Не влюбляйся в моего врага

Слова легли удачно. Ректор кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

— Мерлин была бы этому рада. — Он вздохнул. — А как ее родные? Держатся? Я писал им, но ответа так и не дождался.

Он спрашивал без умысла, я это видела, и оттого мне стало еще хуже. Он ждал ответа, какой знала бы близкая подруга. А я не помнила ни имен ее родни, ни того, живы ли еще ее отец с матерью.

— Держатся, — сказала я тихо, не поднимая глаз. — Как могут. Мы стараемся не бередить друг другу раны, оттого и пишем нечасто.

Он принял это за деликатность и мягко перевел разговор. Расспросил про дорогу, про то, устроилась ли я на новом месте, не нужно ли чего. Потом поднялся, давая понять, что беседа окончена.

— Учитесь прилежно, госпожа Морвейн. И помните: станет невмоготу — моя дверь для вас открыта. Мы здесь одна семья, а я не люблю терять своих, — он снова улыбнулся. — Удачи вам.

Из кабинета я вышла на ватных ногах, но с облегчением. Никто меня не разоблачил. Ректор всего-навсего хотел ободрить студентку, вернувшуюся после утраты, и сделал это так тепло, что у меня отлегло от сердца. Надо же, думала я, спускаясь по лестнице. За такого ректора, верно, студенты держатся руками и ногами. Участливый, внимательный — большая редкость среди тех, кто сидит на самом верху.

А дальше потянулись дни, каких у меня отродясь не бывало.

Впервые в жизни я сидела в тепле и слушала, как взрослые люди всерьез объясняют то, до чего прежде я доходила вслепую. На земляной магии нас учили чувствовать почву под ладонью — где она рыхлая, где слежалась в камень, — и я, к собственному удивлению, схватывала быстрее многих, кто вырос на всем готовом. Магистр зеркального зрения показывала, как удержать взгляд в глади воды, чтобы разглядеть творящееся за стеной; у меня выходило пока смутно, рябью, но выходило. Каждое слово я записывала огрызком грифеля, боясь упустить хоть крупицу. Вечерами ныли пальцы и гудела голова, но засыпала я счастливой.

О своем деле — о Мерлин, о Джеке, о плаще за окном — я на время почти забыла. Учеба забрала меня целиком.

В тот вечер я возвращалась в домик позже обычного. Солнце уже село, аллея лежала в синих сумерках, и окна нашего домика не горели — Тея, должно быть, ушла к себе.

Я уже взялась за дверную ручку, когда со стороны заднего крыльца донесся стук — глухой, короткий, будто хлопнула дверь. Я замерла и прислушалась. Тихо — только ветер перебирал листья на аллее.

Сердце заколотилось. Я толкнула дверь и вошла. В прихожей было темно и пусто. Я прошла к своей комнате, толкнула створку — и застыла на пороге.

Комната была перевернута вверх дном.

Ящики стола выдвинуты и вывернуты, бумаги раскиданы по полу. Шкаф распахнут настежь, платья Аврелии сорваны с крючков и брошены грудой. Постель стащена, матрас вспорот по шву — из прорехи торчал пух.

Кто и что здесь искал?..

Я стояла, вцепившись в косяк, и по рукам разбегались холодные мурашки, когда в гостиной, за моей спиной, медленно скрипнула половица — будто под осторожным шагом.

Я перестала дышать. Страшное осознание ударило в затылок — тот, кто ворвался в мою комнату, никуда не ушел. Он все еще был здесь.

Глава 6. Голос Льва

Я нащупала на тумбе тяжелый бронзовый подсвечник, стиснула его в кулаке и вжалась в стену у дверного косяка. В доме стояла темнота, и в этой темноте я слышала только собственное сердце да тихие, крадущиеся шаги, что приближались к моей комнате.

Дверь начала медленно приоткрываться.

Я занесла подсвечник, целясь в того, кто войдет, — и из темноты резко хлестнуло:

— Стоять!

