Читать книгу Право на себя ( Stasy.S) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Право на себя
Право на себя
Оценить:

5

Полная версия:

Право на себя


Они стояли и смотрели, как бумага превращается в пепел. Как чёрные, лёгкие хлопья поднимаются вверх, к серому небу, и ветер уносит их в никуда.


— Прощай, — сказала Фия. Не ему. Себе. Той девочке, которую он мучил. Той девушке, которая молчала. Той женщине, которая решила говорить.


Света обняла её за плечи. Вера взяла за руку. Андрей стоял чуть поодаль, охраняя их спины — как делал это с самого начала.


— Что теперь? — спросила Света.


— Теперь — жить, — ответила Фия. — По-настоящему. Не вполсилы. Не вполголоса.


Она посмотрела на пепел, осевший на дно миски. Потом перевела взгляд на дерево — старое, корявое, но живое. Оно пережило бури, пожары, засухи. И всё равно стояло.


«Как я», — подумала Фия. — «Как мы все».


Дома, сидя на диване с чашкой какао (настоящего, с зефиром — Вера сказала, что это необходимо для восстановления моральных сил), Фия открыла дневник.


Писать не хотелось. Она просто смотрела на пустую страницу и чувствовала — тишину. Не ту, пугающую, которая была раньше. А другую — наполненную. Как комнату, из которой вынесли старую, сломанную мебель и теперь можно дышать полной грудью.


В дверь постучали. Вошёл Андрей, держа в руках маленькую картонную коробку — невзрачную, перевязанную бечёвкой.


— Это тебе, — сказал он. — Не от нас. От кота.


— От Картошки? — Фия улыбнулась.


— Он принёс это сегодня утром к двери. Ну, технически, он принёс мышку. Но мы её заменили. Открой.


Фия развязала бечёвку, открыла коробку. Внутри лежал маленький, ручной работы, рыжий кот — вязаный, с пуговичными глазами и кривой улыбкой.


— Вера связала, — сказал Андрей. — Чтобы он всегда был с тобой. Даже когда ты не у мусорных баков.


Фия прижала игрушку к груди — такую тёплую, смешную, нелепую. И засмеялась. Первый раз за этот долгий, тяжёлый, освобождающий день — громко, чисто, как смеются дети, которым не страшно.


— Я назову его Второй Картошкой, — сказала она. — И буду брать с собой к Нине Павловне. Она разрешит.


Вера выглянула из кухни, вся в муке — видимо, затеяла что-то новое.


— Ты как? — спросила она.


— Кажется, я в порядке, — ответила Фия. — Впервые за долгое время — не «почти», а точно.


За окном зажигались фонари. И в их жёлтом, неровном свете Фия видела не символ надежды — она видела просто свет. Который есть. Который будет. Который никуда не делся, даже когда она перестала в него верить.


Она сжала вязаного кота в руке, отпила какао и подумала:


«Завтра я съем завтрак. Потом пойду на работу. Потом позвоню Свете. Потом приду домой — в этот дом, который стал моим. И это будет обычный день. Самый обычный. И в этом его чудо».


Она пришла в пятницу, в конверте с жёлтой печатью. Андрей принёс её с работы — почтальон сунул в ящик для корреспонденции, и секретарша, не глядя, положила в стопку к отчётам. Он вскрыл конверт у себя в кабинете, прочитал, и лицо его стало серым — того оттенка, когда кровь отливает от лица не от страха, от ярости, которую нельзя выпустить.


Домой он приехал раньше обычного. Вера варила борщ — свёкла красила воду в бордовый, и на кухне пахло укропом и детством. Фия сидела за столом, чистила картошку — непривычное, домашнее дело, которое она полюбила за ритмичность и простоту.


— Нам нужно поговорить, — сказал Андрей, входя.


Он не снял пальто. Стоял в прихожей, сжимая в руке конверт, и смотрел на Фию так, будто боялся, что она исчезнет, если он скажет эти слова.


— Что случилось? — Вера выключила газ, вытерла руки о фартук.


— Сергей Евгеньевич подал встречный иск. О клевете. Требует компенсацию морального вреда и опровержения.


Тишина стала плотной, как бетон. Фия замерла с ножом в руке. Картофелина выскользнула из пальцев, упала в миску с водой — глухо, безнадёжно.


— Он… он что? — переспросила она. Голос был чужим — тонким, далёким.


