Дорога к успеху

– Кристина! – уже совсем близко раздался голос хозяина. – Я тебя уволить, что ли, должен, чтобы ты шевелиться начала?!

Она вздрогнула, суетливо сунула телефон в карман, чувствуя, что лицо предательски разгорелось. Кафе, шум, жирный воздух, грязный снег – всё это снова навалилось на неё как бетонная плита, но теперь под этой плитой билось что-то новое, острое, нетерпеливое.

Фестиваль. В Москве. Настоящий человек по ту сторону экрана, который услышал и не промолчал.

Кристина вернулась в зал, отработала остаток смены в каком-то полубессознательном состоянии – двигалась, говорила, даже улыбалась отдельным клиентам, но внутри всё время держала одной рукой тот невидимый хрупкий огонёк, который только что зажёгся. Из-за этого становилось даже страшно: казалось, если отвлечётся хоть на секунду, кто-нибудь подойдёт, дунет – и пламя погаснет, оставив после себя только запах гари и привычную пустоту.

Илья пару раз бросал на неё внимательные, прищуренные взгляды, как человек, который чувствует, что что-то изменилось, но не может понять, что именно. Подозрительность в его глазах смешивалась с раздражением – он терпеть не мог, когда происходило что-то, в чём он не участвовал. Но спрашивать при всех не стал: только откинулся на стуле, закинул руки за голову, демонстративно зевнул и, будто бы между прочим, сказал:

– Смотри-ка, ожила. А ещё утром ходила, как привидение. Что, чаевые хорошие дали?

Кристина сделала вид, что не слышит. Было легче сделать вид, чем объяснить. Да и кому она могла объяснить то, чего ещё даже сама до конца не поняла?

Домой она добиралась в поздние сумерки, когда снегопад будто уставал и слабел, превращаясь в редкие крупные хлопья, медленно оседающие на тёмный асфальт. Вдалеке светились окна домов, в каждом – чья-то маленькая жизнь, свернувшаяся клубком на диване, у телевизора, у плиты. Её собственная жизнь тоже ждала её где-то впереди – маленькая, тесная, но привычная, как старые тапочки, которые давно пора выбросить, но рука не поднимается.

Мать встретила её, как обычно, ворчанием вперемешку с заботой:

– Опять поздно, всё в этом вашем кабаке. Поешь нормально? Я суп разогрела. И не сиди ночью, завтра опять встанешь никакая.

Кристина кивала, что-то отвечала, машинально, даже не всегда осознавая, что именно. Суп был на вкус таким же, как всегда, но сегодня ей казалось, что она ест не суп, а ватную массу – жевала, но не чувствовала вкуса. Внутри что-то звенело, как струна, натянутая до предела.

Когда она наконец оказалась в своей комнате, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тишина обрушилась так резко, что в ушах зазвенело. Комната была маленькой, заставленной, но очень узнаваемой: кровать, покрытая старым пледом, стол с ноутбуком, которому столько лет, что он уже скорее напоминал музейный экспонат, чем рабочий инструмент, стенка, на которой висели выцветшие афиши каких-то концертов, в которых она участвовала ещё подростком. В углу – гитара, аккуратно поставленная на стойку. Знакомый запах – смесь дешёвого парфюма, стёршихся струн, выветрившейся старины.

Кристина села на кровать, вытащила телефон и только сейчас позволила себе снова открыть переписку.

Сообщения Максима никуда не делись. Были на месте, реальные, живые, как будто от них исходило какое-то слабое, но ощутимое тепло. Она осторожно провела пальцем по экрану, перечитывая и будто бы проверяя: не поменялось ли что-то в словах за это время, не оказалось ли, что она всё придумала.

«У вас есть что-то… настоящее».

Эта фраза пульсировала отдельно, как сердцебиение на экране кардиомонитора. В этом «настоящем» было и признание, и вызов, и опасность. Потому что если в тебе действительно есть что-то настоящее, то продолжать жить вот так, как сейчас, становится особенно невыносимо. Легче быть никем, чем быть чем-то – и знать, что предаёшь это каждый день.

