Внутри

Стас Самойлов

Внутри

Предупреждение

Предупреждение для читателя

Эта книга — художественное произведение. Она не является клиническим руководством, учебником по психиатрии или попыткой поставить диагноз. Все голоса, звучащие здесь, вымышлены. Все двадцать монологов — результат авторского воображения, а не документальная фиксация реальных пациентов. Любое совпадение с реальными людьми случайно.

Однако.

В этих текстах описаны состояния, которые существуют. Депрессия. Тревога. Панические атаки. Обсессивно-компульсивное расстройство. Паранойя. Диссоциация. Деперсонализация. Кататония. Биполярное расстройство. Расстройства личности. Шизотипия. Соматоформные симптомы. Анорексия. Посттравматический стресс. Синдром Котара.

Это не метафоры. Это реальные переживания, через которые проходят люди. Автор не романтизирует их. Не делает их красивыми. Не утверждает, что страдание возвышает. Цель этой книги — не развлечь, а дать голос тому, что обычно звучит внутри, неслышимое для других.

Пожалуйста, читайте осторожно.

Если вы находитесь в уязвимом состоянии — если вы прямо сейчас проживаете депрессивный эпизод, тревожное расстройство, панические атаки, обострение ПТСР или другое ментальное расстройство, — эта книга может стать для вас триггером. Она погружает глубоко. Она говорит на языке боли. Она не щадит.

Если вы сомневаетесь в своей устойчивости — отложите чтение. Или читайте медленно. По одной главе. С перерывами. С возможностью выдохнуть.

Если в процессе чтения вы почувствовали, что вам нужна помощь — обратитесь за ней. Это не стыдно. Это нормально.

Куда обратиться за помощью?

Горячая линия психологической помощи и экстренная поддержка

Россия:

· Горячая линия психологической помощи: 8-800-2000-122 (круглосуточно, бесплатно, анонимно)

· Экстренная психологическая помощь МЧС: [phone]

· Психиатрическая служба неотложной помощи: 112 или 03 (скорая помощь)

Беларусь:

· Республиканский центр психического здоровья: [phone]

· Экстренная психологическая помощь для взрослых: [phone]

· Горячая линия для детей и подростков: [phone]

Казахстан:

· Республиканский центр психического здоровья: [phone]

· Горячая линия психологической поддержки: 8-800-080-81-82 (бесплатно)

· Служба экстренной помощи: 112 или 103 (скорая медицинская помощь)

Другие страны:

· Найдите местную горячую линию психологической поддержки

· Обратитесь к своему лечащему врачу

· В экстренной ситуации звоните в службу спасения

И последнее.

Эта книга — о людях. Не о диагнозах. О том, что за каждой табличкой на двери — не набор симптомов, а живой голос. Живое сознание. Живая душа, которая пытается справиться с тем, что ей выпало.

Если вы держите эту книгу в руках, возможно, вы ищете ответы. Возможно, вы ищете себя. Возможно, вы просто хотите понять. Что ж — добро пожаловать внуторь.

Но помните: вы всегда можете закрыть книгу. Вы всегда можете сделать паузу. Вы всегда можете попросить о помощи.

Берегите себя.

Введение

Представьте.

Перед вами тянется бесконечный, тускло освещённый коридор. Краска на его стенах облупилась: когда-то белая, она теперь приобрела цвет застарелой пыли. Под ногами — линолеум, протёртый тысячами шагов до серой основы. Лампы дневного света гудят на одной высокой ноте, чуть дребезжащей, как комариный писк, который перестаёшь замечать через несколько минут, но который продолжает точить где-то на границе сознания.

Звук ваших шагов отдаётся эхом от стен и вы уже по какой-то странной традиции начинаете их считать.

Раз... Два... Три...

Это успокаивает.

Четыре... Пять... Шесть...

Помогает собраться с мыслями.

Семь... Восемь... Девять...

По обе стороны — двери. Сегодня их ровно двадцать. Десять слева, десять справа. Когда-то их выкрасили в жёлтый — жизнерадостный, солнечный, почти детский цвет, — но время и сырость сделали своё дело. Жёлтый выцвел до оттенка старческой кожи, до цвета пожелтевшей газеты.

Двери — молчаливые свидетели.

Возле каждой — табличка. Простая металлическая рамка под стеклом, прикрученная к стене четырьмя шурупами. Внутри — лист бумаги. На листе — диагноз, который вы читаете перед тем, как войти.

За каждой дверью вас ждёт не просто комната с пациентом. За каждой дверью — больное сознание. И вы, доктор, — один из немногих, кому дано туда войти.

Ваш халат накрахмален. В кармане — блокнот, ручка, фонендоскоп. Но фонендоскоп вам здесь не понадобится. Вам не придется слушать сердце. Вы будете слушать мысли. Пройдя за порог двери, вы попадаете в само сознание пациента и у каждого пациента свой голос.

Свой ритм.

Свой ад.

Где-то в конце коридора — окно. Но свет из него такой же тусклый, как от ламп. То ли день пасмурный, то ли стёкла немыты, то ли само время здесь загустело и не пропускает солнца.

Первая дверь слева.