Рука застыла в воздухе сама собой. Я рванулась опустить ее, метнуться вбок, закричать — и не сумела шевельнуть даже пальцем. Тело окаменело, будто меня по горло вкопали в землю. Только глаза метались как безумные да грудь силилась втянуть воздух. Магия голоса, дар Льва — приказ, которому не может противиться ничто живое.

В комнату шагнул человек. В поднятой ладони у него дрожал крохотный огонек, живой и теплый, и в этом свете я узнала черные волосы, зеленые глаза, знакомую усмешку, еще не сошедшую с губ.

Карион.

Он увидел меня, вздернутую в нелепом замахе, с подсвечником над головой, и удивленно приподнял брови. Что-то мелькнуло в его лице — не то досада, не то запоздалое сожаление, — и он коротко махнул рукой.

Магия отпустила. Тело снова стало моим. Я качнулась, хватая ртом воздух, и едва не выронила подсвечник.

— Ты! — выдохнула я. — Это ты ворвался в мою комнату?!

— Ты совсем с ума сошла? — он огляделся, поднял огонек выше. — Зачем мне рыться в твоих розовых платьях?

— Вот и я тебя спрашиваю — зачем?!

— Успокойся, истеричка.

— Сам ты истеричка! — взвизгнула я. Нервы были на пределе, голос сорвался. — Зачем ты крался ко мне со спины?

— Хотел свернуть тебе шею, чтобы ты больше не раздражала меня идиотскими претензиями.

— Ублюдок!

Подсвечник выпал у меня из рук и глухо стукнул об пол. Я обхватила себя руками. Меня трясло — крупно, безостановочно. Только теперь, когда схлынул первый ужас, тело догоняло весь пережитый страх разом.

Карион осекся. Его взгляд прошелся по комнате — по вывернутым ящикам, сорванным платьям, вспоротому матрасу, — потом вернулся ко мне, дрожащей, обнимающей саму себя, и насмешка исчезла с его лица.

— Я увидел тень в окне, — сказал он уже другим тоном, ниже и спокойнее. — Подумал, что кто-то забрался в дом. Ты ведь слишком боишься темноты, чтобы сидеть в комнате без единой свечи.

Я сглотнула. Аврелия боится темноты. Еще одна мелочь, о которой мне не сказали, — и которую он знал без всяких портретов.

— Кто-то и правда забрался, — выговорила я.

— Что-то пропало?

Я обвела глазами разгром. Драгоценности Аврелии тускло блестели в раскрытой шкатулке на полу — их не тронули. Приходили не за золотом.

— Кажется, нет.

— Стой здесь.

Он прошелся по комнате и зажег одну за другой все свечи, что нашел. Теплый свет разлился по стенам, и от него мне стало чуть легче. Потом Карион вышел. Я слышала, как он ходит по дому: скрипят половицы, хлопают дверцы, лязгает задвижка на заднем крыльце. Его не было долго. Наконец шаги вернулись.

— Никого, — сказал он, остановившись в дверях. — Ни во дворе, ни в доме. И следов не оставил.

Он помолчал, изучая страдальческое выражение моего лица, потом кивнул на разгром:

— Пойду разбужу Тею, пусть приберет весь этот бедлам.

Он повернулся к двери, и я сама не заметила, как метнулась следом и вцепилась ему в рукав.

— А что, если он вернется?

Карион замер. Опустил взгляд на мои побелевшие пальцы, стиснувшие ткань его формы, потом снова поднял глаза на меня. На один удар сердца между нами повисло что-то, чему я не нашла названия. Я разжала руку.

— Запри за мной дверь и никому не открывай, — сказал он ровно. — У меня есть свой ключ. А утром я попрошу поставить на дом охранные заклинания. До тех пор сюда никто не войдет, кроме меня и Теи.

Он вышел. Я задвинула засов, повернула ключ, для верности подергала дверь — заперто. И все равно не могла унять дрожь.

