Читать книгу Право на себя ( Stasy.S) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Право на себя
Право на себя
Оценить:

5

Полная версия:

Право на себя


Он написал в ответ только одно: «Завтра принесу гречку. С грибами. Моя жена делает её невыносимо вкусной».


Фия прочитала, улыбнулась — первый раз за два года настоящей, не вымученной улыбкой — и убрала телефон в карман.


Картошка доел, облизался и важно ушёл в темноту, оставив её стоять под фонарём. Одну. Но больше не потерянную.


Гречку с грибами принес не он. Вернее, не только он.


Вторник, двенадцать тридцать. Фия сидит в пустом переговорном зале — там, где вчера ела суп, — и перебирает бумаги, которые давно уже перебраны. Она не ждёт. Она боится ждать, потому что ожидание всегда заканчивается падением.


Дверь открывается, но вместо Андрея Николаевича на пороге появляется женщина.


Фия замирает. Ладонь, лежащая на папке, сжимается в кулак — старый, животный рефлекс: сжаться, приготовиться к удару.


Женщина не похожа на Настю и Наташу. В ней нет офисной колкости, нет блеска дешёвой бижутерии и желания ужалить. Ей около сорока пяти, волосы — цвета каштанов, собранные в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди. На ней простой свитер — серый, мягкий, с вытертыми локтями. И очки в тонкой металлической оправе, которые делают её взгляд одновременно близоруким и пронзительным.


— Ты, наверное, Фия, — говорит она негромко, и в голосе её нет напора — скорее, теплота, как от печки, которую только что затопили. — Я — Вера. Жена Андрея. Можно просто Вера.


Фия не может вымолвить ни слова. В голове — вихрь: «Зачем? Почему она здесь? Что он ей рассказал? Она пришла ругаться? Выгонять? Унижать?»


Вера не ждёт ответа. Она ставит на стол два контейнера — один с гречкой, другой, поменьше, с чём-то, что пахнет ванилью и яблоками. Садится напротив Фии, не спрашивая разрешения. Садится так, будто имеет на это полное право — не надменное, а естественное, как право дышать.


— Андрей сказал, что ты ешь по чуть-чуть. — Вера снимает очки, протирает их краем свитера, и Фия замечает, какие у неё руки — узловатые, с чуть распухшими суставами, руки человека, который много месил тесто и мало спал. — Я решила, что гречку нужно принести лично. Чтобы ты знала: это не жалость. Это угощение. Как соседке. Как племяннице.


— Я не… — начинает Фия и замолкает. Горло сдавливает спазм.


— Не надо объяснять, — мягко перебивает Вера. — Я всё знаю. Не от Андрея — он, между прочим, святая простота, рассказал только, что у тебя трудный период. Остальное я увидела сама. В твоих глазах, в том, как ты сидишь — сжатая, будто ждёшь подзатыльника.


Она помолчала секунду, потом протянула руку — не через стол, а по-человечески, ладонью вверх, открыто.


— Я тоже не всегда была Верой в уютном свитере. Я была девчонкой, которую в пятнадцать лет выгнали из дома. Кочевала по подругам, спала на вокзалах. Ела раз в день — и то, если повезёт. — Она улыбнулась — кривовато, с горчинкой. — Так что, Фия, я не доктор и не спасатель. Я просто та, кто знает, каково это — бояться еды. Бояться людей. Бояться, что тебя выкинут, как мусор, как только ты перестанешь быть удобной.


Фия смотрит на её ладонь. На эти узловатые пальцы, на маленький шрам у основания большого пальца. И вдруг, сама не понимая как, кладёт свою руку в её.


Ладонь Веры оказывается сухой, горячей, чуть шершавой — и невыносимо живой.


— Я принесла шарлотку, — говорит Вера, убирая руку — не резко, а бережно, будто выпускает бабочку. — Яблоки из своего сада. Кислые, с красной кожицей. Андрей говорит, я слишком много кладу корицы. Я кладу ровно столько, сколько нужно, чтобы пахло домом.


Она открывает маленький контейнер. И воздух в переговорной комнате — стерильный, безликий, пропахший тонером для принтера и дешёвым освежителем — вдруг наполняется другим, настоящим запахом. Яблоки. Корица. Ваниль. Выпечка, которая ждала на подоконнике, пока остынет.


У Фии перехватывает дыхание.


— Я не ела шарлотку… — она замолкает, считает в уме. — Десять лет. Наверное.