— Он утверждает, что вы со Светой сговорились. Что ваши показания ложны. Что он никогда не входил в твою комнату. Что ты мстишь ему за то, что он не давал тебе сладкого в детстве. Адвокат у него — бывший следователь, знает все лазейки.


Андрей говорил ровно, но в голосе его пробивалось железо — то самое, которое Фия слышала в универсаме, когда он сказал: «Отойди от неё».


Вера молчала. Её лицо было бледным, но спокойным — тем спокойствием, которое бывает у людей, переживших худшее и знающих: и это переживём.


Фия положила нож. Посмотрела на свои руки — в мелких царапинах, с обкусанными ногтями. Руки женщины, которая училась жить заново.


— У него есть свидетели? — спросила она. Голос стал твёрже.


— Его соседка. Бывшая коллега со стройки. И… твоя мать.


Воздух в комнате кончился.


Фия не произносила это слово вслух уже три года. «Мать» — слишком тёплое для женщины, которая сказала «ты врёшь» девятилетней дочери с синяками на рёбрах. Она называла её «Лика» или «та женщина». В редкие минуты откровенности — «родительница».


— Она даст показания против меня, — сказала Фия не вопросом. — Скажет, что у меня всегда была богатая фантазия. Что я ревновала её к Сергею. Что я сама к нему приставала.


— Не смей даже думать так, — Вера шагнула к ней, схватила за плечи — крепко, почти больно. — Не смей примерять его слова. Это его защита. Грязная, подлая, но ожидаемая. Такие, как он, не сдаются. Они нападают первыми.


— Я знаю, — Фия подняла глаза. В них не было слёз — была сухая, холодная решимость. — Я знала, что он не уйдёт в тень. Я читала про это. Нина Павловна предупреждала. Насильники редко признают вину. Они всегда делают жертву виноватой.


Она встала, отодвинула стул. Картошка в миске с водой покрылась коричневыми пятнами — окислилась, как рана, которой не хватает воздуха.


— Я не пойду на попятную, — сказала Фия. — Я не отзову заявление. Пусть идёт в суд. Пусть врёт. Пусть приводит свою соседку и свою коллегу. Но я не сломаюсь. Не сейчас.


Андрей выдохнул — шумно, облегчённо. Он боялся, что она упадёт. Боялся, что увидит в её глазах ту самую пустоту, с которой всё начиналось. Но вместо пустоты там горел огонь — неяркий, но упрямый, как пламя свечи на ветру.


— Я позвоню следователю, — сказал он. — И Нине Павловне. И Галчонку. Тебе понадобится поддержка.


— Позвони Свете, — добавила Фия. — Её тоже вызовут. Она должна знать.


Вера отпустила её плечи, погладила по голове — невесомо, как гладят детей перед сном.


— Ты не одна, — сказала она. — Помнишь? В круге. В доме. В этой кухне. Мы не дадим тебя сломать.


— Я знаю, — ответила Фия. — Я помню.


Света приехала через час. В такси, без пальто, в растянутом свитере и джинсах — видимо, собиралась второпях. Глаза её были красными — она плакала всю дорогу.


— Я боюсь, — сказала Света, переступив порог. — У меня нет адвоката. У меня нет денег. У меня есть только мои слова.


— Моих слов тоже недостаточно, — ответила Фия. — Но нас двое. А скоро будет больше. Галчонок сказала, что в круге ещё три женщины готовы дать показания. Те, кто тоже жил с ним. Те, кто молчал, но теперь не хочет.


— Три? — Света расширила глаза. — Я знала только про себя и про тебя.


— Их больше, — Фия взяла её за руки. — Он делал это не с нами двумя. Он делал это с девочками годами. Просто мы первые, кто сказал «хватит».


Они стояли в прихожей, держась за руки, как две берёзы на краю обрыва. Вера принесла чай — в двух кружках, с мятой и мёдом. Андрей ушёл в кабинет — звонить адвокату, которого знал ещё по университету.


— Что мы будем делать? — спросила Света.


— Будем жить, — сказала Фия. — Есть. Спать. Ходить на работу. В круг. К Нине Павловне. А когда придёт повестка — пойдём в суд. Вместе.


— А если мы проиграем?


— Тогда мы проиграем. Но мы не предадим себя. Это главное.


Света посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.


