Мама, хорошо, что у тебя рак. Когда рак становится не приговором, а началом настоящей жизни

Действительно, как? Когда всё на месте и исправно функционирует, относишься к этому как к солнцу в небе – вроде, так и должно быть. А теперь элементарное «вымыть руки» превращается в корявую задачу.

– А вот ты ей в этом и поможешь! Как ты на это смотришь? – ласково глажу дочь по спинке. Она поднимает на меня непонимающий взгляд, брови возмущаются, от чего над правой появляется многозначительная ямочка.

– А ты что, помогать не будешь?

Итак, теперь надо как-то облечь горькую новость в красивую обёртку и скормить её трепетной детской душе. От слов, что через два дня мама улетит на некоторое время, из-под длинных ресниц начинают градом литься слёзы.

– Милая, маму надо отпустить.

Она мотает головой, забирается на колени и крепко стискивает ручками мою шею. Я прокашливаюсь, пытаясь освободить путь для воздуха.

– Я ненадолго. Вот смотри: мама немного приболела, но ей очень повезло, потому что есть шанс вовремя подлечиться, а для этого надо сейчас уехать. Если мы с тобой этот шанс упустим, потом будем горевать ещё сильнее.

Она утыкается лбом в шею, шмыгает носом.

– А ты вернёшься?

– Конечно, вернусь, куда ж я денусь? Как я без своей кошечки буду? – крепко прижимаю к себе подрагивающие от всхлипываний плечики. Стараюсь бесшумно глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть, чтобы притормозить дрожь в голосе. Только бы не увидела моё лицо, от волнения оно покрылось пятнами.

Я никогда не умела справляться со своими эмоциями. Смысл воспринимать всё ровно, без всплесков? Жизнь превращается в какую-то сплошную пастельную картину без единого мазка: глубокого синего, наполненного жизнью зелёного, всплеска алых капель, растекающихся причудливыми дорожками, феерии ярко-жёлтого с многочисленными оттенками, возвещающими о приливе внезапной радости в душе. Мир многогранен и удивителен, и ходить по нему с постным лицом, которое называют невозмутимым, мне претило. Я жила, как рисовала картину, в которой должно быть всё красиво и идеально, с тонким чувством цвета, сочетанием несочетаемого.

Такой взгляд мне привил мой учитель по рисованию. Он был уверен, что обнаружил в нескончаемом потоке детишек, сменяющихся класс за классом в нашей совершенно обыкновенной школе, самородок – тихую девочку, умеющую за короткие 45 минут урока рисования занести на лист бумаги целый мир, а не просто цветочек в горшочке.

Мне нравилось рисовать. По словам мамы, это были гены – трое из моих родных дядек были профессиональными художниками. Причём один из них прославился несказанно: ему поручили написать портрет Сталина в послевоенные годы и по результату не расстреляли. Это определённо говорило о таланте.

Моё физическое существо эти гены в себя поглотило, переработало и вывело на новый уровень – я чувствовала цвета. Они были везде, не только на холсте, пока ещё девственно белом, а вокруг: в словах, произносимых людьми, в ветре, в запахах. Даже вкус еды напоминал палитру. Если закрыть глаза, можно разложить на цвета любое блюдо.

Например, если приготовить пасту под сливочным соусом с грибами, мускатным орехом, базиликом и чуточкой итальянских специй, сбрызнуть оливковым маслом, усыпать тёртым пармезаном, мгновенно обнимающим горячее блюдо, закрыть глаза и положить кусочек в рот, то нарисуется потрясающая картина: лимонного цвета полуденное солнце, голубое небо, густеющее ближе к горизонту, пара пухлых белых перин – это облака плывут. Волнообразные холмы с мягкими зелёными переливами, причудливой формы пятно рощи. Там точно есть грибы, чувствуешь тонкий аромат и великолепный вкус.

Пал Саныч предложил походить на его персональную продлёнку. У него была мастерская при школе, небольшое пристроенное помещение с отдельным входом, которое директор школы благосклонно отдала во владение учителя рисования. За это он подрабатывал завхозом, по пути ремонтируя всё, что ломалось шаловливыми детскими руками.

В мастерской царил художественный хаос: кругом стояли стеллажи с тюбиками красок, многочисленные баночки, бутылки с олифой, грунтовкой и уайт-спиритом. Запасы разнокалиберных кисточек потрясали воображение: если собрать с них всю щетину, можно покрыть шерстью пару-тройку пони или роту белок.

Всюду были разложены рамки для будущих картин, немые белые холсты, наброски в карандаше, акварели и в масле. Он был непризнанным художником, спрятавшим свою жизнь, свой талант за дверями тесной школьной мастерской. Знающие люди заказывали ему огромные картины. Он писал по вечерам до глубокой ночи, и это были шедевры не хуже работ самого Брюллова.

Таинственный мир оживающих полотен, наполненный запахом растворителей, белил и свежезаваренного крепкого чая, тянул меня как магнитом. Это было волшебство.

Он ставил заготовку прогрунтованного холста на мольберт, брал в руки заточенный до состояния иголки карандаш и лёгкими движениями рассыпал штрихи. Сначала они были бесформенными, напоминали затейливые лабиринты хитрой загадки. Но погодите, ещё немного, и вдруг эта нестройная шеренга обретала очертания будущей картины: берег речки, остроносые камыши кучкуются, чуть поодаль раскинула свои нити плакучая ива. Ночное небо наполняется блеском луны, свет льётся вниз, растекается по водной глади густыми искрами. Отражение берега чуть волнуется: наверное, у поверхности метнулась одинокая неспящая рыбка.