— Тем более, — кивает Вера, как будто ничего необычного не происходит. — Тем более надо попробовать.


Она отламывает маленький кусочек — ножом, который принесла с собой (странная, домашняя заботливость) — и кладёт на бумажную салфетку. Не подаёт в руки. Не заставляет. Просто оставляет рядом.


— У меня есть дочь, — говорит Вера, глядя не на Фию, а куда-то в окно, где серое небо медленно, лениво ползёт к закату. — Ей двадцать два. Она учится в другом городе. И я каждый день боюсь, что кто-нибудь сделает ей больно. Что она будет голодать, потому что стесняется попросить. Что она будет молчать, потому что ей кажется, что она никому не нужна.


Она переводит взгляд на Фию. В глазах Веры нет жалости. В них — тихая, суровая нежность, какая бывает у людей, которые сами прошли через пекло и знают цену каждому живому существу.


— Я не могу быть твоей мамой. Я не навязываюсь. Но я могу иногда приносить еду. И сидеть рядом, пока ты ешь. Молча. Или говоря — как захочешь. Мне не трудно. Мне, если честно, даже в радость.


Фия смотрит на шарлотку. Кусочек влажный, с янтарными прожилками яблок, с хрустящей корочкой по краю. И в ней — в этой Фие, которая десять лет не ела сладкого, потому что сладкое ассоциировалось с наградой, которой она недостойна, — что-то обрывается.


Не плотина. Плотина ещё держится. Но в ней появляется первая, тонкая трещина.


Она берёт шарлотку. Пальцы не дрожат — впервые.


Откусывает.


И мир вокруг становится чуть-чуть другим. Мягче. Сладче. С корицей и кислыми яблоками.


— Вкусно, — шепчет она, и голос её звучит детски, растерянно, будто она только что узнала, что земля круглая, а океан — солёный.


Вера улыбается. Первый раз за этот разговор — широко, открыто, с морщинками у глаз.


— Я знаю, — говорит она. — Я же пекла.


В тот же вечер, когда Фия ушла домой — с двумя пустыми контейнерами (гречка исчезла почти целиком, шарлотка — наполовину), — Вера застала мужа в кухне. Он мыл посуду и смотрел на фонари за окном — такая у него была привычка.


— Ты не рассказал мне главного, — сказала Вера, прислоняясь к косяку.


— Чего именно? — не оборачиваясь, спросил Андрей.


— Что она выглядит как будто живет в мусорке. Что у неё взгляд загнанной лошади. Что она боится взять ложку, как будто ложка может ударить.


Он выключил воду. Повернулся. В его светлых, выцветших глазах стояла усталость — не та, что от бессонницы, а та, что от бессилия перед чужой болью.


— Я не мог рассказать. Это не моя тайна.


— Я знаю, — Вера подошла и положила ладонь ему на грудь — туда, где сердце. — И я не злюсь. Я горжусь. Ты нашёл её — такую потерянную — и не прошёл мимо. Как когда-то нашёл меня.


Андрей накрыл её руку своей. Пальцы у него были длинные, тёплые, с въевшейся в кожу типографской краской.


— Что будем делать? — спросил он.


— Кормить, — ответила Вера просто. — Греть. Не давать исчезнуть. А если согласится — отвести к Нине Павловне. Той самой, из военного госпиталя. Она таких, как мы, на ноги ставила. И не таких поднимала.


Они помолчали. За окном зажглись фонари — жёлтые, неровные, такие же, как в тот вечер, когда Андрей впервые сказал Фие про них.


— Ты знаешь, — тихо произнёс он, — у неё внутри живёт монстр. Не она его породила — его посадили туда, когда она была маленькой. И теперь она не знает, как его выгнать.


— Выгоним, — сказала Вера и поцеловала мужа в плечо. — Вместе.

--------------------------------------------------------------------------

Фия не знала этого разговора. Она сидела на корточках у мусорных баков, смотрела, как Картошка уплетает корм из новой, чистой миски (она купила её сегодня — за девяносто рублей, в переходе метро, с рисунком рыбки на дне).


— Сегодня я ела гречку, — рассказывала она коту шёпотом. — И шарлотку. И никто не заставлял. И меня не вырвало. И… у неё такие руки. Тёплые. Как будто… как будто можно.


Картошка поднял морду. У него был разбойничий взгляд — зелёный, наглый, но сейчас в нём мелькнуло что-то похожее на понимание.


