Цена слова

Девять дней? Сорок дней? Годовщина? Ничего, кроме памяти.

Всё! Дальше жить не стоит. Ни опоры, ни прав, ничего. В «беззаботные» шестнадцать лет.

Доктор, поймав меня в попытках повеситься на простыне, реабилитировал раньше срока с больницы. Попытка суицида предстала в его глазах вполне осмысленным действием. Последовательность проста: хочешь умереть – осознаешь ситуацию – мыслишь, следовательно – здоров.

На выписку!

Так я предстал перед судом. Причина оказалась проста – один из парней не дожил до больницы. Отомстив тем вечером за отца, я оказался главным подсудимым. Превышение самообороны! Пять лет! Учитывая все обстоятельства, состояние аффекта и малый возраст – условно.

Судья постановил отдать меня детскому дому до совершеннолетия и лишил на два года квартиры. Той собственности, ради которой всё и начиналось.

Вот и переехали. Вот и выбрались из ямы в… бездну.

Не дали даже фотографий и одежды забрать. За это я ненавидел органы опеки больше, чем суд за нелепый срок слепой Фемиды. Из здания суда компетентные органы переправили меня в чём был (майке, шортах и кроссовках) в новый дом.

Детдом.

Никто и не смекнул, что я могу быть социально опасным.

Судьба словно усмехнулась в спину: «Не хотел жить в деревне спокойно – живи в городе. Только не жалуйся».

Так, выйдя на остановку тёплой летней ночью, я оказался в детском доме.

На дворе давно стоял пылающий август. Только лучи знойного солнца словно проходили сквозь меня или мимо, не попадая по коже. Я не чувствовал их тепла и молил Бога лишь об одном – перестать чувствовать вообще. Или исчезнуть.

Но мир не хотел исчезать? Вот он! Колючий, злой, холодный и… живой.

Хотелось мне того или нет, но в детском доме ещё предстояло жить. Предстояло вырастить новый стержень. Такой, чтобы никогда больше не ломаться.

Я поклялся себе, что выживу, несмотря ни на что.

Часть первая: «Зачин». Глава 4 – Новый дом

Трёхэтажное длинное и совсем старинное здание дореволюционной постройки вмещало несколько сотен детей. От совсем маленьких, переводимых из дома малютки «отказников» до старших подростков в преддверии совершеннолетия.

Тех, кто скоро покинет детдом и пустится в жизнь свободными птицами, большинство. Многие «проблемные». Для того, чтобы это понять, хватило лишь взгляда.

Десятки любопытных глаз провожали меня со всех сторон. Сопровождающая из больницы тётка вместе с полицейским негромко переговаривались, представляли новым людям. Те спрашивали, задавали вопросы, смотря в глаза.

Я не слышал. Мир вокруг – иллюзорен. Выдуманный кошмар, из которого нельзя проснуться. Всё это происходит не со мной.

Молча шагал за ними, как овца на привязи. Стены детдома не радовали. Тоской был наполнен воздух, атмосфера стояла гнетущая. Редкие детские улыбки выглядели неестественно. Всё перед глазами стояло в чёрном цвете.

Длинный коридор привёл нас к кабинету директора. Посчастливилось попасть на планёрку, где вокруг кучи воспитателей бродил пожилой мужичок, и разносил всех словами в пух и прах, поднимая на повестку дня плановые вопросы. Остановило его лишь наше присутствие.

Я стоял как замороженный, опустив взгляд. Лишь периферией зрения отмечал хмурый взгляд директора детского дома и не менее хмурые лица десятка женщин-воспитателей.

«Как же, ещё одного затюканного волчонка с больницы привезли. Наслышаны, наслышаны», – говорили их равнодушные взгляды и каменные лица не сулили ничего хорошего.

А чего я хотел? Для них я убийца. И срок, пусть даже условный, занесён в личное дело, отнюдь не сглаживая дороги жизни. Судьба. Чёртов фатум.

Нахрен всё!

Никому ничего объяснять не собираюсь! Пусть думают, что хотят. Не жалею, что воткнул нож в лёгкое того подонка. Дали бы возможность всё исправить – поступил бы точно так же. Ещё и второго бы проткнул поглубже для верности. Никаких угрызений совести и стяжаний за грехи. Гопники ни над чем подобным не задумывались, истыкав живот и грудь отца, как мешок с песком. И этот ублюдский гоп-стоп сломал бы ещё не одного человека, прежде чем не мой, так другой нож остановил бы бандитов. Все рано или поздно получают по заслугам. Это же очевидно. Почему они все не понимают?!

