Обсессия

Старик снова что-то выкрикивает, его лицо багровеет от негодования, он даже делает попытку подойти ближе, но я лишь слегка шевелю пальцами, скованными сталью, и он замирает. Моя власть в этом блоке — не в силе мышц, а в том, что я владею каждым вдохом тех, кто охраняет этот периметр.

— Вы молчите, Катерина. Это плохой знак. Я начинаю думать, что вы проделали этот долгий путь через ледники напрасно. Зачем тратить драгоценное время на изучение моего разума, если вы боитесь даже ответить на простейший вопрос? Мне будет крайне жаль, если наша встреча закончится, так и не начавшись, из-за вашего онемения.

Я снова чуть наклоняюсь вперед, фиксируя ее взгляд.

— Повторю еще раз. Вам не холодно? Здесь, в Спектре, арктический ветер умеет находить щели даже в самой надежной броне.

Она замирает, ее грудь тяжело вздымается под тонкой блузкой. Она понимает, что профессор больше не является ее защитой. Здесь, за этим стеклом, мы остались одни, сколько бы людей ни стояло за решеткой.

— Немного... — наконец выдавливает она. Ее голос — тонкая нить, готовая оборваться. — Немного холодно.

Я медленно, почти торжественно склоняю голову вбок. Это движение — сигнал. Простой жест, который запускает невидимые механизмы этой тюрьмы, купленной мной с потрохами. Спустя секунду тихий гул вентиляции меняет тональность. Система отопления, подвластная моему негласному приказу, начинает нагнетать в камеру плотный, тяжелый жар.

Температура ползет вверх стремительно. Я вижу, как Катерина вздрагивает, когда первый поток горячего, сухого воздуха касается ее лица. Кожа на ее скулах розовеет, а на лбу выступает едва заметная испарина. Ей становится жарко — той самой липкой, интимной жарой, которая заставляет одежду неприятно липнуть к телу, напоминая о его слабости. Она чувствует, как воздух вокруг нас густеет, превращаясь в невидимый кокон, из которого нет выхода. Я контролирую все: от ее страха до температуры в ее легких.

Я киваю на пустой стул напротив себя. Тяжелая стальная конструкция приварена к полу, но она приглашает ее в мое личное пространство, в зону моего дыхания.

— Садитесь, Катерина. Ваше место здесь. Отбросьте свои записи и забудьте про тиканье часов. Нам предстоит долгое погружение.

Я кладу свои руки, закованные в кандалы, на стол прямо перед ней. Сталь звонко ударяется о поверхность, подчеркивая финал вступления.

— Давайте начнем ваше интервью. Посмотрим, насколько глубоко вы готовы зайти в эту бездну, прежде чем она начнет переваривать вас.

Глава 3. Катерина

Ноги кажутся ватными, когда я делаю эти несколько шагов к приваренному к полу стулу. Каждый звук в камере Демитрийа — лязг его кандалов, гул внезапно ожившей вентиляции — бьет по моим натянутым нервам. Я сажусь, чувствуя, как липкий, искусственно нагнетаемый жар начинает душить меня. Мои пальцы дрожат, когда я раскрываю кожаную папку; белизна листов слепит, а напечатанные вопросы профессора выглядят теперь как детские каракули, не имеющие никакого веса перед лицом этого человека.

Демитрий не смотрит в мои записи. Он не смотрит на профессора, который застыл за моей спиной нелепым памятником самому себе. Его взгляд прикован к моему лицу, а если точнее — к моим губам. Я чувствую это физически, словно он касается их сухой, горячей кожей своих пальцев, а не просто глазами.

— Расскажите мне о себе, Катерина, — произносит он, и его голос в этой раскаленной тишине звучит почти интимно. — Каково это — просыпаться с верой в то, что мир можно спасти? О чем вы думаете первым делом, когда открываете глаза в своей чистой, уютной квартире?

Я сглатываю, пытаясь вернуть себе профессиональный тон. Я здесь не для светской беседы. Я — ученый. Я должна контролировать ситуацию.

