Письмо без адресата

Марина не любила странностей, потому что странности редко бывают без последствий. Она подошла чуть ближе, догоняя его уже в служебной зоне, и спросила так, будто уточняла техническую деталь:

– Вам точно не нужен сопровождающий?

Бэксон обернулся, и на секунду на его лице появилась та самая сценическая вежливость – аккуратная, как подпись.

– Спасибо, – сказал он. – Не нужен.

Марина выдержала паузу, надеясь, что он добавит хотя бы одну лишнюю фразу, которая объяснит, почему он так уверен в одиночестве. Но он не добавил. И Марина поняла: сегодня объяснений будет мало.

Она вернулась к своему посту у прохода, а Бэксон ушёл дальше, туда, где коридор становился уже и тише. За его спиной дверь в кулисную зону закрылась мягко, без хлопка, и этот звук оказался неожиданно громким в общем приглушённом пространстве – словно кто-то поставил точку.

Лев, охранник, встретил его взглядом на повороте. Лев стоял не там, где видно всем, а там, где его присутствие делает порядок возможным. Он держал руки спокойно, но глаза у него работали, как у человека, который всю жизнь замечает не эмоции, а причины эмоций.

– Добрый вечер, – сказал Лев, и его голос был нейтральным.

– Добрый, – ответил Бэксон.

Лев чуть наклонил голову в сторону коридора, обозначая маршрут.

– Гримёрки – туда.

Бэксон кивнул, как будто и без него знал, куда идти.

Лев заметил одну вещь, которая показалась мелкой, но странной: Бэксон не спросил “какая гримёрка”, не уточнил “где именно”, не оглянулся, не попросил “проводите”. Он двигался так, будто уже был здесь, будто этот коридор – знакомый.

Лев не верил в мистику, но верил в опыт. А опыт говорил: когда человек ведёт себя так, будто он не гость, значит, у него есть причина.

В комнате охраны на мониторах сменялись кадры. Один экран показывал зал, где люди ещё обсуждали выступление и смеялись, другой – кулисы, третий – коридор гримёрок. На третьем Бэксон появился как тёмная фигура в ровном свете, прошёл по коридору и исчез за дверью. Сотрудник охраны отметил время. Привычка, как и у Льва: время – это скелет любой истории.

Голдштейн, тем временем, оставался в зале. Он пытался вести себя так, будто вечер наконец вернулся в норму, но “норма” для него уже сместилась. Когда человек видит в одном помещении два мира – мир праздника и мир угрозы, – он перестаёт верить в простоту. И Голдштейн перестал. Он улыбался, говорил, поднимал бокал, но внутри у него шёл тихий пересчёт: где этот человек сейчас, куда он пойдёт, с кем он может столкнуться, что он может сделать. Не потому, что Голдштейн считал Бэксона преступником. Нет. Он считал Бэксона намерением.

Серебренников подошёл к нему, как подходит партнёр в момент, когда неуместно быть драматичным.

– Он ушёл со сцены? – спросил Игнатий негромко.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Один? – уточнил Серебренников, словно речь шла о документе, где важна каждая запятая.

Голдштейн кивнул.

– Да. Один.

Серебренников слегка сжал губы – не от эмоции, а от мысли.

– Это неудобно, – произнёс он. – Один – значит, никто не подтвердит его путь, кроме камер.

Голдштейн посмотрел на него резко.

– Ты уже строишь версии? – спросил он.

Серебренников не обиделся. Он отвечал так же ровно:

– Я всегда строю версии. Мы юристы. Мы живём версиями.

Голдштейн ничего не сказал, но внутри у него что-то отозвалось неприятным эхом: “мы живём версиями”. Он подумал, что Бэксон тоже когда-то жил версиями. А значит, он понимает этот язык не хуже.

Мосенз, возникший рядом, бросил короткий взгляд на зал и на служебные проходы.

– Я попросил охрану держать коридоры, – сказал он. – Без толпы. Чтобы он спокойно прошёл и спокойно ушёл.