Уснуть я и не надеялась. Чтобы хоть чем-то занять руки, я принялась поднимать с пола раскиданное — и, проходя мимо окна, заметила, что шпингалет откинут. Потянулась закрыть его.

На железном язычке шпингалета висел клочок ткани. Темной, плотной, вырванной с мясом, — будто зацепились полой, торопливо перелезая через подоконник.

Я расправила лоскут на ладони, и внутри у меня все оборвалось. Эту ткань я уже видела. В первый вечер, у кустов под этим самым окном, — край темного плаща, мелькнувший и пропавший в сумерках.

Тот, кто следил за мной с первого дня, сегодня побывал в моей комнате. А охранные заклинания встанут только утром.

Глава 7. Зеркальная связь

Дом затих далеко за полночь.

Тея прибрала разгром, застелила распоротый матрас чистым бельем, поохала над сорванными платьями и ушла к себе. За стеной щелкнул замок — Карион заперся в своей комнате. Я осталась одна, при трех горящих свечах, и все не решалась подступиться к тому, ради чего дождалась тишины.

К зеркалу.

Оно висело над комодом, старое, в потемневшей раме. Я сняла с запястья один из браслетов Аврелии — тонкий, витой, еще хранивший тепло ее... нет, теперь моей кожи, — зажала его в кулаке и встала перед стеклом.

Перед тем, как отправить меня в Академию, Аврелия научила меня всего одному заклинанию: зеркальная связь, завязанная на вещь владельца. Я закрыла глаза, нащупала внутри тот теплый источник, что просыпался во мне на занятиях, и повела его к ладони, к браслету, к холодной глади стекла. Магия Девы текла медленно, неохотно — резерв у меня был с наперсток и таял на глазах даже от такого простого действия.

Поверхность зеркала подернуласьрябью. Мое отражение расплылось, поплыло, и сквозь него проступила чужая комната — незнакомые стены, полог кровати, свеча на столике. А через пару мгновений в раме показалось лицо.

Мое лицо.

То самое, что я теперь носила: светлые волосы, тонкие брови, капризный рот. Только смотрело оно на меня чужими, заспанными глазами Аврелии, и от этого по коже прошел озноб. Говорить со своим отражением, которое живет отдельной жизнью, — к такому не привыкнуть.

— Чего тебе? — Аврелия зевнула, не прикрывая рта. — Ночь на дворе.

— Кто-то забрался в мою комнату и перевернул тут все.

Сон слетел с нее разом. Аврелия побледнела так, что это было видно даже сквозь рябь стекла.

— Ты что-нибудь выяснила?

— Нет. Я ведь толком не знаю, что искать, — я стиснула браслет крепче. — Может, дадите мне чуть больше деталей?

— Я рассказала тебе самое важное, — госпожа отвела взгляд и повела плечом.

Во мне поднялось раздражение, копившееся с первого дня.

— В мою комнату кто-то влез! — голос я держала тихим, помня о стене, за которой спал Карион, но слова выходили злыми. — Вы клялись, что мне ничего не грозит. Я вижу обратное. Расскажите наконец, что случилось с Мерлин, — тогда я быстрее найду то, что вам нужно, и сумею уберечь себя.

Аврелия долго молчала. Потом тяжело вздохнула, и лицо ее в зеркале осунулось.

— Мерлин упала с башни, — сказала она глухо. — Прошлой осенью. Все решили, что она сама. Нашли ее дневник — там страница за страницей о том, какая она несчастная, как ей не хочется жить. — Аврелия подняла на меня глаза. — Только я этого дневника в глаза не видела. Ни разу. А ведь ближе меня у Мерлин никого не было. Не вела бы она тайных дневников от меня. И с собой бы не покончила — никогда.

Госпожа перевела дыхание.

— Я уверена, кто-то в академии убил ее. А дневник подбросил, чтобы все сошло за тоску. Ты должна узнать, кто это сделал.