— А ещё, — Фия запнулась, сглотнула комок, — она сказала, что её дочери двадцать два. И что она боится за неё. И я… я подумала: а боялся ли за меня кто-нибудь? Хоть раз?


Она замолчала. Ветер шевелил волосы, небо над головой было тёмным, бесконечным, усыпанным редкими, робкими звёздами.


— А потом я поняла, — продолжила она ещё тише, — что, наверное, боялся. Андрей Николаевич. Он боится. Я вижу это по его глазам. Он боится, что я исчезну. И Вера тоже.


Кот мяукнул — требовательно, нетерпеливо, мол, давай дальше, не тяни.


— И это странное чувство, — сказала Фия. — Когда о тебе боятся. Не потому, что ты должник. Не потому, что ты удобный. А потому, что ты — это ты. И если тебя не станет, мир станет чуть пустее.


Она достала из кармана половинку шарлотки — бережно завёрнутую в салфетку, припасённую для кота (хотя коты, кажется, шарлотку не едят).


— Картошка, я, кажется, начинаю верить, что живу не зря.


Кот лизнул её палец — шершавым, шоколадным языком — и важно удалился в кусты, оставив Фию одну под фонарём.


Но «одна» — уже не значило «навсегда».


Она шла домой, и впервые за долгое время не включила сериал, чтобы заглушить тишину. Она села на подоконник, обхватила колени руками и смотрела на улицу. Там горели фонари. Много фонарей. И каждый казался ей крошечным, упрямым обещанием того, что даже в самую тёмную ночь можно найти свет.


А где-то в соседнем доме Вера доставала из духовки новый пирог — с вишней, на завтра. И думала: «Положу побольше сахара. Она сладкого не ела десять лет. Надо, чтобы первый кусочек был нежным».


Андрей сидел за компьютером, но не работал. Он писал Фие сообщение — и стирал, писал и стирал. Наконец оставил всего четыре слова:


«Завтра будет вишня. Держись».


Фия прочитала, прижала телефон к груди и улыбнулась. Не «почти». Настоящей улыбкой. Со слезами на глазах, но настоящей.


Визитка пролежала в ящике её стола шесть дней.


Фия перекладывала её с места на место, трогала уголки — шершавые, с типографской краской, пахнущие типографией и чужим решением. На карточке было написано: «Нина Павловна Градова. Клиническая психология. Терапия ПТСР и РПП». И номер телефона — без лишних украшений, без фраз «помогу каждому», без обещаний.


В пятницу, после обеда, когда Вера принесла тыквенный суп — бархатный, оранжевый, с семечками, похожими на маленькие капли солнца, — Фия спросила:


— Она не будет меня жалеть?


Вера не переспрашивала, кто «она». Только поставила контейнер на стол и села напротив, сложив узловатые руки на коленях.


— Нина Павловна? — Вера усмехнулась — коротко, без злости, скорее с уважением. — Она из тех, кто жалел солдат в Чечне. Тех, кто вернулся без ног, без глаз, без надежды. Она не жалеет. Она работает. Жалость — это паралич. А она не умеет стоять на месте.


Вера помолчала, потом добавила тише:


— Она вытащила меня. В двадцать лет, когда я весила сорок килограммов при росте сто шестьдесят восемь и считала, что достойна только пола в чужой прихожей. Нина Павловна сказала мне тогда: «Я не буду гладить тебя по головке. Я буду спрашивать больно. И если ты выдержишь — выживешь. Если нет — значит, ты не готова. Но я буду ждать у выхода».


— И вы выдержали, — сказала Фия.


— Я выдержала, — кивнула Вера. — И теперь пеку пироги и сплю в обнимку с мужиком, который умеет мыть посуду и смотреть на фонари. Стоило, знаешь ли.


Фия взяла визитку. Сжала в кулаке — край картонки больно впился в ладонь.


— Я позвоню, — сказала она. И сама удивилась твёрдости своего голоса.


Нина Павловна принимала на седьмом этаже старого жилого дома, в квартире, переделанной под кабинет. В ней пахло не лекарствами — сухими травами, старой бумагой и чем-то ещё, неуловимым, как запах библиотеки или давно закрытого чердака.


Фия опоздала на семь минут — специально, чтобы проверить, будет ли её ругать. В приёмной никого не было. Только стул с деревянными подлокотниками, коврик с геометрическим узором и закрытая дверь.


Она постучала. Три раза — коротко, трусливо.


— Входите, — сказал голос изнутри. Низкий, чуть прокуренный, без заискивания. Голос женщины, которая устала притворяться.