Она набрала первое, самое простое:

«Здравствуйте».

Удалить. Написать: «Спасибо за ваш отклик» – слишком официозно. Стереть. Попробовать: «Откуда вы меня нашли?» – звучит агрессивно. Также стереть. Пальцы бегали по экрану, буквы появлялись и исчезали, как в детской игре «угадай загадку». В какой-то момент ей стало почти смешно: выходит, легче было годами петь перед равнодушной публикой, чем ответить на одно единственное сообщение.

Наконец она остановилась на нейтральном, почти сухом варианте:

«Здравствуйте, Максим.

Спасибо, что написали.

Да, у меня есть свои песни.

Простите, а что за фестиваль?»

Она долго смотрела на эти строчки, собираясь с духом, как перед прыжком в воду. Потом всё-таки нажала «отправить». Сообщение исчезло, а вместе с ним будто бы исчез и кусочек её привычной осторожности.

Телефон она положила рядом на подушку, как живое существо, которое может ответить в любую секунду. Но ответа не было. Минуты тянулись, вытягиваясь в вязкую нить. За стеной мать включает телевизор, ведущий громко спорит с кем-то в студии, кто-то смеётся неестественным, студийным смехом. Кристина встала, подошла к гитаре, вернулась, снова взяла телефон – пусто.

В какой-то момент усталость всё-таки прорвалась через нервное возбуждение. Тело напомнило, что весь день оно работало, носило тяжёлые подносы, стояло на ногах, держало гитару. Веки стали тяжёлыми, мысли – чуть вязкими. Она легла, не раздеваясь до конца, лишь стянув джинсы и накинув поверх себя плед. Телефон оставила в ладони – как ребёнок оставляет себе игрушку, с которой не может расстаться даже во сне.

Глаза закрылись почти сами собой. Но сон не пришёл сразу: сначала были обрывки мыслей – о Максиме, о его студии, которую она не видела, но уже представляла по-своему: полутёмная комната, мягкий свет, проводов больше, чем человеческих рук, и кабинет с большим окном, в которое виден город. Потом – воспоминания о Зое и её улыбке, когда та говорила: «Запомни, Крис, у тебя весна – точка разворота. Если не свернёшь – будешь жалеть потом всю жизнь». Потом – смутный образ Ильи, его тяжёлый взгляд, его рука, крепко сжимающая её запястье.

И где-то между этими мыслями, как будто из совсем другого фильма, всплыло другое – ощущение чьего-то дыхания у своего уха, тёплого, горячего, сбивчивого. Сначала она просто услышала его – странно отчётливо, будто звук шёл не из памяти, а из настоящего: ровное, усиливающееся, с хриплым оттенком в конце вдоха.

Кристина во сне ощутила, как по коже пробежал ток – лёгкий, чуть щекочущий, но от этого только сильнее ощущаемый. Будто кто-то невидимый скользнул пальцами по линии её плеча, медленно, лениво, как человек, который никуда не торопится и точно знает, что его не остановят.

Тёмная комната. Чуть приоткрытое окно, откуда тянет прохладой. Где-то далёкий шум – может быть, машины, может быть, ветер, может быть, музыка из соседнего дома. Она лежит на простыне, горячая от собственного сердца, и чувствует рядом – вес другого тела. Тяжесть не в смысле грубости, а в смысле присутствия: когда ты всем существом понимаешь, что рядом – не пустота.

Он наклоняется к ней, и она не видит лица – только силуэт, вырезанный слабым светом откуда-то сбоку. Линию подбородка, чуть заметную щетину, тень от ресниц. Она чувствует не его черты, а его температуру: ладони, которые скользят по её коже, не торопясь, будто изучают. Запах – не резкий, а смешанный: немного табака, немного дешёвого геля для душа, немного чего-то очень личного, чего нельзя купить и нельзя подделать. Запах мужчины, которого она в этот момент хочет так сильно, что внутри всё сжимается до боли.

