Неотложная любовь

Господи, да я бы с мокрой простынёй охотнее поговорил. Или с аппаратом УЗИ – там хотя бы холод предсказуемый.

Аппетит, естественно, умер в страшных мучениях. Ложка в руке хрустнула так, будто сама хотела сбежать. А Алёна… Алёна красиво прошлась по Солнцевой. «Про бордель» – это было сильно. И, кстати, вполне уместно.

Зато потом Диана полоскала мне мозг так, что позавидовал бы енот-полоскун. Всё из-за того, что я проводил Златогорову взглядом. «Что, Ярцев, на молоденьких потянуло? Или на экзотику? Что вы все нашли в этой серой мышке?» – её слова до сих пор в ушах звенят. Я ей голову чуть не свернул. И теперь моё и без того паршивое настроение стало ещё хуже.

Сидел у себя в кабинете, уставившись в бумаги, и пытался хоть как-то успокоиться. Получалось плохо. И тут, как всегда, дверь распахнулась без стука – и ввалился Артём.

– Ну что, злобный начальник, остыл уже или всё ещё кипишь? – весело спросил он и направился к кофемашине. Даже не подумал спросить разрешения.

– Тёма, ты бы хоть разрешения спросил, – буркнул я, не поднимая взгляда.

– Ярцев, не душни, – отозвался он. – Открой окно, проветрись. А лучше – мозги выгуляй. Хочешь, и тебе сделаю?

Я молча протянул кружку.

– Вот так всегда, – усмехнулся он. – Ворчишь, как пенсионер, а кофе всё равно просишь.

Пока машина жужжала, Артём повернулся ко мне через плечо:

– Слушай, а ты Диану не пробовал нормально припугнуть, чтобы отстала? Или всё ещё по привычке ей спину прикрываешь?

Я откинулся в кресле, потёр виски.

– Да ну её в задницу. Пачкаться не хочется. Хрен его знает, что у неё в башке. Изнасилует ещё по дороге в ординаторскую.

Артём прыснул:

– Ох ты ж, монашка моя. Держи.

Поставил кружку передо мной, сам устроился напротив.

– Ты можешь сколько угодно делать вид, что тебе плевать, – сказал он. – Но ты уже по уши влюблён. Только сам себе в этом признаться боишься.

Я не ответил. Сделал глоток. Кофе был крепкий, обжигающий. И да, может, он прав. Может, я уже влез. Только вот вопрос – во что именно. И смогу ли вылезти, не развалившись на части.

– Ты в психоаналитики записался? – хмыкнул я, глядя поверх кружки.

– Ну да, – пожал плечами. – В перерывах между наркозами консультирую. Тебе, как другу и начальнику, даже скидку сделаю. Ты так второй день пыхтишь, как паровоз – тебя уже санитарки за километр обходят.

Он сделал глоток, прищурился:

– Кстати… Ты в курсе, что сегодня с Алёной на сутках?

Я поднял голову.

– В каком это смысле? Она же вчера только сменилась.

– Соколов попросил её за него подежурить, – спокойно объяснил Артём. – У мамы юбилей, банкет, всё дела. А она, как всегда, согласилась. Святая простота.

Я выдохнул, потёр лицо ладонями.

– Сумасшедшая. Сегодня смена, послезавтра снова. Это ж не график, а форма добровольного самоубийства.

Артём пожал плечами:

– Ну ты же знаешь: кто, если не она.

Мы замолчали. Но ненадолго. Артём вдруг прищурился:

– Слушай… мне показалось, или я Женьку недавно видел?

Я кивнул.

– Не показалось. Заезжал.

– По делу или так? – уже серьёзно спросил он.

– По делу. Попросил кое-что пробить.

– И как? – Артём подался вперёд.

Я вздохнул, потёр переносицу.

– Ответов не прибавилось. А вот вопросов – стало вдвое больше. Всё не то, чем кажется. Чем дальше копаю, тем меньше понимаю, с чего вообще начинать.

– Поделишься? Или теперь тайна за семью печатями?

Я открыл ящик, достал тонкую папку и положил перед ним. Артём развернул, пролистал.

– Не густо… – буркнул. – А вот это… Подожди. Разве можно так просто стереть сведения при первичном обращении? За это ж задницу потом крапивой надерут.

– Можно, – сказал я сухо. – При нужной лапе в органах не только обращения исчезают – целые жизни стирают. Без следа.

– Н-да… история, конечно, – протянул он. – Книгу можно писать. Но ты, я так понимаю, отступать не собираешься?