Я похолодела. До этой минуты мне думалось, что с Мерлин стряслось несчастный случай, и мне надо лишь докопаться до подробностей. Теперь выходило иначе. Кто-то поднял руку на девушку и до сих пор ходил по этим коридорам. А нынче ночью заглянул и ко мне.

— С чего мне начать? — спросила я. — Есть у вас хоть какая-то догадка?

— Приглядись к нашим общим знакомым. К тем, кого я тебе называла и показывала. — Аврелия помолчала, а потом понизила голос, будто и там, у себя, боялась чужих ушей: — И особенно — к Гариету. Он ненавидел нас обеих. У него хватило бы и силы, и ума подстроить такое.

Я открыла рот, чтобы сказать ей. Слова уже толкались на языке — «Аврелия, Гариет здесь, он мой куратор, я сплю с ним под одной крышей». Но в этот самый миг браслет в моей ладони остыл, а теплый источник внутри иссяк до дна. Зеркало подернулось рябью, лицо Аврелии смазалось и растаяло. Стекло прояснилось.

Из рамы на меня снова смотрело мое (чужое) лицо. Связь оборвалась, и слова застряли у меня в горле.

Аврелия так и не узнала, что назвала мне убийцей человека, спящего в десяти шагах от моей постели.

Я опустилась на край кровати, не сводя глаз с темной двери. За тонкой стеной стояла тишина. Там спал Карион — мой куратор, мой сосед, единственный, кого Аврелия боялась настолько, чтобы понизить голос за сотню верст отсюда.

Единственный, у кого был ключ от моей двери.

Неужели все это время я делила дом с убийцей?

Глава 8. Первая ниточка

При дневном свете лоскут от порванного плаща выглядел жалко — темный невзрачный клочок в пол-ладони. Я села к окну, расправила его на колене и принялась изучать так, как умела только я.

За годы в мастерской через мои руки прошли сотни тканей. Я на ощупь отличала настоящий шелк от подделки, знала, сколько стоит локоть доброго сукна и чем оно пахнет. И этот обрывок рассказал мне кое-что сразу.

Ткань была дешевой. Грубая редкая нить, неровная выделка, скверная краска — от сырости такое линяет и садится. Плащ из подобной материи не набросит на плечи ни один знатный господин; в таком ходят конюхи, посыльные, прислуга — те, кто считает медяки.

Значит, ночью ко мне лез не барин. Простолюдин — или тот, кто рядился под простолюдина. Я свернула лоскут и спрятала за подкладку своего дорожного платья, к единственной вещи, что осталась при мне настоящей. Первая ниточка — тонкая, но моя.

Стукнула дверь — вошла Тея с кувшином теплой воды и стопкой белья. Увидев меня уже на ногах у окна, она поставила ношу и всплеснула руками.

— Госпожа, вы бы полежали еще! После такой-то ночи, — она подошла ближе, вгляделась мне в лицо, и в глазах у нее стояла неподдельная тревога. — Как вы? Смогли хоть немного отдохнуть? Это ж надо — забраться в дом, где живет госпожа...

Она хлопотала вокруг меня, поправляла подушки, подливала воды и делала это так искренне, что у меня внутри что-то оттаяло. За те дни, что я жила чужой жизнью, Тея была единственной, кто тревожился обо мне без выгоды и умысла. Простая, теплая, открытая девушка. Против воли она мне нравилась.

— Ой, чуть не забыла, — спохватилась она, отжимая полотенце. — В Академию нынче приехала госпожа Линнея. С опозданием: говорят, помогала отцу в столице, в каких-то делах при дворе. Вы ведь с нею дружны? Она уже про вас спрашивала.

Линнея. Имя всплыло из тех, что вбивала мне в память Аврелия. Подруга не из самых близких — из тех, с кем видятся на приемах да пишут раз в месяц. Дочь человека, вхожего в большую политику.

Я кивнула, изобразив радость, а про себя сделала зарубку. С Линнеей придется поговорить. Раз она знала Аврелию, то знала и Мерлин, — а погубил Мерлин кто-то из тех, кто ее знал.