Пальцы проходят по её ключицам, задерживаются на шее, где-то внизу вспыхивает тепло, которое разливается вверх, к лицу. Он что-то говорит ей – тихо, прямо в ухо, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Слова расплываются, не складываются в смысл, но тон вытягивает из неё ответный звук – тихий, почти стон. Она чувствует, как его рука ложится ей на талию, притягивая ближе, и мир сужается до двух точек: его дыхание и её собственное сердце, стучащее так громко, что кажется, его слышат все.

Губы касаются её шеи – осторожно, словно спрашивают разрешения, а потом сразу серьёзнее, глубже, требовательнее. Ладонь скользит по спине, вниз, и она, даже во сне, отчётливо понимает, что в этот момент больше не принадлежит ничему – ни этому городу, ни этому дому, ни этим людям, – только этому движению, этому прикосновению, этому тяжёлому воздуху, пропитанному желанием.

Всё остальное – вспышками. Чьи-то пальцы, впившиеся в простыню. Короткий, вырвавшийся сам собой смешок, когда он нечаянно задел её нос своим. Её собственный голос, чуть охрипший от того, что она произносит его имя – то ли шёпотом, то ли громче, чем хотела, и от этого по телу пробегает волна стыда вперемешку с восторгом. Имя – очень чёткое, узнаваемое, но именно в этот момент сон делает резкий поворот: словно кто-то выключает звук, оставляя движение, мимику, свет, но забирая возможность расслышать, кого она зовёт.

Он входит в неё – в этом движении нет грубости, только некоторая неуклюжая нежность, как у человека, который очень хочет, но всё ещё боится причинить боль. Она подаётся навстречу, и мир вспыхивает – не огнём, а белым, ослепительным светом, в котором нет ни её комнаты, ни города, ни закопчённого кафе на трассе, а есть только ощущение, что она, наконец, живая.

И именно в этот момент, когда всё должно было бы дойти до кульминации, когда её тело напрягается в сладком, почти болезненном ожидании, откуда-то издалека пробивается другой звук – навязчивый, назойливый, современный. Тот самый, реальный.

Телефон.

Он вибрирует у неё в ладони, заставляя всё содрогаться. Сон ломается, как хрупкое стекло, разбиваясь на тысячи мелких осколков. Боль оттого, что её выдернули, кажется почти физической. Кристина резко открывает глаза, хватая воздух, как после долгого нырка. Сердце колотится, волосы прилипли ко лбу, плед сбился.

За окном по-прежнему темно. Комната – та же. Она – та же. Только внутри ещё гудит то самое «почти», которое не успело дойти до конца.

Телефон продолжает вибрировать. На экране – новое сообщение.

Максим.

Утро, которое пришло после того странного, слишком живого сна, оказалось до обидного обыкновенным, таким серым и непритязательным, что Кристине на секунду показалось: всю ночную историю – с горячим дыханием у шеи, тяжёлой мужской ладонью, прижимающей её к себе так, будто от этого объятия зависела вообще чья-то жизнь, – ей просто подбросило воспалённое сознание, уставшее до предела от работы, недосыпов и бесконечного напряжения.

Она лежала на своей узкой, скрипучей кровати, уткнувшись лбом в застиранную наволочку, и долго не решалась открыть глаза, потому что пока они были закрыты, ещё можно было цепляться за какие-то обрывки – ощущение чужих плеч, запах кожи, в котором смешивалось что-то до боли знакомое с совершенно новым, неведомым, обещающим; прижатые к стене её ладони, его голос, который вроде бы шептал ей что-то на ухо, а вроде бы и нет, потому что слова распадались, как только она пыталась их восстановить.

Когда она наконец посмотрела на потолок – побелка, пошедшая трещинами, пятно от прошлогоднего протекания крыши, чёрная муха, безнадёжно барахтающаяся в паутине у угла, – чувство нереальности накрыло её ещё сильнее. Сразу стало ясно: здесь, в этой комнате, где пахло затхлостью, порошком и вчерашним ужином соседки, которая всегда жарила всё на одном и том же масле, невозможно было представить себя той женщиной из сна – раскованной, открытой, уверенной в своём праве на нежность.