– Нет.

Я поднял глаза.

– И не важно, что там было. Хотя… узнать, кто это сделал, и оторвать ему руки, ноги и башку – очень хочется.

Артём расхохотался:

– Наш человек! Ладно, Дёма, действуй. Влюблённый хирург, купи ванильки для атмосферы.

– Я тебе сейчас язык вырву.

Он засмеялся ещё громче, встал и махнул рукой:

– Всё, мачо. Я пошёл. А ты сиди и разрабатывай план по завоеванию сердца королевы хирургии.

– Шут гороховый, – буркнул я ему вслед. Но уголки губ всё-таки дрогнули.

После того как за Артёмом закрылась дверь, я остался сидеть в тишине. Кофе на столе остыл, лампы били в глаза резким светом, и от этого становилось только хуже. Попробовал устроить себе мозговой штурм – ну, как в книжках, где героя вдруг накрывает вдохновение, и он делает гениальный ход.

Ха. Смешно.

Все варианты, что приходили в голову, выглядели жалко. Цветочки? Банально. Шоколадки? Приторно. Прогулка в парке? Да не смешите мои костюмы. Написать что-нибудь? Отлично, прямо вижу себя с восемью классами гимназии и томиком Бродского в рюкзаке. Серьёзно? Нет. Всё это было либо избито, либо тошнотворно сентиментально.

Значит – в топку. Оставим до ночи. Когда стихнет весь этот бедлам, когда можно будет хотя бы подумать спокойно, без очередного «пациент в приёмной с распухшей ногой и уверенностью, что это саркома века».

Хотя тогда я ещё не знал, что сама жизнь подбросит мне шанс. Редкий. Непрошенный. Почти положенный прямо в руки.

Оставшийся день пронёсся со скоростью болида «Формулы-1» – только не по трассе, а по ухабам. Выписать. Перевести. Поднять. Уронить. Снова поднять.

Кто работает в неотложке – тот в цирке не смеётся. Потому что цирк у нас здесь каждый день. С элементами драмы, абсурда и полной импровизации. Вот кто-то умудрился пожаловаться, что ужин был холодный. Ну, конечно. Я же не заведующий, я же шеф-повар! Завтра, наверное, подам рябчиков с трюфелями и шампанское на капельницу. Поддержим уровень сервиса.

К полуночи всё начало стихать. Палаты дышали в одном ритме, медсёстры носились по коридорам уже без паники, с привычной хандрой ночного дежурства.

Я прошёлся по отделению.

В пятой мужской разогнал стадо раздолбаев, которые решили, что ночь – самое время для карточного турнира. Карты, как выяснилось, хранили за бинтами. Ну да, конечно. В следующий раз ещё шахматы под капельницей поставите?

Ординаторов, наоборот, пришлось поднимать из коматоза. Ещё чуть-чуть – и начали бы храпеть в голос.

– Встаём, граждане! – хлопнул я ладонью по двери. – Вы не на курорте. А если на курорте – я могу включить анимацию. С дефибриллятором.

На посту приёмного сидела Оля. Склонясь над журналом, методично выводила строки – с таким видом, будто переписывала «Войну и мир». Та же скорость, то же вдохновение, тот же уровень смысла. Я подошёл, опёрся локтями о стойку:

– Ну что у нас? Кто? Где? С кем? Почему никто не орёт?

Она подняла глаза, пожала плечами:

– Тихо пока. Минут двадцать назад привезли девушку, после попытки суицида. Алёна её взяла.

Я на секунду замер.

– Таблетки? – уточнил я, будто от этого хоть что-то зависело.

Оля покачала головой:

– Нет. Вены вскрыла. Не глубоко, видимо, не собиралась по-настоящему.

Классика. Для внимания, не для смерти. Но это не делает боль меньше. Ни ей, ни тем, кто потом её зашивает.

– В какой смотровой? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Оля кивнула в сторону коридора:

– В третьей.

Я дошёл до третьей смотровой и уже почти взялся за ручку, когда замер.

За дверью был голос. Женский. Молодой. Надломленный.

– Я всё равно не буду жить! – голос за дверью сорвался на крик, дрогнул, захлебнулся рыданиями. – С этим нельзя жить! Кажется, что все всё знают… только пальцем не показывают. Он ведь даже не арестован! Сказал, что я сама этого хотела… А я его даже не знала! Просто шла домой… а он подкрался сзади, затащил в кусты… и…

Дальше слова оборвались, и в паузе слышно было только всхлипы.