К завтраку я вышла с максимально мрачным лицом. Карион уже сидел за столом и, когда я вошла, поднял на меня глаза.

— Заклинания поставили на рассвете, — сказал он без предисловий. — Теперь чужой в дом не войдет, — он отломил кусок хлеба. — А со стражей я поговорю сегодня же, чтобы выяснить, кто и что забыл в твоей комнате.

Он говорил спокойно, деловито, будто и вправду взялся меня оберегать. Вчера он сковал меня приказом и ради меня обшарил весь дом, сейчас же ставил на окна караул из заклинаний. И все-таки кусок не лез мне в горло. За этим самым столом сидел человек, которого Аврелия назвала убийцей Мерлин. Тот, у кого хватило бы и силы, и ума. Я смотрела, как он намазывает хлеб маслом теми же руками, и не могла понять, чего во мне больше — страха или сомнения.

После завтрака я вышла из дома раньше Кариона и всю дорогу до корпуса думала об одном: медлить больше нельзя.

Пока я тянула, кто-то влез в мою комнату. Промедлю еще — он вернется, и в другой раз даже охранные заклинания могут его не остановить. Вернуть себе покой я могла одним способом: сделать то, за чем меня прислали, — узнать, кто убил Мерлин. Чем скорее найдется ответ, тем скорее я стану спокойно сидеть на лекциях и перестану вздрагивать от каждого скрипа за спиной.

Оставалось решить, с чего начать. А ответ нашелся сам.

У входа в корпус, привалившись плечом к колонне, стоял Джек. Он держался в стороне от общего потока и смотрел, как студенты текут мимо, — хмурый, собранный, с тем же тяжелым лицом, что и накануне. Отвергнутый воздыхатель Мерлин. Тот, кому ее смерть разбила жизнь, — или тот, кто сам к этой смерти руку приложил.

С него я и начну.

Я замедлила шаг, выбирая миг, чтобы подойти, и тут Джек, будто почуяв мои намерения, повернул голову. Наши взгляды встретились. На этот раз он не отвел глаз. Уголок его рта дернулся — не то усмешка, не то узнавание, — и от этого мне сделалось холодно.

А потом он оттолкнулся от колонны и, не оборачиваясь, зашагал прочь от аудиторий, в темный боковой коридор, куда не сворачивал никто из спешащих на лекции.

Будто звал за собой.

Я стиснула ремень сумки и пошла следом.

Глава 9. Ходячая катастрофа

Боковой коридор увел меня прочь от гула аудиторий, к тупику с высоким узким окном. Шаги здесь отдавались гулко, и я вдруг сообразила, что осталась с Джеком один на один, вдали от чужих глаз. Пальцы сами скользнули к вороту, к изумруду.

У окна Джек остановился и обернулся. В сером свете лицо его показалось еще жестче.

— Я заметил, как ты на меня пялилась еще в первый день, — он смерил меня презрительным взглядом. — И сегодня. Чего тебе от меня надо?

Прямота застала меня врасплох. Я вскинула подбородок, дотягиваясь до высокомерия Аврелии.

— Поговорить. О Мерлин.

Что-то дрогнуло у него в лице при этом имени — и тут же затвердело.

— Мне нечего тебе сказать, — Джек отвернулся к окну, потом бросил через плечо, тихо и зло: — Жаль только, что Мерлин связалась с такой, как ты. Не спутайся она с тобой, может, была бы сейчас жива.

Кровь застучала у меня в висках.

— Что это значит?

— Будто ты сама не знаешь.

И правда — я не знала. Ни что он имел в виду, ни что натворила настоящая Аврелия, ни почему при ее имени у него каменеет лицо. Я стояла перед ним, ничего не понимая, с чужими словами наготове, и не могла ни возразить, ни оправдаться, потому что не ведала, в чем меня винят.