Директор – Аркадий Петрович, лысый обрюзгший старикан. Любезно поприветствовал людей из органов опек, подписал бумаги о принятии, и как только дверь за тёткой и полицейским захлопнулась, принял свой естественный облик.

Повседневный директор был хмур, зол и постоянно облизывал губы. Едва ли я мог назвать его приятным. Мы с первого момента знакомства возненавидели друг друга. На уровне интуиции – шестого чувства.

Перед его глазами лежала бумажка, где чёрным по белому было написано тезисно: «Осуждён по статье за непредумышленное убийство на условный срок в размере пяти лет». Всё. Другие слова были бессмысленны. Эта бумажка и определила его дальнейшее отношение ко мне, как к криминальному элементу. Здравый в «казённом доме» был неуместен. Убил – убийца. Точка. Никого не волновало, что это была лишь одна сторона граней жизни.

Разглядев меня с ног до головы и лениво зевнув, Аркадий Петрович с ходу определил нового подопечного на постоянную прописку к самым старшим – на третий этаж. В «особую» комнату.

– Уму разуму пойдёшь учиться. Перевоспитываться, – он снова посмотрел на меня, но я молча. Тогда продолжил. – Хотя таких как ты уже не исправить. Заноза на теле общества.

– Ага, – только и ответил я, понятия не имея, что половина из обитателей той комнаты уже привлекалась.

Вот откуда ухмылки на лицах воспитательниц.

Понимание общей картины пришло позже, когда одна из толстых воспиталок повела меня в комнату на знакомство такими словами:

– Ну что, душегуб? Идём прописываться.

«Прописываться»? Что-то студенческое или зоновское, как научил телевизор. В голове звенела пустота. Пустота эта с каждым днём распространялась всё дальше и больше. Возможно, так же ощущают себя роботы, бездушные механизмы, выполняя простейшие команды, ни о чём не задумываясь. Всё по схеме. По заранее занесённой программе. На алгоритмах. Без чувств и эмоций. Я становился этим роботом, который так нужен миру, где не могут выжить живые люди.

Неповоротливая воспитательница провела через половину здания и остановила перед закрытой обшарпанной дверью. Ткнула наманекюренным ногтем, указывая направление и обронила, как обречённому:

– Вот здесь и будешь… жить. Заходи, не стесняйся. – и ушла, посмеиваясь то ли своим мыслям, то ли над моей судьбой. Или всё это мне кажется? И миру просто плевать на меня?

Застыл перед дверью. Возможно, ждал, пока мне принесут пастельное бельё или расскажут, где и что находится в абсолютно незнакомом здании.

Ждал. Но никто не приходил.

Минута слилась в бесконечность. Эта бесконечность во мне колыхнулась и отозвалась, словно рябью по озеру. Маленькие волны набрали силу, поднялись вверх и обрушились на пустое сознание волной цунами. Пора действовать! Это и называется воля к жизни. К чёрту всё это! Не даст жизнь поблажек, пока сам не возьму!

Вспыхнув, как яркое пламя, я врезал ногой по двери. Всё равно ничего хорошего за той стороной меня не ждало и лучше начать первым. Лучшая защита – нападение. Так хоть шанс есть. Раз обещал себе выжить – выживу. В какую бы передрягу не занесло.

Я сильный! Я рыжий! Я всё смогу!

Дверь распахнулась. Вошёл внутрь, взведённый как тугая пружина, готовый к молниеносной драке. Человек, теряя всё, ломается или становится таким сильным, что больше ничто не в состоянии его сломать. Кто выдерживает эту перековку, уже не из теста – из металла.

Кому нечего терять, тому нечего и бояться!

Девять пар холодных глаз одновременно повернулись к источнику звука: семеро пацанов у стола и по кроватям, две молодые девчонки курили на подоконнике в распахнутое настежь окно.

Было жарко, душно и пахло смесью кислого пота и курева. Пары алкоголя свободно витали по большой комнате. На столе стояли две бутылки водки и пластмассовая двухлитровая бутылки пива, пепельница, полная окурков и закуска, состоящая из хлеба с сыром.

Надо же! И здесь на планёрку попал!

