозревая его в либеральном направлении. Но он поддерживал всех их, раз они были назначены. В начале своего царствования он пригласил своего бывшего преподавателя, профессора Бунге, на пост министра финансов. Профессор сначала отказался, сказав, что он далек от придворных сфер и не имеет партии, которая бы его поддерживала в водовороте придворных интриг. Царь протянул ему руку и сказал: «Я буду вашей партией». И он шесть лет держал свое слово, отпустив Бунге только в 1887 году, потому что положение финансов настоятельно требовало такого тонкого фокусника, как Вышнеградский.

Он редко сменял министров, большинство которых сохраняло свои посты гораздо дольше, чем в конституционных странах. Он пытался и сам разбираться в государственных вопросах, но не был мелочен и предоставлял своим министрам значительную свободу действий в их областях управления.

В итоге, его характер, вкусы и привычки годились для роли конституционного монарха. Конечно, никто не увидит в нем никакого инстинктивного предрасположения к деспотизму. Он несомненно был предан своей стране. Он убивал себя черной государственной работой.

Тем не менее ни один человек, живущий или покойный, не причинил столько вреда России, как Александр III, ни один не нанес ей столь глубоких зияющих ран, от которых она едва ли поправится в течение многих лет. Он создал режим подозрительности и террора, сделав жизнь всего образованного класса унизительной. Он развратил его, наложив на него унизительное лицемерие, выход из которого был лишь в апатию или циничное эпикурейство. И что делает загадку еще более неразрешимой, это то, что он сделал свое собственное существование более жалким, чем существование самых низших из своих подданных. Его жизнь была постоянным ужасом без передышки, и днем и ночью. Никогда ни на минуту он не мог чувствовать себя безопасным на улицах, или среди своей армии, или в уединении своего дворца.

Смерть витала над ним. Когда он путешествовал, какое-нибудь невинное существо почти каждый раз было убито вследствие неосторожного приближения к линии, когда ожидался царский поезд.

В 1883 г., во время поездки царя в Москву на коронацию, один крестьянин был убит у него на глазах, потому что он плыл на плоту по реке и не мог остановиться, когда императорский поезд проходил по мосту. Другой раз, в Гатчине, гуляя в саду дворца, который был его тюрьмою, царь задал вопрос одному из садовников, который на некотором расстоянии вскапывал цветочную грядку. Садовник бросил лопату на землю и поспешил к царю, но прежде, чем мог приблизиться к нему, был застрелен охранником, который с своего наблюдательного поста на стене не мог слышать голоса царя, но видел только человека, поспешно приближавшегося к нему, и заподозрил покушение.

Более ужасная история рассказывалась о бароне Рейтерне, родственнике министра Рейтерна, который, как уверяли, был застрелен самим царем в припадке подозрительности. Молодой человек курил папиросу, и когда царь неожиданно вошел в дежурную комнату, быстро спрятал ее за спину. Царь, преследуемый страхом и подозрениями, сразу заключил, что тот намеревается бросить в него бомбу, и застрелил его на месте.

Страх не покидал его даже в церкви. Один из моих друзей, случайно видевший его на благодарственном молебне в Казанском соборе в 1888 г., рассказал мне следующее. После окончания службы, толпа студентов, нарочно набранная для этой цели министром народного просвещения Деляновым, двинулась к царю, окружила его кольцом, проявляя всеми способами рабское почтение, причем некоторые пытались целовать руки царя. Но герой этой демонстрации стоял бледный, как смерть, и некоторое время не мог вымолвить ни слова. Очевидно, его первой мыслью было, что его окружила толпа заговорщиков, и что пришла его последняя минута. Потребовалось некоторое время, чтобы он понял свою ошибку. Когда, наконец, он овладел собою, он начал благодарить студентов прерывающимся, дрожащим, совершенно не царственным голосом, сказав, что он этого не забудет. И действительно, Делянов, не менее успешно душивший русскую молодежь, чем граф Дмитрий Толстой, укрепился на своем посту, хотя его отставки ждали со дня на день, и в 1889 г. получил графский титул.