Кабинет оказался неожиданно маленьким. Два кресла — глубоких, серых, с протёртой обивкой. Стол без компьютера, только блокнот и ручка. И окно — широкое, во всю стену, с видом на крыши и телевизионную башню вдалеке.


За столом сидела Нина Павловна.


Фия ожидала увидеть бабушку с добрыми глазами и вязаной кофтой. Реальность оказалась другой: женщина около шестидесяти, с короткой стрижкой цвета «пепел», с жёсткими скулами и прямым, немигающим взглядом серых глаз — таких светлых, что они казались почти прозрачными, как льдинки. На ней была чёрная водолазка, без единого украшения. И пальцы — длинные, с идеально коротко остриженными ногтями.


— Садись, — сказала Нина Павловна, не вставая. — Воды хочешь? Не хочешь. Кофе? Тоже нет. Чай? Мятный? Молчишь. Хорошо. Значит, я начну.


Она откинулась на спинку кресла и посмотрела на Фию так, будто читала не её лицо, а то, что под кожей — нервы, сосуды, старые шрамы на сердце.


— Мне пятьдесят восемь. Я работаю с теми, кто видел смерть. Свою или чужую — не важно. У меня нет волшебной палочки. Нет техник, которые вылечат за три сеанса. Но у меня есть правило: я не вру. Ни себе, ни тебе. Если ты готова к правде — оставайся. Если хочешь сладких сказок — дверь в коридоре.


Фия молчала. Её руки лежали на коленях — бледные, тонкие, с набухшими венами, как у старой женщины.


— Я не хочу сказок, — сказала она наконец. Голос сел, превратился в хрип. — Сказки мне рассказывал тот человек. Про то, как я буду красивой, если перестану есть. Про то, что он меня любит, поэтому бьёт. Сказки кончились.


Нина Павловна кивнула — один раз, жёстко, как приговор.


— Тогда начнём.


— Ты боишься еды, — сказала Нина Павловна не вопросом, а утверждением. — Но это не главное. Главное — ты боишься, что если начнёшь есть, то станешь видимой. А быть видимой для тебя опасно. Потому что в детстве, когда тебя замечали — били.


Фия вздрогнула. Тонкие пальцы вцепились в подлокотники кресла.


— Откуда вы…


— Я не экстрасенс, — перебила Нина Павловна. — Я просто видела сотню таких, как ты. Вы все одинаковые в начале: сжатые, голодные, с глазами, которые разучились смотреть вверх. Вы научились быть маленькими. Невидимыми. Неудобными. Потому что удобных — ломают.


Она взяла блокнот, но не для того, чтобы писать — чтобы положить на колени, как щит.


— Расскажи мне про первый раз, когда ты поняла, что тело — враг.


Фия закрыла глаза. И комната исчезла. Вместо неё появилась другая — кухня в хрущёвке, с жёлтыми обоями, с плитой, на которой вечно кипели макароны, с запахом дешёвого табака и страха.


— Мне было семь, — начала она. — Я надела платье. Красное, с бантом. Мне его подарила бабушка — единственный человек, который меня любил. Он — мамин сожитель — увидел и сказал: «В этом платье ты похожа на поросёнка. Иди переоденься, пока я не рассердился».


Она открыла глаза. В них не было слёз — только сухая, выжженная пустота.


— Я пошла. Сняла платье. И больше никогда его не надела. Даже когда бабушка спрашивала, почему я хожу в старых джинсах. Я сказала: «Оно мало». Соврала. Потому что если бы я сказала правду — он бы узнал. И наказал. За то, что я жалуюсь.


Нина Павловна молчала. Долго. Так долго, что Фия начала слышать своё дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверька.


— Знаешь, что я сейчас вижу? — спросила наконец психолог. — Я вижу девочку, которая убила в себе желание быть красивой, потому что красивое — опасно. Которая научилась прятаться в голоде, потому что сытое — значит уязвимое. И которая до сих пор, спустя шестнадцать лет, носит в себе этого человека. Он сидит у тебя в затылке и шепчет. Каждый раз, когда ты смотришь в зеркало. Каждый раз, когда подносишь ложку ко рту.


Фия кивнула. Медленно, как кукла, у которой кончается завод.


— Что мне делать? — спросила она. И в этом вопросе не было надежды. Была усталость. Тягучая, как патока.