И тогда заговорила Алёна. Голос её был тихий, ровный, удивительно собранный – без дрожи, без фальшивой жалости.

– С этим можно жить. Первое время будет ад. Я не спорю. Ты будешь просыпаться ночью от собственного крика. Бояться шагов за спиной. Вздрагивать от любого прикосновения. Но потом станет легче. Убив себя, ты не отомстишь ему. Ты только подаришь ему победу.

– Вам легко говорить! – выкрикнула девочка, в голосе слышалась злость, бессилие, отчаяние. – Вы же не знаете, что это такое! Вы через это не проходили!

Пауза. Долгая, вязкая. Я почти поверил, что Алёна промолчит. Но её голос прозвучал снова – тихий, уверенный, с силой, от которой кровь стыла в жилах.

– Ошибаешься. Я знаю. Я проходила. И не один день, и не одну ночь. Только у меня тогда не было никакой помощи. Никаких врачей, никаких слов «держись». Я вытаскивала себя сама. Первое время был кошмар: стоишь под душем и трёшь кожу до боли, а всё равно кажется, что грязь въелась навсегда. От каждого взгляда хочется исчезнуть. Думаешь, что не выдержишь. Но проходит. Проходит, если жить.

В смотровой воцарилась тишина. Девочка тихо всхлипнула, и в её голосе впервые прозвучало что-то иное – не злость, не отчаяние, а робкая надежда.

– Я… не смогу…

– Сможешь, – сказала Алёна так, что в этом не осталось ни тени сомнения. – Потому что я смогла. А значит, и ты сможешь. У тебя есть родители. Есть родные. Они будут рядом. Ты не одна.

Раздался долгий, сдавленный всхлип, и потом – еле слышное:

– Спасибо вам…

А я стоял за дверью, будто парализованный.

И в тот миг всё встало на свои места. Щёлкнуло, сложилось, срослось в единую картину, которую я так долго не мог собрать. Та ночь. Та больница. Вычеркнутые записи. Пустота в её деле.

Это было изнасилование.

Меня обдало холодом и жаром одновременно. В груди будто что-то рвануло. Внутри – злость, чёрная, глухая, вязкая. На того ублюдка, который сделал это. На систему, которая прикрыла его. На себя – что не узнал раньше.

Я – хирург. Я привык чинить то, что сломано. Но как зашить такие раны? Как вытянуть человека из ада, если он каждый день живёт с этим внутри?

Ярость душила. Хотелось выломать эту дверь и поклясться, что найду его. Найду и разорву. Руками, скальпелем – чем угодно. Чтобы он понял, что значит боль.

Но я только стоял. Молчал. Слушал её голос.

Господи, Алёна…

Она вышла из смотровой и почти врезалась в меня. Её глаза были покрасневшие, уставшие, но холодные. Я понял сразу: отпустить её сейчас – значит потерять навсегда.

– Пойдём в мой кабинет, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Нужно поговорить.

Она кивнула, не споря. Шла за мной медленно, тихо, так что я слышал только её шаги.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд.

– Садись на диван.

Она опустилась на край, будто боялась занять слишком много места. Я же развернул стул спинкой вперёд и сел, сжимая ладонями дерево так, что побелели костяшки. Несколько секунд мы молчали, и тиканье часов резало тишину.

Наконец она заговорила:

– Вы всё слышали?

– Да, – ответил я глухо. – Слышал. Кто это сделал? Почему ты не обратилась в полицию?

Она отвела взгляд.

– Неважно, кто. Прошлое не изменить. Это уже случилось.

– А в полицию не пошла потому, что запугали? – перебил я, чувствуя, как срывается голос. – Поэтому молчала?

Её глаза метнулись ко мне – холодные, колючие.

– Зачем вам это? Зачем вы копаете то, что давно забыто?

И тогда язык опередил мозг. Слова вырвались сами, раньше чем я успел их обдумать:

– Потому что я люблю тебя, глупышка. С того самого дня, как ты пришла сюда.

Тишина повисла густая, давящая, как свинец. Она застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами, а я понял, что от этих слов дороги назад уже нет.

Я успел только подумать: среагировать нужно быстрее, чем она решит сбежать…

Глава 9 от лица алены

– Да потому что я люблю тебя, глупышка.