— Мы здесь, чтобы обсудить ваше состояние, Демитрий, — мой голос предательски срывается, становясь тонким и беззащитным. — Мой первый вопрос касается вашего детства. Испытывали ли вы эмпатию к окружающим в возрасте до двенадцати лет?

Он не отвечает. Вместо этого он чуть подается вперед, и цепь между его запястьями со звоном проезжает по столешнице. Этот звук заставляет меня вжаться в спинку стула.

— Это нечестно, — вкрадчиво шепчет он, и в его темных глазах вспыхивает опасный, насмешливый огонек. — Посмотрите на эту папку, Катерина. Там собрана вся моя жизнь. Вы знаете, чем я завтракал в день своего ареста, вы знаете названия лекарств, которые мне кололи в карцере, вы знаете даже то, как кричали мои враги. Вы знаете обо мне все. А я о вас — ничего. В психологии это называется нарушением терапевтического альянса, не так ли?

— Я не... я не должна делиться личной информацией, — шепчу я, чувствуя, как пот начинает течь между лопатками. Жар в камере становится невыносимым, воздух кажется густым, как патока.

— Всего один факт, — он склоняет голову, и его взгляд становится гипнотическим. — Иначе я просто замолчу. И ваша сенсационная диссертация превратится в стопку макулатуры. Скажите мне... вы ведь пьете кофе по утрам? Черный, без сахара, чтобы заглушить привкус разочарования от реальности?

Страх заставляет мои внутренности сжаться. Я отвечаю прежде, чем успеваю подумать, просто чтобы прекратить это давление.

— С молоком. Я пью кофе с молоком и корицей.

Демитрий хмыкает, и этот звук кажется мне пугающе довольным. Он получил то, что хотел — первую крупицу моей личности, первую трещину в моей обороне. Я судорожно вцепляюсь в лист с вопросами, пытаясь вернуться к плану.

— Хорошо. Теперь мой вопрос. Считаете ли вы свои действия в отношении холдинга «Атлант» проявлением социопатии или это была осознанная стратегия?

Он издает короткий, сухой смешок, который больше похож на кашель хищника. Он даже не смотрит на профессора, который пытается что-то возмущенно пробормотать сзади. Демитрий смотрит только на меня, и в этом взгляде столько циничного превосходства, что мне хочется закрыться руками.

— Какая чушь, — отрезает он, и в его голосе больше нет вкрадчивости, только холодная сталь. — Вы серьезно планируете тратить мое время на эту кабинетную пыль? «Социопатия», «стратегия»... Это слова этого старика, Катерина. Глупые, пустые термины, за которыми он прячет свой страх перед тем, чего не может понять. Зачем вы задаете мне его вопросы, когда у вас в голове сейчас роятся сотни своих?

Он делает паузу, и я вижу, как его ноздри трепещут, словно он улавливает мой запах — запах страха и невольного, постыдного интереса.

— Я вижу их в ваших глазах, — продолжает он, понижая голос до вибрации. — Вы хотите спросить совсем о другом. Вы хотите знать, каково это — обладать абсолютной властью над чужой жизнью. Вы хотите знать, почему я до сих пор не сломался в этом бетонном гробу. Вы хотите знать, что я сделаю с вами, когда эти решетки исчезнут.

Я замираю, боясь даже моргнуть. Он препарирует меня без скальпеля, просто словами, снимая слой за слоем мою напускную уверенность.

— Выбросьте эти бумажки, Катерина. Они вам не помогут. Перестаньте быть его тенью. Станьте собой. Ну же... удивите меня.

Он замолкает, ожидая моего хода, и я понимаю, что сейчас решится все. Либо я подчинюсь его правилам игры, либо этот сеанс станет последним в моей карьере.

Я чувствую, как под тяжелым, плавящим взглядом Демитрия моя уверенность рассыпается в прах, превращаясь в серый пепел. Его вызов — «удивите меня» — звучит как приговор моей профессиональной маске. Я облизываю пересохшие губы, и его зрачки тут же фиксируют это мимолетное движение, отчего по моему телу проходит болезненный электрический разряд. Мне нужно спросить. Нужно зацепиться хоть за что-то, что не касается моего утреннего чая или цвета моего белья.