Сон начал расползаться, как акварель в воде. Осталось только странное, тревожное послевкусие и одно короткое, прерванное чувство: в какой-то момент ей казалось, что она знает этого мужчину. Не просто как случайного гостя её фантазии, а как того, кто уже был рядом – когда-то, в другой жизни, в другой версии событий. Но стоило попытаться разглядеть его лицо, как оно будто бы закрывалось полутенью, за которой угадывался силуэт, очертания подбородка, линия шеи, но не больше.

– Бред, – сказала она вслух, качнув головой, будто так можно было окончательно стряхнуть с себя остатки сна.

Телефон на тумбочке мигал уведомлением – ночной тарифный рекламный спам, пара сообщений в общем чате кафе, где администратор с утра пораньше успел отчитаться о “новом меню” (которое, разумеется, включало всё те же котлеты, только с другим названием). Кристина полистала экран, не найдя ничего стоящего, и, морщась от холодного пола, встала, нащупывая ногами старые тапочки.

Комната встретила её привычным хаосом: стул, на который она накидывала всё – от джинсов до худи; гитара, прислонённая к стене, как немой свидетель всех её ночных попыток не сойти с ума; зеркало, по краю которого были воткнуты старые билеты на редкие концерты в областном центре – единственные “выходы в свет”, которые она себе позволяла.

Зеркало выдало ей отражение уставшей девушки лет двадцати семи, с тёмными кругами под глазами, спутанными волосами и чуть припухшими губами – то ли от сна, то ли от того, что она во сне много плакала или целовалась, она уже не могла понять.

– Ну и красавица, – пробормотала она, собирая волосы в тугой пучок.

Вообще-то у неё были хорошие черты: ясные карие глаза, выразительные, с какой-то взрослой, рано пришедшей серьёзностью; аккуратный нос; мягкая линия скул. Но всё это тонула в общей усталости, от которой уже не спасала никакая косметика – тем более, когда у тебя есть только дешёвый карандаш и тушь, купленные по акции.

Она умывалась холодной водой, пытаясь этим ледяным шоком окончательно вытеснить из головы ночные сцены, которые по странной прихоти сознания вспыхивали вдруг отдельными кадрами: пальцы, скользящие по её спине; знакомый, но не названный вслух голос; ощущение, что всё это одновременно страшно и правильно.

Кристина выдохнула, вытерла лицо полотенцем, завязала волосы повыше и натянула джинсы с вытянутыми коленями, футболку с нерешительно облезшей надписью и толстовку, которую когда-то ей подарила Зоя, утверждая, что “это цвет твоего Марса, ты в нём всегда будешь в ресурсе”.

– В ресурсе, – фыркнула она, вспоминая подругу. – В каком ещё ресурсе, интересно.

Но мысль о Зое, как всегда, немного согрела – странная, полубезумная, с вечной тетрадкой расчётов, с графиками, циклами, ретроградными планетами и “значимыми числами”, Зоя была, может быть, единственным человеком, которому по-настоящему было не всё равно, что с ней происходит.

Кристина глянула на часы и поняла, что, если не выйдет в ближайшие десять минут, опоздает на автобус, который вёз её на трассу, к их славному “кафе в никуда”.

Дорога, по которой она ехала каждый день, была похожа на её жизнь: ровная, однообразная, с редкими, но яркими вспышками – как вдруг вынырнувший из ниоткуда рейсовый автобус или стая птиц, которая поднималась над лесополосой, взмахивая крыльями так согласованно, словно кто-то заранее прописал им маршрут.

За окном мелькали пожухлые поля, редкие домики, бензоколонки. В салоне автобуса пахло мокрой одеждой, резиной и каким-то общим, неизбежным отчаянием раннего утра, когда люди едут не туда, куда хотят, а туда, куда надо.