Сердце, кажется, на миг остановилось, пропустило удар, другой, и я осталась сидеть, как громом поражённая. Мне ли это сказали? Мне, а не кому-то другому? Не могло быть. Этот мужчина – высокий, властный, резкий, грозный, привыкший держать в руках судьбы людей и не дрогнуть ни на секунду – сейчас признался мне в любви?

Секунду я смотрела на него, будто пытаясь уловить хоть тень иронии в его взгляде, хоть малейший намёк на шутку. Но не было ничего. Его лицо оставалось серьёзным, голос – твёрдым, глаза – предельно внимательными, почти обжигающими.

– Любишь?.. – прошептала я еле слышно. – Это… это шутка такая?

Он ответил сразу, и в его тоне не было ни единой колеблющейся ноты:

– Я на клоуна похож?

Я покачала головой. Нет. Ни на клоуна, ни на шутника. Сейчас передо мной был человек, который решился произнести то, что, вероятно, держал внутри слишком долго.

Он встал со стула, и я внутренне напряглась, но тут же ощутила, как пространство вокруг изменилось: он сел рядом, так близко, что воздух словно сгустился, и положил свою ладонь поверх моих рук, крепко сцепленных на коленях. Его ладонь была тёплой, тяжёлой, надёжной – и я вдруг почувствовала себя такой маленькой рядом с ним.

– С того самого момента, как ты переступила порог моего кабинета, – заговорил он низко и медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом, но вместе с тем было выстраданным и настоящим. – С этим дурацким пакетом со сменкой в руках и взглядом, будто ты готова бороться со всем миром. Я долго боролся сам с собой. Понимал, что я старше тебя, что я твой начальник, что всё это неправильно. Но я больше не могу стоять в стороне.

Я слушала, и каждая его фраза будто сдвигала меня с места, разрушала ту стену, которую я годами возводила вокруг себя. Он говорил тихо, но так искренне, что я не могла не верить.

А потом произошло то, чего я не ждала вовсе. Он обнял меня. Осторожно, словно я и вправду сделана из тонкого стекла, которое может треснуть от любого неверного движения. Его руки сомкнулись вокруг меня, сильные, тёплые, такие разные от всего, что я знала прежде.

И знаете, что самое страшное? Я не хотела его оттолкнуть. Впервые за столько лет я позволила себе слабость. Я не билась, не напрягалась, не искала выхода. Я просто сидела в этих объятиях, слушала его дыхание у своего виска и ловила то ощущение, которого так давно не знала: спокойствие. Безопасность.

Внутри что-то медленно, почти неощутимо расслабилось, как пружина, которую слишком долго держали в сжатом состоянии. И всё равно я не могла поверить до конца, что это происходит со мной. Со мной, которая столько лет жила в холоде и одиночестве. Со мной, которая научилась не доверять никому.

Я позволила себе закрыть глаза на секунду, просто задержать этот миг, это тепло, эту невозможную близость. Впервые в жизни мне не хотелось бежать. Впервые в жизни я хотела остаться.

Я почувствовала, что больше не могу хранить это в себе. Сколько лет я молчала, сколько раз убеждала себя, что никому нельзя доверять, что стоит только открыть рот – и всё обернётся против меня. Но рядом с ним, с его тяжёлой ладонью на моих руках и взглядом, в котором не было ни тени насмешки, ни холодного любопытства, вдруг стало ясно: он не осудит и не предаст. И слова сами пошли наружу, как вода, прорвавшая плотину.

– В тот вечер я возвращалась домой слишком поздно, – начала я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. – На конечной остановке почти никогда не было людей, а по вечерам и вовсе пусто. Он, наверное, знал об этом, возможно, следил за мной заранее. Я ждала автобус, но вместо него подъехала машина, знакомая до боли – я знала, кому она принадлежит. Только за рулём был не он, а кто-то из его друзей, он сидел рядом, и уже тогда я поняла, что ничего хорошего ждать не стоит.

Я вдохнула, закрыла на миг глаза и продолжила, потому что остановиться теперь уже не могла.

– Конечно, я пыталась убежать, отбиться, хоть как-то вырваться, но что могла сделать двадцатитрехлетняя девчонка против двух взрослых мужчин? Они затолкнули меня внутрь, и мы поехали на другой конец города. Там был старый заброшенный дом, пустой и тёмный, только на полу – матрац. Они готовились, представляешь? Позаботились, чтобы им было удобнее. Всю ночь они мучили меня, один держал, второй делал своё дело, потом менялись, и всё повторялось снова и снова, пока я уже не знала, где ночь, а где утро, где я сама, а где то, что от меня осталось.