– Ты чё, блядь, дикий совсем? – гаркнул белобрысый тип на кровати.

Я повернул к нему голову, глядя исподлобья.

– Хули смотришь, как волчара? Рябой, Копчик, покажите ему, как надо входить в комнату.

Двое сразу подскочили из-за стола, приблизились, угрожая:

– Ты чё баклан, зубов захотел лишиться?

– Я тебя сейчас на части!

Волки.

– Подходите, познакомимся! – с ходу рявкнул я.

Детей так пугайте, ублюдки. Мне, как смертнику, всё равно.

В два прыжка для разбега и колено проломило грудь загорелому – наверное, и есть Копчик. Сокращённо от Копчёный. Хорошо попал, удачно. Но тут сбоку в голову мне прилетел стул. Попал в голову, откидывая к кровати и оставляя без сознания.

Адреналин начал действовать!

Перемотка. Вновь два прыжка.

Вот удар в грудь! И тут же наклоняюсь, подныривая под стул Рябого – парня с лицом в оспинах. Стул пролетел над головой. Я поднырнул и врезал под дых. Прямо в печень. Болевой шок отключит надолго.

Перерыв? Дадут передохнуть, как же.

Остальные пятеро подскочили и в один момент наваливаясь кучей.

– Нахуй пошли! – рявкнул я и подхватил табуретку из ослабевших рук Рябого. Каждый из них сам по себе был говно боец, но в стае – сила. С сильных и начал, как учил отец. Огреть белобрысого с короткой причёской по голове оказалось хорошей идеей. Он как подкошенный рухнул на пол. Остальные остановились, глядя на мой волчий оскал.

– Стоять, долбаёбы, всех завалю!

Четверо замерли от резкого крика. Так пугаются даже хищники, наткнувшись на неожиданный отпор. Один, все же оказался слишком близко. Пришлось схватить его за горло одной рукой и швырнуть на кровать. Наверное, успел подкачаться за время курьерской работы – паренёк запнулся о кровать и с перекатом через голову ударился о соседнюю кровать, взвыл, припечатавшись затылком.

Вновь перехватив стул двумя руками, я двинулся на троих оставшихся, надеясь на новую вспышку и перемотку в случае опасности.

– Познакомились?! – почти зарычал, сходя с ума от адреналина.

Двое из оставшихся на ногах не горели желанием встревать в драку, где уже столько потерь, а третий без поддержки не решался.

– А теперь мордой в пол, пидоры! И отжиматься! Быстро!!! – рявкнул я зверем, замахнувшись стулом.

Трое попадали на пол.

– Я ваш новый физрук! – во всё горло взревел я, опуская стул. Подхватил недопитую пластиковую бутылку с пивом и швырнул на пол, окатывая одного из тройки. Бутылка окатила пивом самого тощего.

Биться оказалось больше не с кем. Вся компания отжалась не больше, чем по десять раз, после чего двое устало свалились на пол. Один замучался отдышкой.

Делая зарядку по утрам перед работой и вечером на сон грядущий, чтобы спать без этих самых снов и без нижних конечностей, я обычно отжимался по сто раз. Это и дало преимущество перед жителями «воспитательной» комнаты. Ничего не делая для здоровья, бухая и закуриваясь, до блевоты, те постепенно превращались в скелетов.

Их спасала только стая. Но у каждой стаи есть вожак. И сейчас старого вожака снёс табуреткой новый.

Я посмотрел на девчонок на подоконнике.

– Ебать ты злой, рыжий, – произнесла одна из них. Чернявая.

Русая кивнула.

– Точно, отморозок.

Сухо ответил:

– Брысь отсюда! Живо!

Моя волчья физиономия после лечения в больнице и всех событий последнего месяца не делала и намёка на снисхождение в спорах.

Чиксы, как говорил Лёха, смылись в мгновение ока.

Подхватив оставшуюся в живых табуретку, я присел у стола, сделал морду отморозка и усиленно жуя сырок, позаимствованный со стола, замогильным голосом сообщил:

– Я два раза не повторяю. Кто не будет слышаться – буду резать. Мне, как мокрушнику всё равно. А вам с дырками в боку лежать не в прикол, верно?

Во мне определённо умер актёр. Пятеро кивнули – тот, что ударился о кровать, и получивший под дых, оклемались и уселись на кровати напротив.