— Ты изменилась, — сказала она. — За эти недели. Ты была мышкой. А теперь…


— А теперь я — кошка, — усмехнулась Фия. — Картошка научил. Они, коты, не боятся. Даже если враг больше.


Фия не спала. Сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на фонари и перебирала в голове сценарии. Что скажет мать. Как посмотрит судья. Поверят ли им — двум девушкам без свидетелей, без записей, без синяков на видных местах.


В дверь тихо постучали.


— Можно? — Андрей заглянул в щёлку. Он был в старой футболке и домашних штанах, без очков — совсем не похож на начальника, скорее на уставшего отца.


— Да.


Он сел на край кровати, поджав ноги по-детски. Долго молчал, собираясь с мыслями.


— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он. — Я не хотел давить. Но сейчас, наверное, время.


— Говорите.


— Я был в суде. Двадцать лет назад. Как свидетель. По делу о домашнем насилии. Соседка — её муж избивал до полусмерти. Я дал показания. Видел синяки, слышал крики, вызывал полицию. Его не посадили. Сказали — недостаточно доказательств. Она вернулась к нему. Через месяц он её убил.


Андрей замолчал. В свете фонарей его лицо казалось высеченным из камня — старого, потрескавшегося, но крепкого.


— Я не хочу, чтобы ты боялась этого суда, — продолжил он. — Я хочу, чтобы ты понимала: суд — это не справедливость. Суд — это процедура. Иногда она работает, иногда — нет. Но твоя правда не зависит от решения судьи. Твоя правда — это то, что случилось с тобой. И никто, даже самый коррумпированный суд, не может её отменить.


Фия слезла с подоконника, села рядом с ним на кровать.


— Вы поэтому помогаете мне? — спросила она. — Из-за той соседки?


— Поэтому, — кивнул Андрей. — И поэтому. И потому, что я не смог её спасти. Но я могу спасти тебя. Не от него — от молчания. Ты уже сделала главное — заговорила. Остальное — техника.


Он помолчал, потом добавил:


— И ещё. Вера и я посоветовались. Мы хотим, чтобы ты знала: этот дом — твой дом. Не на время. Навсегда. Неважно, чем закончится суд. У тебя есть ключи, есть своя комната, есть место на кухне. Ты — часть нашей семьи. Если ты, конечно, согласна.


Фия смотрела на него — на его светлые, выцветшие глаза, на морщины у рта, на руки, сложенные на коленях. И чувствовала, как внутри неё — там, где ещё недавно была выжженная пустошь — распускается что-то огромное, тёплое, похожее на тысячу одуванчиков одновременно.


— Согласна, — сказала она. — Только чур, я мою посуду по воскресеньям.


— Договорились, — улыбнулся Андрей.


В понедельник Фия проснулась в семь утра. Съела завтрак — овсянку с яблоком и корицей, почти полную тарелку. Вера смотрела на неё и молчала — боялась спугнуть.


— Я готова, — сказала Фия, когда чашка с чаем опустела. — Я позвоню адвокату. Я напишу все даты. Я соберу все доказательства, какие есть. Дневники. Скриншоты переписок со Светой. Показания Галчонка. Я не буду больше жертвой. Я буду истцом.


Она встала, вымыла за собой чашку, поставила на сушилку.


— Сегодня я иду к Нине Павловне. И прошу её подготовить психологическую экспертизу. Пусть посмотрят на меня. Пусть увидят, что я не вру. Что мои травмы — не выдумка.


Вера подошла, обняла её — крепко, как обнимают перед дальней дорогой.


— Ты невероятная, — прошептала она. — Ты знаешь?


— Знаю, — ответила Фия. — Я теперь много чего знаю. Например, что я имею право быть счастливой. Даже если он этого не хочет.


Она надела пальто, повязала шарф — тот самый, синий, который подарила Вера на прошлое Рождество. Взяла телефон, ключи, маленького вязаного Картошку — положила в карман, на счастье.


И вышла в утро. Серое, холодное, с обещанием снега.


Но внутри неё горел свет. Тот самый, который зажгли фонари в первый вечер. И никто — ни суд, ни ложь, ни чужие показания — не мог его погасить.


Суд располагался в старом здании — с высокими потолками, с лепниной на стенах, с запахом пыли и казённого равнодушия. Фия стояла на ступенях, глядя на массивные двери, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — маленькое, перепуганное, но живое.


Вера держала её за правую руку. Андрей — за левую. Света стояла чуть позади, такая же бледная, сжатая, но не сломленная.