— Хватит говорить загадками, — я шагнула ближе, забыв про осторожность. — Моя подруга умерла. Если ты что-то об этом знаешь — скажи.

Джек развернулся ко мне всем телом, и в глазах у него полыхнуло такое презрение, что я едва не отступила.

— Ой, только не притворяйся, будто тебе есть до нее дело, — он говорил негромко, и оттого слова звучали еще злее. — Ты сама — ходячая катастрофа. И если ты надеешься кого-то обмануть этим показным смирением да низко опущенной головой, со мной такой трюк не пройдет. Уж я-то тебя знаю.

Он бросил на меня последний тяжелый взгляд и пошел прочь, не оглядываясь. Шаги стихли за поворотом, а я осталась стоять в пустом тупике, у холодного окна, и не могла двинуться с места.

Разговор вышел совсем не таким, каким я его себе рисовала. Я готовилась вытягивать из Джека слова, ловить оговорки, разгадывать намеки. А вышло, что уличали, обвиняли и презирали меня — за что-то, чего я не совершала и о чем даже не слыхала. Он говорил так, будто настоящая Аврелия была виновата в смерти Мерлин.

И тут до меня дошло с запозданием: я ничего не знала о женщине, чье лицо носила.

Аврелия рассказала мне про свои поместья, про родню, про вкусы и привычки — но ни словом не обмолвилась о том, какой ее видели здесь. Что она натворила. Кого нажила во враги. Почему кто-то, глядя ей в лицо, роняет: «Не спутайся Мерлин с тобой, она была бы жива».

Я додумала эту мысль до конца, и мне сделалось совсем не по себе. Аврелия наняла меня искать убийцу подруги. А что, если о ее смерти она знает куда больше, чем сказала? Что, если под чужим лицом я распутываю дело, в котором сама Аврелия увязла по горло?

Госпожа, чье лицо я носила, оказалась совсем не так проста. И я вдруг поняла, что боюсь ее едва ли меньше, чем того, кто ночью лез ко мне в окно.

Глава 10. Письмо из дома

Весь день эта мысль не давала мне покоя, и к вечеру я почти на ней утвердилась: пора выходить из игры.

На лекциях я не слышала ни слова. Перед глазами стояло презрительное лицо Джека, в ушах звенело «ходячая катастрофа», и чем дольше я все это перебирала, тем яснее понимала: я влезла не в свое дело. Богатая девица не поделила чего-то с другой такой же, кто-то из их круга поплатился жизнью, а меня, швею, сунули в самую середину, толком ничего не объяснив. Убийца бродит по академии, лазает ко мне в окна, а я под чужим лицом распутываю то, в чем, может статься, увязла и сама моя хозяйка.

С меня хватит.

Вернусь домой, решила я, вечером свяжусь с Аврелией через зеркало и скажу, что выхожу из уговора. Пусть ищет другую дуру. Деньги, что успела получить, оставлю семье, а сама снова сяду за иглу — за медяки, зато живая. Пусть богатые да влиятельные грызут друг друга сами. Не швеиного ума дело распутывать их убийства.

Домой я вернулась, когда солнце уже клонилось к башням. Охранные заклинания Кариона мягко пропустили меня через порог — по коже пробежало тепло, и дверь отворилась сама. В прихожей меня встретила Тея со стопкой писем.

— Госпожа, вам почта. Накопилась за неделю, — она протянула мне пачку, перехваченную бечевкой. — Тут и приглашения, и от родни вашей, кажется.

Я унесла стопку к себе, села у окна и принялась перебирать. Плотные конверты дорогой бумаги, оттиснутые в сургуче гербы, надушенные записки — все для Аврелии Морвейн, до которой мне не было дела. Я откладывала их одно за другим, пока пальцы не наткнулись на конверт из грубой серой бумаги, без печати.

Аврелия обещала, что весточки из дома будут приходить вместе с ее собственной почтой, затерявшись среди гербов и сургуча. Вот и первая.