– А раз все хотят жить… – я резко подскочил, вытаращив глаза и заорал, брызгая слюной для пущего эффекта. – …то заткнулись все и слушаем сюда! Подняли белобрысого и Копчика! Быстро!

Трое метнулись поднимать павших. Получившего в грудь подняли, усадили. Очухался сам. А белобрысый ещё долго валялся на кровати, приходя в себя.

Хрустнув костяшками пальцев, я посмотрел в глаза каждому, задержав взгляд на каждом, пока тот не отвёл взгляд сам.

Они боялись. Отчётливо видел страх в глазах. Значит, пока Паха не придёт в себя и снова не скучкуются, пару дней можно отдыхать. Эта ночь будет тихой. То, что нужно. А пока предстояло познакомиться.

Коротко расспросив о каждом, узнал все семь имён или «кликух».

Отключившегося белобрысого звали Пахой. Паха-пахан, бывший старший комнаты. Рябого и Копчика запомнил сразу. Покоцанную и загорелую харю ни с кем не перепутать. Костян был тощим, как голодающий глист. Это его рекордом было отжаться два раза. Лёгкий и длинный, он был способен только за пивом в магазин бегать. Конечно, если гопникам удаётся поиметь денег с малолеток после школы или своровать что-нибудь в магазинах.

Кефир был толстячком с довольно длинной причёской, парень вроде не плохой по первым ощущениям. Жека и Кот ничем не выделялись, были бритыми и сидели тише воды, ниже травы. На них как раз и влияет компания. Если хорошая – парни будут вести себя нормально. Если плохая, под предводительством Пахи, то пиши – пропало.

И здесь мне предстояло жить два года.

Жить или выживать? Главное дотянуть до того момента, когда всех выселят с моментом совершеннолетия, а потом будет легче.

Остаётся только жить сегодняшним днём. Жить и разговаривать по манерам общества, в котором живёшь.

Лучше живой презираемый волк, чем мёртвый благородный олень.

Отец, мать, я выживу! Обещаю!

Не важно, какой я внешне. Внутри я всегда могу оставаться собой.

Часть первая: «Зачин». Глава 5 – Ночная весть

Не спалось. Нервы и расшалившаяся фантазия говорили, что ночью меня придушат подушками или порежут. Впрочем, два складных ножика найти в комнате удалось. Но сколько ещё опасных для жизни вещей припрятано? Мстить будут жестоко.

Нет никого жестче детей… Особенно тех, кто уже считают себя взрослыми.

Перевернулся на другой бок, прислушиваясь к звукам тёплой, шумной улицы. Там разрезали воздух лишь шумы трассы, слонялись полуночные гуляки и ярко светила луна. Почти полнолуние. Яркое, близкое, но такое недоступное молочное око. Хоть волком вой.

Скоро и начну.

Устал как собака – всё равно же родственник волка, потомок. День был долгим, нервным и изматывающим, а сон всё равно не шёл. Вроде и не храпит никто и форточки настежь. Проветрили всю вонь комнаты жарким, но чистым воздухом, да и пацаны дружно взяли тряпки и два часа добропорядочно оттирали каждый уголок.

Хотел их утомить – утомил.

Паше было всё равно, где жить. Под его началом презирали любого, кто пытался даже заправлять кровати. Загадили такой идеей всю комнату, доморощенные идеологи. Не люблю грязь. Если во главе группы свинья, то все прочие «животные» тоже вскоре начинают вести себя по-свински. Значит, не зря в рыло получил. Едва бывший авторитет оклемался, тут же первым примером стал показывать, что чистота – это хорошо. В конце концов, он логично догадывался, что поползать с тряпкой вдоль кровати удобнее, чем обрести сломанные ребра. Зато спали теперь в чистой комнате и не задыхались. Воспиталки просто выпали в осадок, когда Рябой в качестве гонца запросил для всей комнаты чистое бельё. Выдали в течение нескольких минут. Ранее подобного рвения к чистоте спецкомната не проявляла, и буквально силком приходилось загонять в душевые перед проверками.

И вот все спали. Кроме меня.

В коридоре послышался вскрик. Повторился. Жалобный, плачущий.

Прислушался. Через некоторое время крик притих, но вскрики стали почти ритмичными.

Быстро растолкав ближайшую ко мне кровать с Кефиром, я пробурчал сонному соседу на ухо:

– Кефир, что за дела в коридоре?