— Ты готова? — спросила Вера.


— Нет, — ответила Фия. — Но я всё равно войду.


Они вошли. Внутри было прохладно — мраморный пол вытягивал тепло из ног, и Фия пожалела, что надела не самые тёплые носки. Коридор тянулся бесконечно, с рядами деревянных скамей, на которых сидели люди с папками и усталыми лицами. Кто-то плакал в углу. Кто-то громко говорил по телефону, не стесняясь чужих трагедий.


Зал заседаний оказался маленьким — не таким, как в американских фильмах. Тесная комната с портретом президента на стене, с тяжёлыми шторами, пропахшими табачным дымом прошлых десятилетий. Скамьи для публики — жёсткие, неудобные, как наказание.


Адвокат — женщина лет пятидесяти с острым взглядом и короткой стрижкой, которую Андрей нашёл через знакомых, — ждала их у входа. Её звали Елена Михайловна, и она не улыбалась. Вообще. Фию это успокаивало: в её мире улыбки часто были масками. Отсутствие улыбки казалось честным.


— Держитесь близко к фактам, — сказала Елена Михайловна, поправляя очки. — Никаких эмоций. Только то, что вы помните. Даты. Время. Детали. Если заплачете — ничего страшного. Судьи видели и не такое. Но не пытайтесь вызвать жалость. Она работает против вас.


— А что работает за нас? — спросила Фия.


— Правда. И её повторяемость. Если вы расскажете одно и то же в деталях три раза подряд — вам поверят. Ложь всегда путается. Правда — нет.


Фия увидела его, когда он переступал порог. Сергей Евгеньевич — в чистой, но дешёвой рубашке, с палкой, с лицом, похожим на скомканную тряпку. Он постарел ещё больше за эти недели — или ей просто казалось. Волосы его, когда-то чёрные, теперь были пегими, как старая собачья шерсть.


Он не смотрел на неё. Вообще. Прошёл к своей скамье, сел, опираясь на палку, и уставился в пол. Рядом с ним — адвокат, молодой, в дешёвом костюме, с наглым, уверенным лицом человека, который привык выигрывать нечестные дела.


Фия смотрела на него — на этого человека, который шестнадцать лет жил в её голове бесплатно, снимая самую дорогую комнату. Смотрела и ждала. Что он поднимет глаза? Что он усмехнётся? Что он покажет ей язык — как в детстве, когда мать не видела?


Ничего. Он сидел, сгорбленный, жалкий, и даже его палка казалась бутафорской — реквизитом в спектакле под названием «бедный больной старик».


«Ты не жалкий, — подумала Фия. — Ты монстр в декорациях старости. Но монстр — это не внешность. Монстр — это то, что ты сделал».


Она перевела взгляд на судью — женщину лет сорока, с усталым лицом и тяжёлой челюстью. Та листала бумаги, не поднимая глаз, и Фия вдруг остро, до тошноты, поняла: для судьи это просто работа. Очередное дело. Очередная история. Ей всё равно, кто прав. Ей важно, у кого доказательства.


— Мы победим, — прошептала Вера ей на ухо. — Не потому, что суд справедливый. А потому, что правда — за нами.


— Тсс, — шикнул Андрей. — Начинается.


Судья объявила заседание открытым. Адвокат Сергея — тот самый молодой нахал с золотым перстнем на мизинце — встал первым.


— Ваша честь, — начал он, растягивая слова, как жвачку, — мы настаиваем на том, что показания истицы и свидетеля Светланы являются ложными и клеветническими. Мой подзащитный — пожилой больной человек, инвалид второй группы, который никогда в жизни не поднимал руку на детей. Более того, он сам неоднократно становился жертвой ложных обвинений со стороны неблагодарных падчериц.


Фия почувствовала, как внутри неё поднимается волна — горячая, красная, почти физическая. «Неблагодарных падчериц». Он назвал их неблагодарными. За что? За то, что они не благодарили его за ночные визиты?


Елена Михайловна положила руку на колено Фии — коротко, предупреждающе.


— Сейчас ваша очередь, — шепнула она. — Молчите. Пусть говорит.


Судья кивнула адвокату Сергея, потом посмотрела на Елену Михайловну.


— Слово представителю истцов.


Елена Михайловна встала не спеша, поправила пиджак, обвела зал спокойным, ледяным взглядом.