— Хорошо, — мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой раскаленной тишине. — Оставим методичку. Вы сказали, что я хочу знать, каково это — переступить черту. Скажите тогда... о чем вы думали в тот момент, когда впервые осознали, что чужая жизнь полностью принадлежит вам? Не как бизнесмену, а как... человеку, держащему палец на курке или нож у горла? Какое это чувство на вкус?

Я жду, что он рассмеется или снова начнет насмехаться над моей наивностью, но Демитрийзамирает. В его глазах вспыхивает темный, порочный интерес. Он медленно облизывает губы, не сводя с меня глаз, и я чувствую, как мои щеки горят уже не от стыда, а от какого-то лихорадочного, грязного возбуждения, которое я боюсь признать даже самой себе.

— Неплохо, Катерина. Совсем неплохо для отличницы, — он чуть склоняет голову, и в динамиках слышен его тяжелый, ровный вдох. — Профессор, вы слышали? Девочка хочет крови. Она хочет заглянуть в мясную лавку, а не в аптеку. Скажите этому старику, чтобы он приготовил свое перо. Пусть записывает каждое слово, если ему так важны ответы для его никчемной диссертации. Потому что я буду говорить только один раз. И только для вас.

Мигель Доренов судорожно кивает, его пальцы дрожат, когда он перехватывает ручку. Он выглядит жалким на фоне этого закованного в кандалы хищника. Демитрийже подается вперед настолько, насколько позволяют цепи. Металл со скрежетом ползет по столу.

— Вкус? — он произносит это слово почти шепотом, и я чувствую, как воздух в камере становится еще горячее, еще гуще. — В первый раз это пахнет озоном и жженой медью. Когда ты понимаешь, что человек перед тобой — это просто сложная биологическая машина, которую ты можешь остановить одним коротким движением... это лучше любого оргазма, Катерина.

Я слушаю его, как завороженная. Его голос проникает мне под кожу, вибрирует в позвоночнике. Мне невыносимо жарко. Я чувствую, как капля пота, зародившись на шее, медленно и мучительно долго скатывается вниз, проскальзывает под воротник расстегнутой на одну пуговицу рубашки и ползет прямо по ложбинке между грудей. Это ощущается так отчетливо, так остро, что я едва не вскрикиваю. И Демитрий видит это. Его взгляд опускается к моему вырезу, он прослеживает путь этой капли с такой жадностью, будто он сам касается моей кожи своим языком.

— Я помню тепло его крови на своих пальцах, — продолжает он, и его голос становится еще тише, еще интимнее. — Оно было почти таким же нежным, как ваша кожа. Я смотрел, как жизнь уходит из его глаз, превращая их в пустые стекляшки, и чувствовал, как внутри меня рождается Бог. Ты стоишь над кем-то, кто еще секунду назад имел планы, мечты и страхи, а теперь он — просто остывающий кусок мяса, потому что ТЫ так решил. Это абсолютная чистота, Катерина. Никакой лжи, никаких социальных масок. Только ты и твоя власть над чужим небытием.

Мне страшно. Мне так страшно, что у меня темнеет в глазах, но я не могу отвернуться. Я чувствую себя птицей, которая смотрит в пасть кобре. Моя рубашка уже слегка намокла, ткань липнет к телу, обрисовывая контуры белья, и я вижу, как темнеют глаза Демитрия, когда он замечает мою физиологическую реакцию. Он наслаждается моим ужасом, он пьет его, как дорогое вино.

— Вы дрожите, — констатирует он, и в его голосе звучит неприкрытая угроза и обещание. — Вам жарко, ваша кровь бежит быстрее, сердце колотится о ребра, как пойманная птица. Вы боитесь меня, но ваша плоть... она откликается на мою тьму. Вы ведь уже чувствуете, как эта капля пота оскверняет вашу чистоту?

Я молчу, не в силах шевельнуть даже пальцем. Я — студентка-психолог, я должна анализировать его бред, но вместо этого я просто тону в этом порочном мареве, чувствуя, как стены камеры сжимаются вокруг нас, оставляя место только для его голоса и моего падения.