Рядом со мной Демьян тяжело выдохнул, его пальцы сильнее сжали мои, но он не прервал, только будто держал меня, чтобы я не сорвалась.

– А потом они просто выбросили меня на дорогу, как ненужную вещь, – продолжала я, чувствуя, как в груди поднимается тошнота, но не позволяя ей прорваться наружу. – Я шла, едва держась на ногах, вся в грязи, в разорванной одежде, в крови, и единственное, о чём думала, – дойти до больницы. Там ведь должны помочь, правда? Там ведь врачи, они вызовут полицию, они хотя бы выслушают.

Я горько усмехнулась, и слёзы обожгли глаза.

– Но двери мне открыли нехотя, с осмотром тянули, словно я просто помешала им своей жалкой фигурой. А когда я всё рассказала – кто это сделал, как это было, – врач тут же при мне позвонил. И через полчаса приехали два здоровенных амбала. В тот момент я попрощалась с жизнью: думала, что они меня отвезут в лес и просто добьют. Но нет – они отвезли меня домой. И на прощание очень доходчиво объяснили, что со мной будет, если я хоть слово скажу вслух, если попробую написать заявление или вынести всё это наружу.

Я замолчала, потому что в горле встал ком, мешавший дышать, и только тогда поняла, что дрожу вся, до кончиков пальцев.

– С тех пор я молчала, – выдавила я наконец, – молчала каждый день и каждую ночь, потому что знала: никто не поверит, никто не защитит, никто не встанет рядом.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. В нём не было жалости, от которой я так всегда бежала. Там была ярость – жгучая, глухая, опасная, направленная не на меня, а на тех, кто это сделал. И ещё – что-то другое, сильное, что я боялась в себе признать.

– Вот поэтому, – сказала я тихо, почти шёпотом, – я больше никому не верю.

Демьян ответил так же негромко, но каждое его слово звучало, как клятва:

– Я не предам. Мне можешь верить.

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря до конца в то, что слышу.

– После всего услышанного?.. – голос сорвался, и мне показалось, что я задала вопрос не ему, а самой себе.

– Даже после всего услышанного, – сказал он твёрдо, не отводя взгляда. – Моё отношение к тебе никак не изменилось. То, что с тобой произошло, – это прошлое. Прошлое, которое мы не будем трогать. Мы будем жить своё настоящее и строить будущее.

Он замолчал на секунду, потом нахмурился, словно собираясь с силами, и тихо добавил:

– И ещё… Я ведь правильно понял, что тебя тогда так и не осмотрели? Помощь тебе не оказали?

Я отрицательно покачала головой.

– Нет, – прошептала я. – Спустя пару дней я всё же пошла к своему врачу. Потому что боль была невыносимой: стоять, ходить, сидеть – да просто лежать. Синяки и ссадины я почти не замечала, а вот боль… там… – я запнулась, сглотнула и всё же договорила: – она была адской.

Он сжал губы в тонкую линию, но спросил спокойно:

– Последствия какие-то были?

– Небольшие разрывы, гематомы, – ответила я тихо. – Я ведь девственницей была.

Его глаза потемнели, дыхание стало тяжёлым, будто в груди теснился зверь, рвущийся наружу. Но он лишь глубоко вздохнул, протянул руки и снова прижал меня к себе, как будто мог забрать на себя всю ту боль, что я только что произнесла вслух.

– Бедная моя маленькая девочка… – сказал он почти шёпотом, и в этих словах было столько боли и нежности, что у меня защипало глаза.

Я впервые за долгое время позволила себе расслабиться в чужих руках. Позволила хотя бы на миг поверить, что мир может быть не только жестоким, но и таким – тёплым, надёжным, в котором тебя держат и не отпускают.

– Теперь у тебя есть я, – сказал он твёрдо, и в его голосе звучала такая уверенность, что я затаила дыхание. – Любому глотку за тебя перегрызу, пусть только попробуют сказать что-то не так или хотя бы посмотрят косо.

Я невольно усмехнулась сквозь дрожь, всё ещё не веря, что эти слова произносит именно он, такой большой, суровый, грозный.

– Ты таким образом предлагаешь… стать парой? – спросила я осторожно, будто боялась спугнуть то, что только-только начало рождаться, между нами.

Он наклонился ближе, в его глазах не осталось ни тени сомнения:

– Я тебе предлагаю стать моей любимой женщиной. Единственной в мире. Моей маленькой девочкой, которую я буду любить и баловать. Дай нам шанс, Алёнка. Но самое главное – дай шанс себе. Шанс быть счастливой. Ты этого достойна, как никто.