— Ваша честь, мои доверительницы не получали и не просили никакой материальной выгоды от этого дела. Они не требуют денег. Они требуют одного: признания факта систематического сексуализированного насилия над несовершеннолетними. У нас есть показания двух прямых жертв, трёх косвенных свидетельниц, психологическая экспертиза, а также дневники истицы, которые она вела с шестнадцати лет — с момента побега из дома.


Она сделала паузу — ровно настолько, чтобы слова осели в тишине.


— Сергей Евгеньевич утверждает, что никогда не входил в комнату к детям по ночам. Мы попросили экспертизу его постельного белья за те годы. К сожалению, сроки давности не позволяют получить биологические образцы. Но мы настаиваем на том, что совокупность косвенных доказательств достаточна для морального удовлетворения исковых требований.


Судья кивнула, что-то записала.


— Пригласите первую истицу, — сказала она. — Фию Сергеевну.


Оно было неудобным — деревянным, с прямой спинкой, с подлокотниками, на которые некуда было положить дрожащие пальцы. Фия села, и весь зал — судья, адвокаты, публика, Света, Вера, Андрей — всё это превратилось в расплывчатое пятно. Остался только голос. Её голос.


— Расскажите суду, когда начались эти отношения, — попросила Елена Михайловна.


— Не отношения, — поправила Фия. — Насилие. Оно началось, когда мне было семь лет. С ежедневных взвешиваний.


И она рассказывала. Сначала тихо, потом громче. О весах на холодном кафеле. О запахе дешёвого табака. О том, как научилась не дышать по ночам. О том, как считала секунды — шестьсот самых длинных секунд в своей жизни. О том, как мать не поверила. О том, как подруга спросила: «А ты точно не хотела?»


Голос её не дрожал. Только иногда — на самых страшных деталях — он становился тише, почти шёпотом, но не прерывался.


— Почему вы не обратились в полицию раньше? — спросила судья.


— Потому что я боялась, — ответила Фия. — Он говорил, что мне никто не поверит. Шестнадцать лет он был прав. А потом появились люди, которые поверили. И я перестала бояться.


Она посмотрела в зал. Нашла глазами Веру — та плакала, не скрывая слёз. Андрей сидел прямой, как струна, с побелевшими костяшками. Света сжимала в руках маленький камушек — талисман, который она принесла с собой.


— У меня есть дневники, — сказала Фия. — Я писала их с шестнадцати лет. Не каждый день. Но каждый раз, когда воспоминания становились невыносимыми. Там есть всё. Даты. Описания. Я готова передать их на экспертизу.


Судья кивнула. Адвокат Сергея поднялся, поигрывая перстнем.


— Скажите, Фия, — начал он, и голос его был масленым, сладким, как патока, — вы не считаете, что эти ваши… дневники… могли быть написаны задним числом? С целью оговорить моего подзащитного?


Фия посмотрела на него. Впервые за всё время — прямо, не отводя глаз.


— Вы можете провести графологическую экспертизу, — сказала она. — Чернила, бумага, возраст почерка. Мои дневники — не единственное доказательство. Спросите у его соседей. У тех, кто жил рядом. У тех, кто слышал крики. У тех, кто видел, как я выбегала из дома в одной ночнушке в минус двадцать.


Она замолчала, перевела дыхание.


— Знаете, что самое страшное? — продолжила она тише. — Не то, что он делал. А то, что вокруг всегда были люди. Кто-то видел. Кто-то догадывался. Но все молчали. И если я сейчас замолчу — я стану одной из них. А я не хочу.


Адвокат попытался что-то возразить, но судья подняла руку.


— Достаточно, — сказала она. — Пригласите следующего свидетеля.


Света села в кресло, бледная, с трясущимися губами. Фия смотрела на неё со скамьи для публики и мысленно передавала всё, что у неё было: силу, спокойствие, ту самую холодную решимость, которая появилась после того, как она сожгла письмо под старым дубом.


Света рассказывала свою историю. Она не плакала. Она говорила так же, как Фия — сухо, фактами, иногда сбиваясь, но каждый раз находя в себе силы продолжить.


— Он говорил мне, что я никому не нужна, — сказала она под конец. — Что если я расскажу — меня отправят в детский дом, где бьют и насилуют каждый день. Я верила. Мне было девять. Я не знала, что он врёт.