Голос профессора врывается в раскаленное пространство камеры, как скрежет ржавой пилы по стеклу. Он подается вперед, едва не задевая плечом решетку, и его лицо искажено лихорадочным научным азартом.

— Уточните, Градов! — выкрикивает Мигель, его ручка бешено танцует по бумаге. — Это чувство «божественности», о котором вы говорите — сопровождалось ли оно тактильными галлюцинациями или только приливом дофамина? Катерина, фиксируйте зрачковый рефлекс! Вы видите, как расширяются его зрачки при упоминании акта насилия?

Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Мне невыносимо стыдно. Стыдно за профессора, который видит в этой кровавой исповеди лишь сухие данные, и смертельно стыдно за себя. Мое тело предает меня. Влажная ткань рубашки неприятно холодит кожу там, где прочертила свой путь капля пота, но мои соски предательски твердеют под взглядом этого зверя, а внизу живота нарастает тяжелая, пульсирующая пустота. Я пытаюсь судорожно выстроить в голове ментальный барьер, оправдываясь терминами из учебников. Это просто физиология, твержу я себе. Это реакция симпатической нервной системы на запредельный стресс. Это «адреналиновая петля», описанная Спилбергом. Мой мозг просто пытается выжить, выбрасывая гормоны, чтобы я не сошла с ума от ужаса. Психология. Это просто психология.

Но Демитрий даже не поворачивает головы к профессору. Для него Мигель Доренов— пустое место, назойливое насекомое, которое он позволяет терпеть лишь до тех пор, пока оно не мешает его охоте. Демитрий смотрит на меня, и в его глазах читается такая глубокая, порочная насмешка над моими попытками оправдаться, что мне хочется закрыть лицо руками.

— Как вы это терпите, Катерина? — его голос звучит вкрадчиво, почти сочувственно, но за этим сочувствием скрывается оскал волка. — Я смотрю на вас и не понимаю... Как вы решились провести лучшие годы своей жизни рядом с этим животным?

Я замираю, пораженная его словами. Профессор за моей спиной захлебывается возмущением, но Демитрий продолжает, не меняя тональности:

— Посмотрите на него. Я говорю о вас грязные, отвратительные вещи. Я раздеваю вас словами прямо на его глазах, я описываю убийства, которые должны выворачивать вашу душу наизнанку, а ему все равно. Ему плевать на ваш комфорт, на вашу честь, на то, что вы сейчас сгораете от унижения в этой душной клетке. Он видит в вас лишь инструмент. Функцию. Красивую обложку для своего никчемного труда.

Он делает паузу, и звук его кандалов, когда он чуть разводит руки, кажется мне звоном цепей, которыми он медленно опутывает мою волю.

— Будь вы моей студенткой... — его голос становится ниже на октаву, превращаясь в вибрирующий рокот, который я чувствую где-то в глубине костей. — Или моей женщиной... я бы никогда не допустил подобного. Ни один мужчина не смел бы дышать в вашу сторону без моего разрешения. Я бы вырвал язык любому, кто посмел бы осквернить ваш слух подобными подробностями. Но этот старик позволяет мне все. Он продает вашу невинность за строчку в журнале.

— Хватит... — шепчу я, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Это слишком. Слишком честно и больно.

Демитрий наклоняется еще ближе. Теперь нас разделяет лишь решетка и считанные сантиметры воздуха, пропитанного жаром и его властью. Его взгляд пригвождает меня к стулу, лишая возможности пошевелиться.

— Чему он может вас научить, Катерина? Схемам? Таблицам? Сухим определениям чужого безумия? — он усмехается, и эта усмешка выжигает во мне последние остатки профессиональной гордости. — Вы стоите на пороге настоящего знания. Вы смотрите в глаза бездне, которую он никогда не посмеет даже представить.

Он протягивает руку в кандалах, его пальцы почти касаются прутьев решетки, указывая прямо на меня.

— Я предлагаю вам иную школу. Без цензуры. Без жалости. Без лживых оправданий. Скажите мне, маленькая отличница... Готовы ли вы у меня поучиться? По-настоящему?