Что-то внутри меня щёлкнуло, растаяло, и я вдруг ясно поняла: я больше не хочу прятаться за маской, не хочу убегать от жизни. Всё, чего я боялась, что держала в себе годами, – больше не имеет силы.

Я дала этот шанс. Прежде всего себе.

Мы ещё несколько часов провели в его кабинете. Не было громких слов, не было лишних движений – просто тихое счастье от того, что рядом оказался человек, с которым можно молчать и при этом чувствовать себя услышанной. Чашки с остывшим кофе, тиканье часов, редкие слова, и его ладонь на моей руке – всё это казалось удивительно естественным, словно всегда так и должно было быть.

А потом работа снова потребовала нас. Коридоры, пациенты, звонки – привычный хаос в стенах больницы накрыл нас обоих с головой. Мы договорились о главном: пока не афишировать наши отношения. В этих стенах я оставалась просто хирургом, он – заведующим. Только так мы могли уберечь наше хрупкое «вместе» от чужих взглядов и, самое главное, от сплетен, которые разрастаются здесь быстрее любой инфекции.

Но внутри я знала: что-то изменилось навсегда.

Для всех вокруг всё оставалось по-старому: Демьян по-прежнему гонял медперсонал, требовал идеальной документации, вспыхивал из-за мелочей и держал отделение в железной хватке. Я же лечила пациентов, молча и сосредоточенно, будто ничего не изменилось.

Но я видела то, чего не замечал никто. Его руку, которая едва касалась моей ладони, когда мы оказывались рядом. Быстрый поцелуй в висок в пустом коридоре, после которого он тут же растворялся, словно и не было ничего. Эти мелочи он позволял себе только тогда, когда был уверен – нас никто не увидит.

Мы тянули каждую свободную минуту, крали время между дежурствами, а в редкие совпавшие выходные исчезали из города. Для меня это сначала было чудом, пока я не поняла: никакой магии. Это он умело подстраивал график так, чтобы у нас оставалось «случайное» вместе. Мы гуляли, сидели в маленьких кофейнях: я с чашкой чая, он с привычным кофе. Разговаривали. Узнавали друг друга. И эти разговоры становились важнее всего остального.

Иногда Дёма вносил в наши встречи элемент неожиданности. Однажды утром он появился у моего дома с той самой загадочной улыбкой и сказал:

– У меня для тебя сюрприз.

Через час мы уже сворачивали к вывеске «Конный клуб».

– Ты привёз меня кататься на лошадях? – уточнила я с подозрением.

– Вроде того, – усмехнулся он. – Пошли, познакомлю.

И действительно познакомил. С жеребцом – высоким, статным, чёрным, как ночь. Его звали Граф, и имя идеально подходило этому величественному созданию. А рядом стояла Молния – изящная лошадка кремового окраса, с мягкими глазами и лёгкой походкой.

Именно на неё Демьян усадил меня, несмотря на все мои протесты. Конечно, я пыталась возразить: «Я хирург, а не ковбой». Но устоять перед его харизмой оказалось невозможно. Пара кругов по манежу всё же состоялась, сначала осторожных и зажатых, потом чуть увереннее. А после я стояла у ограды, кормила Молнию яблоками и ловила себя на том, что улыбаюсь по-настоящему.

Сам Демьян в это время взлетел в седло Графа. И когда они понеслись по полю – стремительно, свободно, будто одно целое, – я не могла отвести взгляда. Сердце замерло от восторга и лёгкого страха. Я даже шагнула вперёд, но Егор, смотритель клуба и, как оказалось, старый знакомый Демьяна, только усмехнулся:

– Не бойся. Граф его чувствует. С ним ничего не случится.

Я смотрела на них и понимала: Егор прав. Они и вправду были единым целым.

Конечно же, на лошадях он не остановился. Ровно через неделю всё повторилось – только вместо конного клуба мы оказались на собачьей ферме. И не простой, а там, где жили ездовые собаки: красивые хаски с голубыми глазами, величественные маламуты и белоснежные самоеды, которые словно умели улыбаться.

Там были взрослые собаки, озорные щенки и даже несколько пожилых «пенсионеров», для которых выделили отдельный вольер и готовили особенное меню – мягкую курочку к обеду. Казалось, каждая собака знала: её любят, и она отвечает взаимностью – без условий, без ожиданий.