В зале стало тихо. Даже адвокат Сергея не перебивал — может быть, потому что понимал: здесь, в этой тишине, проигрывает его клиент. Потому что правда — даже без свидетелей, даже без записей, даже без синяков — имеет вес. Тяжёлый, невыносимый вес.


Судья сняла очки, протёрла их.


— У меня есть вопросы к ответчику, — сказала она.


Сергей Евгеньевич поднялся с трудом — палка дрожала в его руке, и этот тремор мог быть игрой, а мог быть настоящим. Он посмотрел на Фию. Впервые за всё заседание.


В его мутных, осенних глазах не было раскаяния. Не было страха. Была только злоба — старая, застарелая, как пролежни.


— Они врут, — сказал он, и голос его был хриплым, простуженным. — Все они врут. Девочки всегда врут, когда хотят денег. А этот… — он кивнул в сторону Андрея, — этот настроил их против меня. Зачем? А чёрт его знает. Может, он сам к ним приставал.


Андрей вскочил. Вера схватила его за руку.


— Сидеть, — прошипела она. — Не дай ему повода.


Судья постучала молоточком.


— Ответчику слово предоставлено, — сказала она холодно. — Но я попрошу воздержаться от необоснованных обвинений в адрес третьих лиц.


Сергей сел, бормоча что-то себе под нос. Фия смотрела на него и чувствовала странную, почти пугающую вещь: он не был страшным. Он был жалким. Маленьким. Старым. И вся его власть над ней держалась только на её молчании. Как только она заговорила — власть рассыпалась, как труха.


Самым тяжёлым были показания Лики — её матери. Фия готовилась к ним, как к удару под дых. Но реальность превзошла ожидания.


Лика вошла в зал — растолстевшая, с дешёвой завивкой, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь напоминало старую, потрескавшуюся маску. Она не смотрела на дочь. Села на свидетельское место, положила руки на колени и уставилась в стену.


— Вы — мать истицы? — спросила Елена Михайловна.


— Да, — голос Лики был безжизненным, как у робота.


— Что вы можете сказать о взаимоотношениях вашей дочери с ответчиком?


Лика долго молчала. Так долго, что судья постучала ручкой по столу.


— Я… я не знаю, — наконец выдавила она. — Он был хорошим мужем. Заботливым. А она всегда была трудным ребёнком. Фантазёркой.


Фия почувствовала, как внутри неё — в том самом месте, где жила надежда на то, что мать хотя бы сейчас скажет правду — всё оборвалось. Не больно. Пусто.


— Вы знали, что ответчик заходил в комнату вашей дочери по ночам? — спросила Елена Михайловна.


— Нет, — Лика покачала головой. — Я спала. Я всегда спала крепко. Мне врач прописал снотворное.


«Ты не спала, — хотела крикнуть Фия. — Ты пила. Ты была пьяна каждый вечер. Ты слышала, как скрипит половица, но боялась открыть глаза, потому что тогда пришлось бы что-то делать».


Но она молчала. Потому что понимала: мать не спасёт её. Мать не спасла её тогда, не спасёт и сейчас. Но это уже не имело значения. Фия научилась спасать себя сама.


Судья посмотрела на Лику долгим, усталым взглядом.


— Вы подтверждаете, что ваша дочь вела дневники с шестнадцати лет?


— Не знаю, — Лика пожала плечами. — Она много чего делала. Я не следила.


— Спасибо, вы свободны.


Лика встала и вышла, не взглянув на дочь. Фия смотрела ей вслед и чувствовала — ничего. Ни боли, ни обиды, ни гнева. Только пустоту, которая была лучше, чем надежда.


Заседание подходило к концу, когда адвокат Сергея поднялся с торжествующим видом.


— Ваша честь, у нас есть ещё один свидетель, — сказал он. — Лицо, которое не состоит в родстве ни с одной из сторон и может объективно оценить характер истицы.


Фия напряглась. Кто это? Соседка? Бывшая коллега?


Дверь открылась, и в зал вошла женщина — невысокая, в скромном пальто, с седыми волосами, собранными в пучок. Фия узнала её не сразу. А когда узнала — перестала дышать.


Это была баба Шура — их бывшая соседка по коммуналке. Старуха, которая всегда смотрела сквозь замочную скважину. Которая слышала крики, но никогда не вызывала полицию. Которая однажды сказала маленькой Фие: «Терпи, девочка, мужик есть мужик».

bannerbanner