Глава 4. Демитрий

Второй день в «Спектре-7» начинается с разочарования, которое оседает на языке вкусом дешевого табака и застоявшегося металла. Я сижу на своей койке, идеально прямой, застегнутый на все пуговицы, и чувствую, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Профессор Мигель Доренов здесь. Один.

Он битый час расхаживает перед моей решеткой, размахивает руками и захлебывается собственным красноречием. Его голос — дребезжащий, фальшивый, полный академического пафоса — впивается в мои виски не хуже пыточной иглы. Он что-то орет про когнитивные искажения, про динамику моих ответов, про структуру личности, пытаясь достучаться до «субъекта». Но я не субъект. Я — константа, вокруг которой вращается этот бетонный ад, а он всего лишь пыль на моих сапогах.

Мне невыносимо скучно. Я смотрю на него и представляю, как мои пальцы, скованные сталью, смыкаются на его дряблой шее. Хруст шейных позвонков был бы самой мелодичной музыкой, которую я слышал за эти годы. Я бы убил его прямо сейчас, медленно, глядя, как лопаются сосуды в его вытаращенных глазах, но я сдерживаю этот порыв. Пока слишком рано. Смерть профессора в моей камере вызовет панику, ненужный шум и расследование из центра. А это значит, что Катеринузаберут. Ее спрячут за семью замками, эвакуируют из этой арктической пустоты, а я пока не готов с ней проститься.

Она — мой новый проект. Мой чистый лист. Моя личная доза адреналина, которую я намерен вкалывать себе в вены каждый день, пока не выжгу в ней все человеческое.

Я медленно поднимаюсь со своего места. Тяжелые кандалы отзываются властным, предупреждающим звоном. Профессор мгновенно осекается на полуслове. Его лицо бледнеет, становясь серого землистого оттенка, и он инстинктивно дергается назад, к желтой линии, в так называемую «безопасную зону». Он вжимается спиной в стену, веря в иллюзию, что эти лишние полтора метра и бронированное стекло спасут его, если я решу достать его душу. Наивный старик. Он не понимает, что в этом месте нет безопасных зон, если Демитрий Градов решил, что их больше не существует.

Я не смотрю на него. Я вообще не удостаиваю его даже кивка. Мой взгляд направлен вверх, прямо в объектив камеры слежения, установленной под потолком. Оператор по ту сторону экрана сейчас наверняка обливается холодным потом, видя мое лицо так близко. Я просто приподнимаю одну бровь — едва заметный, ледяной жест, означающий высшую степень моего недовольства.

В этой тюрьме я не заключенный. Я — архитектор тишины. Я купил здесь всех: от начальника, чьи карточные долги я закрыл через своих людей, до последнего охранника, мечтающего о безбедной пенсии. Воздух в вентиляции подается по моему графику, и охранники знают — если я чего-то хочу, это должно быть исполнено мгновенно, иначе их жизни превратятся в бесконечный кошмар.

Я отворачиваюсь от камеры и возвращаюсь к столу. Профессор все еще стоит у стены, судорожно вцепившись в свой планшет, его губы беззвучно шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы. Я жду.

Проходит ровно две минуты. Тишину блока прорезает знакомый гул гидравлики. Внешние двери распахиваются, и я чувствую, как в камеру врывается тот самый аромат персика и страха.

На пороге стоит она. Катерина.

Она запыхалась, ее грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки, а в глазах плещется такое смятение, будто ее вырвали прямо из сна. Она смотрит на профессора, потом на меня, и я вижу, как она сглатывает, понимая — ее приход не был случайностью. Она здесь, потому что я так захотел.

— Простите... — шепчет она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Меня вызвала охрана, сказали, что возникла срочная необходимость в моем присутствии.

Я позволяю себе тень улыбки — хищной, темной, торжествующей. Моя маленькая отличница вернулась в клетку. Теперь, когда декорации на месте, мы можем продолжить урок. Я демонстрирую ей свою власть, и это только начало.