— Для начала — перестать врать себе, что ты его не слышишь, — ответила Нина Павловна. — Ты слышишь. Всегда. И это нормально. Его голос — это следствие. Как шрам. Шрам не исчезает. Но можно научиться жить так, чтобы он не болел при каждой смене погоды.


Она встала, подошла к окну, встала спиной к Фие — и это было странным, почти неловким жестом для психолога, но в нём не было отстранённости. Было приглашение: посмотри, как я стою, как я дышу, как я не боюсь повернуться к тебе спиной.


— У меня есть домашнее задание, — сказала Нина Павловна, не оборачиваясь. — Не то, которое ты ждёшь. Я не попрошу тебя есть три раза в день. Я попрошу тебя каждый вечер писать одно предложение. Одно. Начиная со слов: «Сегодня я имею право…» И продолжить тем, что ты запрещаешь себе больше всего.


— Например? — прошептала Фия.


— Например: «Сегодня я имею право злиться». Или: «Имею право быть уставшей». Или: «Имею право съесть кусок шарлотки и не ненавидеть себя за это».


Нина Павловна повернулась. В её серых, льдистых глазах вдруг мелькнуло что-то тёплое — не жалость, нет. Признание.


— Ты справишься, Фия. Не потому, что я волшебница. А потому, что ты уже справлялась шестнадцать лет. Просто ты называла это «выживанием». А теперь пришло время назвать это «жизнью».


Дома Фия сидела за кухонным столом, сжимая в руке шариковую ручку. Перед ней лежал лист бумаги — чистый, белый, пугающий своей бесконечностью.


Картошка сегодня не пришёл. Дождь лил как из ведра, и кот, наверное, отсиживался в подвале. Фия была одна. Совсем.


Она написала первое предложение — кривыми, дрожащими буквами, с нажимом, продавившим бумагу почти до дыры:


«Сегодня я имею право бояться».


Смотрела на эти слова минуту. Другую. Потом дописала ниже:


«Имею право не улыбаться, когда мне больно».


И ещё:


«Имею право помнить. Даже если память жжётся».


Она не плакала. Но внутри — там, где раньше была только выжженная земля — что-то зашевелилось. Сначала Фия испугалась: вдруг это снова голод? Вдруг это тело напоминает о себе?


Но нет. Это было другое.


Это был страх, смешанный с облегчением. Как будто она наконец открыла дверь в чулан, где годами лежали все её секреты, и сказала им: «Выходите. Я больше не буду вас прятать».


В час ночи пришло сообщение от Веры:


«Завтра пеку блинчики с творогом. Ты придешь? Не обязательно есть. Просто посидишь на кухне, пока я пеку. Можно молчать. Андрей будет смотреть футбол и делать вид, что не подслушивает»


Фия ответила через пять минут:


«Приду»


И это было её вторым «да» за день. Первое она сказала Нине Павловне. Второе — себе. И миру, который, оказывается, может быть не только врагом, но и домом.


Воскресенье. Семь утра. Кухня Веры и Андрея пахнет дрожжами, топлёным маслом и чем-то неуловимо счастливым — может быть, покоем, которого Фия не знала с детства.


Она сидит на табурете, поджав босые ноги (Вера настояла: «Снимай обувь, у нас тёплый пол»). На ней чужая футболка — синяя, с выцветшим принтом рок-группы, которую Фия не слушает. Футболка пахнет стиральным порошком и, почему-то, ванилью.


Андрей Николаевич в спортивных штанах и растянутом свитере — без пиджака, без делового тона, просто домашний мужчина с чашкой кофе и газетой, которую он не читает, а делает вид, что читает. Он поглядывает на Фию поверх очков, но ничего не говорит. Не давит.


Вера стоит у плиты, переворачивает блины лопаткой — золотистые, кружевные, с дырочками, как кружева.


— У нас правило, — говорит она, не оборачиваясь. — По воскресеньям никто не говорит о грустном. Сегодня можно только о вкусном, смешном или бессмысленно-прекрасном. Например, о том, почему коты умеют открывать холодильник, а собаки — нет.


Фия почти смеётся. Почти.


Она смотрит на стопку блинов, на масло, которое тает, растекаясь янтарными лужицами, на маленькую вазочку со сметаной и горкой творога, посыпанной сахаром.


— Можно мне один? — спрашивает она. И голос её — тихий, хриплый — звучит как шаг по хрупкому льду. Но это шаг. Не падение.

Вера замирает на секунду. Потом, не показывая виду, кладёт на тарелку самый маленький блин — тот, что чуть подгорел с краю, самый неидеальный, самый человеческий.