– А? – сонно буркнул толстячок, не понимая, во сне он ещё или уже наяву.

– Кто там ревёт в коридоре, говорю? – повысил я голос.

– А, ну так это дрек Женьку пялит или Светку… Хотя не… Людкин голос. Точно. Людкин.

– Чёго? – мне показалось, что ослышался или не так понял. – Девчонку насилует?

– Ага, ебёт, – подтвердил Кефир, снова погружаясь в сон.

Невольно вспомнил темноволосую девчушку, курящую на подоконнике, когда зашёл в комнату. Пацаны сказали, что темноволосая и была Женькой. Вторая, русая – Светка. А что ещё за Людка? Если не взяли в компанию в комнату, значит ещё моложе. И как молнией резанула по голове. Они же ещё совсем-совсем молодые! Лет тринадцать-четырнадцать.

– Этот лысый урод насилует малолеток? – закипая, переспросил я, в последней надежде, что понял всё не так.

Это ведь…это ведь… неправильно!

– Ага. Аркаша сегодня лютует, – буркнул толстячок и перевернулся на другой бок. – Слышь, как старается.

– Ты чё несешь?! Он насилует малолеток, а вы спокойно спите?

– А я что сделаю? Он уже всех девчонок перепортил. До младшей группы разве что не добрался. Но, чем старее, тем моложе любит. Скоро доберётся. Пацанов тоже пару раз… Ну, я сам не видел, но ребята слышали, рассказывали.

– Пиздец, а воспиталки что?

– А что воспиталки? – встрепенулся Кефир, повернувшись ко мне. – Своих у них проблем, что ли мало? Никто с работы вылетать не хочет. Молчат в тряпочку, да и всё. Менты нам всё равно не поверят.

Я подскочил с кровати. Надел шорты, кроссовки на босу ногу и направился к двери, на ходу бормоча:

– Помоложе, значит. Что ж, будут ему помоложе…

– Гарик, ты куда? – догнали слова длинноволосого.

– Череп лысый полировать, – бросил я через плечо и вышел в коридор.

Дверь небольшой подсобной комнатки была приоткрыта, горел свет. Старик, опустив штаны, лихо работал тазом, удовлетворяя свою похоть. Он не особо скрывался от персонала.

Людка лежала на скамейке, вскрикивая при каждом движении. По щекам текли слёзы. Сдерживалась, чтобы не разрыдаться во всю мощь. Левая щека горела огнём – пощёчину Аркаша залепил при первой же попытке к сопротивлению.

– Ломаться она будет. Ишь ты… – приговаривал Аркадий.

Я приоткрыл дверь и молча подошёл к шакалу. Так же молча схватил за шею и откинул к стене. Директор, запутавшись в штанах, отлетел от скамейки и грохнулся на пустые вёдра, горшки и швабры. Закричал вместе с поднявшимся грохотом, стараясь натянуть штаны.

– Что, сука, на ночь развлечение нашёл? – обронил я и пнул прямо в пах. – И управы на тебя никакой нет? Подмял всех под себя? Бессонницу лечишь? Пидрила старый!

Людка, прикрывая грудь рукой – прикрывать особо нечего, совсем молодая – поднялась со скамейки. Собирая одежду, не переставала лить слёзы. Проглатывая комья в горле, девчонка закачала головой, зашептала:

– Не надо, рыжий, не надо… Будет только хуже.

Я склонился над директором детского дома, зло шепча:

– Что, запугал детей, выродок? – надавил на пах подошвой. – Всех запугал?!

Он взвыл, понимая, что может быть никогда больше не возникнет желания забирать девчонок одну за одной из ночных комнат.

– Тоже мне нашёл себе гарем. Долбанный шейх! Ебанулся в край что ли?!

– Тебя посадят! – вскричал насильник Аркаша, резко вспоминая, кто он и что из себя представляет. – Ты осужденный! Одна статья есть, вторую пришьют.

Я повернулся к Людке, обронил:

– Бери одежду и дуй в комнату. Большего такого не повторится. Никогда! Ни с тобой, ни с какой-нибудь другой девчонкой. Так им и скажи. И не бойтесь. Вас много – он один.