Две женщины в переднем ряду обсуждали цены на продукты и мужа одной из них, который “всё деньги спускает на свои рыбалки”; подросток на заднем сиденье слушал в наушниках что-то с агрессивным битом, ритм пробивался наружу, как пульс; водитель время от времени постанывал, переключая передачи, и поглядывал на дорогу с видом человека, который уже давно всё видел.

Кристина вжималась в угол, прижимая к себе чехол с гитарой – как ребёнка, которого боишься потерять – и думала о том, что сон, каким бы ярким он ни был, всё равно остаётся просто сном, а настоящая жизнь – это вот это: автобус, кафе, заказ “котлета с пюре”, чаевые, иногда – грубая шутка от нетрезвого клиента, иногда – благодарный взгляд.

Она пыталась настроиться на день, как на ещё один концерт, который нужно отыграть, не ожидая ни оваций, ни даже внятной реакции.

В кафе всё было, как всегда, даже слишком: те же кружки с отбитыми ручками, те же липкие столы, тот же хозяин, уже слегка потный, хотя было ещё раннее утро, та же официантка Алина с привычно закатанными рукавами и фразой “опять наш музыкальный гений явился” вместо приветствия.

– Привет, – Кристина улыбнулась ей краем губ, перекидывая гитару через плечо. – Народу много?

– Да так, – махнула рукой Алина. – Пара фур стоит. Наш дед из вчерашних, кажется, тоже ночевал – тот, что тебя записывал. Вон он, у окна.

Кристина машинально повернула голову и увидела того самого дальнобойщика, который вечером попросил разрешения снять её на телефон. Он сидел за столом у окна, по-домашнему неспешно ел омлет, запивал чаем и смотрел в окно задумчиво, как человек, который знает, что дальше опять будет дорога, а сейчас – редкая передышка.

Сердце у неё чуть-чуть ускорило бег – не от особого значения происходящего, а от странного ощущение, что вчерашний день ещё не закончился, а плавно перетёк в сегодняшний, и всё это почему-то важно.

– Ты ему понравилась, между прочим, – шепнула Алина, подталкивая её плечом. – Сказал, что у него сын музыку любит, там, в Москве живёт. Запишет, мол, пусть послушает, как у нас поют. Видишь, у нас репутация поднимается.

– Ага, – Кристина усмехнулась. – Стану местной достопримечательностью: “у нас на трассе поёт одна, мечтает в Москву”.

Она сказала это нарочито легко, но в словах прозвучала такая неподдельная тоска, что Алина на секунду замолчала, а потом привычно махнула:

– Да ладно тебе. Кто мечтает – тот дойдёт. Или доедет. Вон и твой фанат, кстати, машет.

Дальнобойщик действительно поднял руку, увидев её, и с какой-то трогательной неуклюжестью кивнул, словно извиняясь за то, что вмешался в её жизнь с этой записью.

– Доброе утро, – сказала она, подходя чуть ближе, пока ещё была пауза между заказами.

– Здравствуй, доча, – ответил он, внимательно глядя на неё. – Вчерашнее видео сыну скинул. Не поверишь – переслушивал три раза. Говорит, “живое что-то, пап, не то, что сейчас по радио на конвейере крутят”.

Он говорил просто, без громких слов, но каждое его замечание ложилось в неё, как небольшая, но значимая победа над внутренним убеждением, что она никому не нужна.

– Спасибо, – тихо сказала Кристина. – Это… приятно.

– Он у меня в Москве, возле студии одной крутится, так что разбирается, – добавил мужчина, явно желая подчеркнуть, что его сын – “не какой-нибудь там”. – Я ему сказал: если повезёт, может, когда сам будешь кого раскручивать, вспомнишь девчонку с трассы.

Слово “раскручивать” отозвалось в ней странной смесью недоверия и смутной надежды.

Москва, студия, кто-то там, кто “разбирается” – всё это казалось из другой жизни, к которой она, по всем логическим выкладкам, не имела никакого отношения.