— Держи. Творога много не клади — сразу сыто. Начни с маленького кусочка. И можно запить чаем. Не молоком, а чаем. Молоко сегодня закончилось.


Андрей Николаевич, не поднимая глаз от газеты, тихо добавляет:


— А ещё можно просто подержать его в руке. Тёплый блин — это почти объятие. Только без обязательств.


Фия берёт блин. Пальцы чувствуют тепло — живое, настоящее, идущее от теста, от масла, от Веркиных рук, которые месили, пекли, вкладывали в каждый круг невидимую, неслышимую молитву.


Она откусывает. Творог тает на языке — кисловатый, нежный, с сахарной крупой, которая хрустит на зубах.


— Вкусно, — говорит она. И в этом слове — целая вселенная. Сдвиг. Надежда. Первый зелёный росток на пепелище.


Вера вытирает руки о фартук и, не сдерживаясь, улыбается — широко, по-матерински, с морщинками у глаз и блеском, похожим на слёзы.


— Я знаю, — говорит она. — Я же пекла.


Андрей наконец откладывает газету. Смотрит на двух женщин — свою жену и ту, которую они подобрали на обочине жизни. И молча благодарит судьбу за то, что когда-то, много лет назад, сам не сломался. За то, что теперь может сидеть на этой кухне, пить остывший кофе и смотреть, как исцеляется чья-то разбитая душа.


За окном встаёт солнце. Обычное, ноябрьское, неяркое. Но для Фии оно сегодня — как знак. Как обещание. Как тихий, уверенный голос, который говорит: «Ты не одна. И никогда больше не будешь».


Это случилось в обычный вторник, в универсаме у дома, куда Фия зашла за хлебом — тёмным, бородинским, с тмином, который Вера называла «вкусом бабушкиного детства».


Она стояла у витрины с выпечкой, разглядывая батоны, и краем уха слышала привычный шум: шуршание пакетов, перестук тележек, детский плач в молочном ряду. Внутри было почти спокойно — после воскресных блинов, после сеанса у Нины Павловны, после того, как она съела целый завтрак без слёз и без рвоты. Впервые за полтора месяца.


А потом воздух изменился.


Фия не увидела его сразу. Она почувствовала — затылком, позвонками, каждой клеткой той старой, забытой кожи, которую он когда-то трогал. Запах дешёвого табака и мужского одеколона с нотой гвоздики. Тяжёлые шаги — чуть волочащие правую ногу, потому что он повредил её на стройке в девяносто восьмом. Хриплый, простуженный кашель, который она слышала каждую ночь в течение семи лет.


Она замерла. Хлеб выпал из рук и шлёпнулся на кафель — глухо, бессильно.


— Фийка? — голос прозвучал сзади, справа, в двух метрах. — Ты, что ли? Выросла-то как…


Она обернулась. И мир сузился до одной фигуры.


Сергей — мамин сожитель, тот, кто взвешивал её по утрам, кто ронял на углы, кто шептал в темноте «ты ничтожество» — стоял в проходе между стеллажами с крупой и консервами. Он постарел. Очень. Лицо стало серым, как старая простыня, под глазами — мешки, на носу — красные прожилки лопнувших капилляров. Он опирался на палку — дешёвую, алюминиевую, с резиновым набалдашником. Но глаза остались прежними: маленькие, мутные, цвета осенней грязи. И в них всё ещё горел тот холодный, оценивающий огонёк, который когда-то заставлял семилетнюю Фию прятаться под кровать.


— Ты одна? — спросил он, улыбнувшись. Улыбка была кривой — не хватало двух зубов. — А мать твоя где? Бросила меня, сука. Свалила в Краснодар с каким-то алкашом. А я вот здесь. Живу, не жалуюсь.


Он шагнул вперёд. Фия шагнула назад — и упёрлась спиной в стеллаж с сухарями. Пластиковые пакеты зашуршали, два сухаря упали на пол.


— Не подходите, — сказала она. Голос прозвучал чужим — тонким, детским, не её. Тем самым, которым она кричала в детстве: «Не бейте меня, пожалуйста, я буду хорошей».


— Да ладно тебе, — он скривился. — Я тебя и пальцем не тронул. Всего лишь воспитанием занимался. Ты бы выросла дылдой необъятной, если б не я. А так — вон какая стройная. Красивая даже. На мать в молодости похожа.

bannerbanner