Я узнала почерк прежде, чем прочла имя. Так выводила буквы только моя мать — медленно, с нажимом, слюнявя огрызок карандаша над каждой строчкой. Руки у меня задрожали. Я сорвала бечевку, развернула тонкий листок и впилась глазами в неровные строки.

Мама писала просто, как умела.

«Доченька, у нас радость. Лире полегчало. Лекарь ходит к ней через день, поит настоями, каких мы прежде и купить не могли. Жар спал, и кашля почти нет. Она снова просит есть и даже смеется. Доктор говорит, к весне встанет на ноги. Все через тебя, родная, через твои деньги...»

Строчки поплыли, и я смахнула слезы рукавом, чтобы читать дальше.

«...А еще мы залатали крышу. Помнишь, как в дождь текло на твою постель и мы подставляли лохань? Теперь сухо. Первый раз за столько зим у нас в доме сухо и тепло. Соседи дивятся, откуда достаток, а я говорю — дочка в услужение пошла к добрым господам. Ты уж прости, что приврала...»

Я дочитала, прижала листок к груди и тихо заплакала, чтобы не услышала Тея за стеной. Впервые за много дней меня отпустило: сестренка будет жить, в родном доме сухо, и все это — моими руками, пусть под чужим лицом.

Вот ради чего я здесь. Ради смеха румяной Лиры. Ради сухой крыши над головой у матери. Все остальное — тайны Аврелии, гибель девушки, которую я и в глаза не видела, — вдруг отодвинулось далеко-далеко.

Уехать я не могла. Стоит мне выйти из уговора, и деньги иссякнут, лекарь перестанет к нам приходить, крыша снова потечет, а Лира... О том, что станется с Лирой, я и думать не желала.

Значит, останусь. Доведу дело до конца, чего бы оно ни стоило. Раз, чтобы спасти сестру, надо по уши влезть в чужие интриги и ходить одним коридором с убийцей — что ж, влезу и буду ходить. Я вытерла глаза, спрятала письмо под подкладку, к лоскуту от плаща, и расправила плечи.

И в этот самый миг в дверь громко, требовательно постучали.

Я вздрогнула всем телом. Кулак ударил по дереву еще раз — нетерпеливо, властно. Так не стучала ни Тея, ни тот, у кого был свой ключ.

Я замерла, не сводя глаз с запертой двери, и сердце заколотилось где-то у самого горла.

Глава 11. Линнея

Я снова сняла с тумбы тяжелый подсвечник и, стиснув его в руке, подошла к двери.

— Кто там? — голос я постаралась сделать твердым, хотя внутри все сжалось от тревоги.

— Да я это, я! — отозвался из-за двери звонкий девичий голос. — Линнея!

Линнея. Рука с подсвечником опустилась. Я перевела дух, отодвинула засов и приоткрыла дверь.

На пороге стояла высокая изящная брюнетка в дорожном плаще, с румянцем на щеках и охапкой свертков под мышкой. Не успела я и слова сказать, как она втиснулась внутрь и бросилась мне на шею.

— Наконец-то! — она стиснула меня так, что хрустнули ребра. — Я думала, помру, пока доберусь. Твой куратор меня впустил, представляешь, — этот твой Карион. Мрачный, как туча, но хорош, ничего не скажешь. С каких это пор он тебя опекает?

Я открыла было рот, но Линнея уже неслась дальше, не дожидаясь ответа.

— Ой, да неважно! Потом расскажешь. Ты только глянь, что я привезла!

Она свалила свертки на кровать и принялась разворачивать их один за другим, встряхивая ткань, поднося к свету.

— Вот это купила в Луминаре, по дороге. Шелк, представляешь, настоящий селленисский. Едва у отца выпросила, — она закатила глаза. — Он опять за свое. Что ни письмо: «Линнея, тебе двадцать один, Линнея, вот достойная партия, сын лорда такого-то...» Как будто мне охота под венец с чьим-то унылым наследником. Я ему: дай доучиться, а он...