Катерина стоит в дверях, дезориентированная и испуганная, и ее присутствие мгновенно вытесняет из этой камеры смрад профессорского ничтожества. Но Мигель, ослепленный собственной гордыней, не чувствует, как изменилось давление в помещении. Он багровеет, его лицо идет некрасивыми пятнами, и он обрушивается на девчонку с яростью человека, который почуял, что теряет контроль.

— Что это значит, Катерина?! — орет он, брызжа слюной. — Кто вам разрешил явиться? Мы четко договорились: сегодня я работаю один! Вы нарушаете субординацию, вы рушите чистоту эксперимента! Я сниму вас с исследования, я аннулирую вашу практику, вы больше ни в один приличный кабинет не войдете, я вам это обещаю!

Она вздрагивает, как от пощечины. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы начать лепетать оправдания, выставляя вперед ладони, словно пытаясь защититься от этого потока желчи. Она готова унижаться перед этим стариком, готова признать вину за грех, которого не совершала.

Я не позволяю ей этого.

Я делаю один резкий, тяжелый шаг вперед. Грохот моих кандалов по бетонному полу звучит как выстрел в упор. Профессор, чье мужество заканчивается там, где начинается физическая угроза, буквально отлетает назад. Он вжимается в стену у самого входа, его коленки дрожат, а в глазах — чистый, животный ужас. Он понимает, что я могу размозжить ему череп этими цепями прежде, чем охрана успеет нажать на кнопку.

А Катерина... Катерина остается на месте.

Между нами всего метр. Длина моих цепей позволяет мне коснуться ее, сорвать эту душную рубашку или запустить пальцы в ее светлые волосы, принуждая к покорности. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, слышу, как сбивается ее пульс. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сократить это расстояние до нуля, чтобы не вдохнуть запах ее страха прямо с ее шеи.

Я перевожу ледяной взгляд на профессора. Тот съеживается под моим прицелом, превращаясь в жалкую кучку тряпья.

— Закрой свой рот, Мигель, — мой голос звучит вкрадчиво, почти шепотом, но от него иней выступает на стенах. — Ты называешь себя образованным человеком, но до тебя так долго доходит очевидное. Мне плевать на твои эксперименты и твою чистоту. Я не произнесу больше ни единого слова, пока в этой камере не будет ее. Ты здесь — лишь фон. Она — единственный повод, по которому я вообще соизволил открыть рот в этом бетонном мешке.

Я вижу, как у него отвисает челюсть. Он хочет возразить, но страх перед смертью оказывается сильнее профессиональной спеси. Я поворачиваюсь к Катерине. Ее глаза расширены, в них читается шок и что-то еще — странная, запретная благодарность за то, что монстр заступился за нее перед наставником.

Я медленно возвращаюсь к своему столу и усаживаюсь, позволяя стальным звеньям кандалов со звоном лечь на столешницу. Это звук моей власти, и она это знает.

— Садитесь, Катерина, — я указываю подбородком на стул напротив. — Не обращайте внимания на этот шум. Профессор просто расстроен, что его интеллект оказался бесполезен там, где работают инстинкты.

Я смотрю прямо ей в зрачки, и мой взгляд становится почти осязаемым, липким.

— Знаете... я успел соскучиться. За те несколько часов, что мы не виделись, тишина в этой камере стала невыносимо пресной. Я соскучился по нашим разговорам. По тому, как вы пытаетесь препарировать мою тьму, не замечая, как она начинает прорастать в вас.

Я слегка наклоняю голову, наслаждаясь тем, как краска снова заливает ее лицо.

— Продолжим? У нас еще столько несказанного, а вы сегодня выглядите еще более... беззащитной, чем вчера. Это располагает к откровенности.

Катерина медлит лишь мгновение, и в этом коротком затишье я вижу всю ее внутреннюю борьбу — как хрупкие барьеры ее воспитания сминаются под моим прямым давлением. Она сглатывает, и это движение ее горла кажется мне самым честным ответом на все, что происходит в этой камере. Она опускается на стул, прижимая к себе папку, словно щит, но делает это покорно, как маленькая послушная девочка, которая осознала, что сопротивление только раззадоривает хищника. Эта ее вынужденная лояльность вызывает у меня прилив темного, тягучего удовлетворения.