Я смотрела как заворожённая. Он улыбался, протягивал мне карандаш и кивал: иди, попробуй, у тебя всё получится.

Почти каждый вечер я пропадала в мастерской, растворяясь в своей собственной неповторимой Нарнии. Я выкладывала на холсте свои эмоции. Пал Саныч незаметно наблюдал за мной краем глаза, иногда поправляя мой мазок или оттеняя кисточку чуть другим цветом, который из-за неопытности я ещё не видела в окружающем мире.

– Небо не может быть просто синим или чисто голубым. Там много оттенков. Возьми немного розового, уложи его лёгкими мазками. А вот тут, под облаками, можно даже изумруда добавить. Оно заиграет, задышит. Почувствуй его.

Я закрывала глаза и застывала. В воображении картина начинала проявляться сама, нужно было только кистью успевать за полётом мысли.

Через год Пал Саныч организовал выставку в центральном Доме культуры. Там были работы всех его выдающихся учеников. И мои. Пара картин в масле, с десяток в акварели и целый стенд в карандаше.

Я ходила с мамой по залам и волновалась как на экзамене. Сейчас она дойдёт до моей секции и очень сильно удивится.

В центре стенда висел её портрет.

Она была очень красивой. Для меня это было нечто совершенное, ангел с крыльями за спиной, который улетал в пять утра на первую работу, оставляя меня досматривать сладкие сны, в обед прилетал выпить пустой чай с коркой засохшего хлеба и исчезал на второй работе. Я видела её только ночью либо вечером на заводе, куда мама меня иногда брала. Забившись в укромный угол тёмного бесконечного цеха среди грохочущих механизмов, я наблюдала за её тонкой фигуркой.

Она была лучшей в этом цеху. Огромный станок, которым она управляла, прорубал четыре круглых отверстия в заготовке металлического ножа для комбайнов со звуком хлопнувшейся об асфальт бетонной плиты.

Этот звук превращался в равномерную методичную музыку. Взять заготовку, вставить в ложе, нажать педаль, бам-м, забрать продырявленную деталь и бросить в контейнер с готовой работой. Раз, два, три, бам-м, раз, два. Раз, два, три, бам-м, раз, два. Иногда мне казалось, она делала это с закрытыми глазами: движения были выверены до миллисекунды, до миллиметра. Права на ошибку не было: не уберёшь вовремя руку – гидравлический пресс оттяпает кисть. С шести вечера до часу ночи, каждый день, каждый месяц, годы. О чём она думала в это время?

Я любовалась её образом, напряжённым выражением лица, её ловкими отточенными движениями. Я любила приходить на завод. Это был странный для моего восприятия мир, как аттракцион с живыми гигантами, где всё пыхтело, грохотало, лязгало, жило своей металлической жизнью, и только маленькая фигурка хрупкой женщины дирижировала этим оркестром.

Когда смена заканчивалась, она тщательно убирала рабочее место, до блеска начищая железное тело станка. Взамен он, не совсем бездушный робот, благодарно штамповал тысячи деталей и старался не ломаться.

Дома мама устало мыла руки, тщательно оттирая едким хозяйственным мылом пятна машинной смазки, проступавшие на пальцах чёткими папиллярными узорами. Переодевалась и садилась ужинать. Задумчиво ела варёную картошку с серой солью, луком и крупными ломтями хлеба, которые отрезать от булки ровно уже не было сил.

Я расправляла постель, пристраивалась на краешек и ждала, когда она умоется, причешет свои длинные пепельно-русые волосы и ляжет спать.

Иногда это происходило не сразу. В особенно тёмные, безлунные ночи мы облачались в неприметные одежды, надевали мягкие бесшумные чуни[3] и отправлялись в странное путешествие. Когда весь город спал, и только редкие бродячие псы шатались по тревожным закоулкам, мы брали тележку с предательски поскрипывающим колесом и шли воровать шпалы.

Дорога пролегала под мостом, через железнодорожную насыпь и пути. До переезда был приличный крюк, поэтому с пустой телегой мы просто перебирались через рельсы, стараясь не громыхать на всю округу. Дальше начиналась территория завода. Мама ориентировалась там с закрытыми глазами, двигаясь как ниндзя: просачивалась сквозь невидимую щель в высоченном заборе, кралась по едва уловимым примятым тропинкам. Я следовала безмолвной тенью.

В дальнем углу открытых складов лежали стопками деревянные поддоны и использованные железнодорожные шпалы. Пару поддонов мама плотно укладывала на телегу, они потом шли на дрова зимой. Две, максимум три длинные шпалы затаскивались поверх – немыслимое для женщины количество, грубо отнимающее остатки дрожащих сил. Неподъёмные балки, пропитанные вонючим смолянистым составом, выскальзывали из натруженных рук. Мама в сердцах что-то шептала, скорее всего, ругалась, возможно, даже матом, но мой непоколебимый образ ангела с белыми крыльями просто смахивал звуки некрасивых слов в ночь.

Я была в роли часового. Помощи от меня, конечно, было мало. От страха фантазия рисовала невероятных чудищ, притаившихся за каждым кустом. Свет фонарей, пробивавшийся сквозь деревья, превращался в огромные глаза хищного паука, перебирающего своими мохнатыми лапами. Он шумно дышал и неминуемо двигался на нас. Я держалась за тележку трясущимися руками, стараясь не скулить. Маме тяжело. Мне – отчаянно страшно, но это хотя бы не тяжело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Запись звуков китайского языка (прим. авт.).

2

Вымышленная планета из фильма «Кин-дза-дза» (прим. авт.).

3

Войлочная обувь (прим. авт.).