Девчонка кивнула и выскочила в коридор, всё ещё прикрывая грудь. Перед Аркадием Петровичем не прикрывала – он был для неё всего лишь бездушным негодяем. Его не стеснялась. А меня стыдилась. Значит, не развращена изнутри. Человечности в ней гораздо больше, чем в директоре. Не всю выпила жизнь. Но этот урод сейчас за всё ответит, пусть даже меня снова посадят!

Я склонился над Аркашкой:

– Чего? Посадят? – на миг ослабил натиск. – А что ты им скажешь, маньяк? Скажешь тебя избил воспитанник в процессе изнасилования тобой малолетки? А? – Я вновь усилил натиск. – Или скажешь, что яйца тебе оторвали по чистой случайности? Через забор не смог перелезть без последствий?

– Дурак ты. Это ты насиловал. – он улыбнулся. – Я тебя отгонял!

Острое желание убить, произвести месть здесь и сейчас едва не накрыло с головой.

– Сейчас я тебя пиздеть то разучу! – я вновь усилил натиск. – Без яиц то врать не получится. А где яйца? За дверь зацепил? Или тряс направо и налево и сами отвалились?

Он застонал.

– Люди то тебя не поймут. Ни здесь, ни там, на том свете силы, какие бы они не были, тоже не поймут! – воскликнул я. – Ну что же ты, Аркаша? Скажи мне, как всё было. Расскажи, пока черти тебе в котёл не нассали.

Он мычал, лицо багровело от боли. Все попытки убрать ногу я пресекал ещё большим натиском.

– Всё! Пусти! Забудем всё!

Посмотрел в глаза, прихватив голову в обе руки.

– ТЫ НЕ ТРОГАЕШЬ БОЛЬШЕ ДЕТЕЙ! ПОНЯЛ?!

– Понял.

Мне хотелось пинать, бить, избивать, изливая всю накопленную внутри ярость, боль, обиду на несправедливость своей жизни и жизни тех, кто попал в этот детдом.

Но держался. Один хороший удар и этот урод провалится в ад, но я тоже попаду в ад. Только другой – тюремный. Снисхождений учитывать не будут. Стоит ли менять шило на мыло? Если здесь ещё есть шанс: доживу до совершеннолетия, заберу квартиру и устроюсь на работу, то одним лишним ударом могу перечеркнуть этот вариант красной полосой. Поставлю на себе же крест. Зачем?

Убрал подошву.

– Живи, сука. Я ещё посмотрю, что с тобой сделать… Но детей ты больше трогать не будешь в любом случае. Иначе сам по кругу пойдёшь. Понял?! Пацаны на тебя давно зуб точат. Отыграются по полной. Ты понял меня, ублюдок?!

– Понял, – прокряхтел Аркаша.

Даже не стал угрожать. Странно. Растерялся что ли? Или действительно за яйца опасается? Вряд ли. Староват. Утром придёт в себя и начнёт «пресс».

Пожалею же, обязательно пожалею. Но я не такой, как он. Не запущу зверя в душу глубже положенного. В конце концов, теперь у меня появились кое-какие обязанности. Я должен защищать невинных. Кто ещё спасёт этих девчонок? Миру давно на них плевать.

– В твоём возрасте о женском поле вообще пора забыть. К переходу в другой мир готовься, о душе подумай.

– Иди ты, – отмахнулся Аркаша.

Я вернулся в комнату и рухнул в кровать, погружаясь в сон. Перед тем как уснуть, на грани сознания докатился шёпот Кефира:

– Ну и нажил же ты себе неприятностей, рыжий. Не завидую.

– Заткнись.

Кефир обиженно замолчал, повернулся на другой бок и укрылся простынёй с головой. А у меня сил не осталось даже шорты снимать, только кроссовки скинул.

Если кто задумал покушение в эту ночь – пусть режут. Сил больше нет. Надоело всё.

Устал…

Завтра новый день.

* * *

Утро начал с зарядки на улице. Прихватил с собой всю комнатную компанию. Кто ещё займётся здоровьем гопов, если не я? Бурча, кряхтя и усиленно матерясь, те заправили кровати и стройным шагом направились дышать свежим, бодрящим воздухом.

Я выдержал тяжёлый взгляд каждого, не отвёл глаз, всё-таки вожак. Пусть знают, кто главный. Иначе бунт.

– Вам стоит поправить здоровье, иначе Аркаша и за ваши задницы возьмется. Не западло зарядку делать. Всем понятно?

– Понятно. – буркнул Кефир за всех.