– Ну так, – мужчина чуть смутился собственных пафосных слов и вернулся к омлету. – Ты пой дальше, а мы послушаем. Дорога ещё длинная.

Она кивнула, вернулась на свою маленькую сцену и начала рабочий день, но теперь каждая песня у неё получалась чуть более собранной, словно где-то глубоко внутри неё выровнялся какой-то стержень: если уж кто-то в Москве три раза слушал её голос, значит, он вообще существует – этот мифический слушатель, который не пролистывает её, как фоновый шум.

День тянулся вязко, но всё-таки двигался: суматоха обеда, когда зал наполнялся, как стакан, до краёв; короткие провалы тишины после трёх; редкие пассажиры, которым нужно просто “быстренько перекусить и дальше”; вечерние лица – уставшие, злые или, наоборот, странно расслабленные после дороги.

Кристина пела до тех пор, пока у неё не начинало першить в горле, делала маленькие глотки воды, иногда позволяла себе короткий отдых, присаживаясь на стул у стены, слушая, как Алина спорит с шефом о количестве салфеток на столах или как два водителя в дальнем углу обсуждают пробки под Москвой.

Илья весь день не появлялся, и это было одновременно облегчением и тревогой: когда он был рядом, ей приходилось постоянно быть настороже, угадывать по выражению его лица – в какую сторону качнётся его настроение; когда его не было, она начинала ждать, когда он появится, и от этого тоже было неспокойно.

К вечеру, когда солнце начало опускаться, окрашивая полоску неба над трассой в упрямо-розовый, почти ненастоящий цвет, Кристина поймала себя на том, что вспоминает утренний сон – не саму сцену, не подробности (их она, к счастью, уже почти потеряла), а то ощущение, которое осталось: некого выбора, будто ей предложили шагнуть куда-то, в неизвестность, и она, зажмурившись, шагнула.

В этом было что-то странно созвучное тому, как мужчина в зале рассказывал ей про своего сына “возле студии”, про Москву, которая казалась такой далёкой и одновременно раздражающе настоящей.

Но всё это всё равно оставалось где-то на краю сознания – пока она не вернулась вечером домой, не захлопнула за собой дверь своей маленькой комнаты и не рухнула на кровать, даже не раздевшись, с той усталостью, когда мысли уже не выстраиваются в предложения, а просто ходят кругами.

Телефон неумолимо мигал с тумбочки.

Кристина, нащупав его рукой, разблокировала экран и только тут увидела, что среди привычных уведомлений – про баланс, чат кафе, какую-то рассылку от магазина, где она когда-то брала в кредит телефон, – висит ещё одно, непривычное: значок мессенджера и надпись “Запрос на переписку”.

От незнакомого имени.

Она не сразу поняла, откуда оно могло взяться, и только когда открыла окно диалога и увидела сверху миниатюрную обложку видео – своё лицо, освещённое жёлтым светом ламп в кафе, гитара, микрофон, – сердце сделало странный, неестественный рывок.

Незнакомец написал:

“Здравствуйте. Если это вы на видео – у вас очень сильный голос. Я скидывал запись своему знакомому из Москвы, он саунд-продюсер. Он хочет вам написать. Вы не против?”

Она поднесла телефон ближе к лицу, как будто от этого буквы стали бы менее нереальными, и долго лежала так, слушая, как в тишине комнаты слишком громко бьётся её собственное сердце.

Глава 8. Рюкзак, автобус, точка невозврата

Проснулась Кристина от странного ощущения – будто кто-то тихо, почти неуловимо потянул за невидимую ниточку внутри, перевернул её на другую сторону жизни, но при этом ничего вокруг не изменил: тот же потолок с желтоватыми пятнами, тот же облупившийся карниз, те же выцветшие обои с рисунком, который когда-то казался «весёленьким», а теперь напоминал старое постельное бельё, пережившее слишком много стирок.

За маленьким, давно не мытым окном тускло серело утро. Небо было ровным, будто не желало выдавать ни солнца, ни дождя – таким, каким бывают утра в городах, где люди давно перестали ждать от