Вы подходите, читаете табличку. История болезни укладывается в несколько строк — диагноз, дата поступления, краткое описание. Вы глазами пробегаете по строкам: за словами «аффективное расстройство» стоит человек, который разучился радоваться. За «тревожное расстройство» — тот, кто разучился быть спокойным. За «психотический эпизод» — тот, кто потерял границу между явью и вымыслом. И так далее.

Двадцать дверей.

Двадцать диагнозов.

Двадцать вселенных боли.

Вы берётесь за холодную, дверную ручку — металл не нагревается, сколько ни держи — поворачиваете, замок щёлкает, дверь открывается — и вы входите.

Входите.

Но не в палату. Не в помещение с койкой, тумбочкой и зарешеченным окном. Вы входите в голову. В самую сердцевину. В мыслительный поток, который течёт перед вами, как река, — и вы можете стоять на берегу и наблюдать. Или зайти в воду. Или взять пробу. Всё, что думает пациент, — теперь ваше. Каждая метафора, каждый страх, каждый крик. Вы становитесь единственным свидетелем внутреннего мира, который обычно скрыт от посторонних.

В этом и состоит ваша работа, доктор. Не просто осмотреть. Не просто зафиксировать. А понять. Услышать. Разглядеть за симптомами человека. За свинцовой тяжестью — живую душу. За жужжанием тревоги — уставшее сердце. За фейерверком мании — страх падения. За осколками личности — целое, которое ещё можно собрать.

Вы закрываете за собой первую дверь. Достаёте блокнот. И начинаете слушать.

Слушать и записывать.

Каждое слово.

Каждую мысль.

Впереди — двадцать пациентов, двадцать миров, двадцать исповедей, которые вы должны выслушать до конца коридора. До самой последней двери. До того момента, когда вы поймёте, что все эти голоса — части одного. Что боль многолика, но суть её одна. Что за каждой дверью — вы сами, доктор. Вы сами, только в другом изломе.

Но это понимание придёт позже. А сейчас — первая дверь открыта. Первый пациент начинает говорить.

Вы слушаете.

Вы записываете.

Вы делаете свою работу.

Добро пожаловать в коридор.

Добро пожаловать в головы.

Добро пожаловать.

Внутри вам может не понравиться. А может, за очередной дверью, вы окажетесь внутри своей собственной головы.

Входите.

Дверь I

Большое депрессивное расстройство (БДР)

Заболевание известное также, как клиническая депрессия или униполярное депрессивное расстройство, — это тяжёлое психическое заболевание, характеризующееся стойким снижением настроения, потерей интереса к жизни, нарушениями сна, аппетита, концентрации и энергичности. Оно существенно влияет на все аспекты жизни человека — поведение, мышление, физическое состояние и социальные связи.

Я не знаю, когда именно свет перестал быть светом. Он всё ещё входит в окно — технически, физически, как-то там, — но пока долетает до пола, до моих ног, до стены напротив, он становится чем-то другим. Его нельзя назвать тьмой.

Нет.

Ведь он не гаснет. Он тяжелеет.

Он ложится на подоконник серой кашей. Стекает на пол густыми каплями, и каждая капля весит больше, чем весь вчерашний день. Я смотрю, как он ползёт, и чувствую его вес на веках.

Веки — они теперь из того же материала. Чтобы моргнуть, нужно поднять тонну.

Я не моргаю.

Комната вокруг меня выцвела не сразу — она уходила по частям. Сначала ушёл красный. Потом синий. Жёлтый держался дольше всех, он прятался в корешке старой книги, но и его высосали.

Осталось только это — серое на сером, и даже тени здесь не чёрные, а просто более плотный оттенок того же ничто.

Предметы утратили не только цвет — они утратили желание быть предметами. Стол всё ещё стол, но он уже не хочет. Стул сомневается в своёй принодлежности. Зеркало на стене больше ничего не отражает — не потому что разбилось, а потому что устало. Оно висит, отвернувшись внутрь.

Звуки.

Раньше я слышал улицу — птицы, машины, чей-то смех, чья-то ссора. Теперь звуки приходят обернутыми в вату. Они пробиваются сквозь толщу, сквозь километры серого вещества, и когда достигают меня, то уже ничего не значат. Это просто колебания. Просто воздух, который зачем-то шевелится.

Я слышу, как тишина густеет в углах, нарастает сталактитами, и этот беззвучный процесс громче любого крика — он идёт внутри, в улитке уха, в костях черепа, в тех полостях, которые должны резонировать с миром, но теперь резонируют только с пустотой.

Тишина здесь не отсутствие звука. Это присутствие чего-то, что заняло место звука. Оно плотное, как мокрый песок. Оно забивается в уши, в рот, в лёгкие.

Я дышу им.

Каждый вдох — это усилие, сравнимое с подъёмом штанги.

Диафрагма — слабая мышца, она не справляется.

Воздух, который входит, он тоже изменился: молекулы кислорода заменили на молекулы равнодушия. Они поступают в кровь и разносят по телу не жизнь, а просто информацию о том, что жизнь где-то есть.

Где-то, но не здесь.

Тело.

Оно стало отдельным. Я ношу его, как мешок с песком, перекинутый через плечо.

Мои ноги — это не мои ноги, это две бетонные сваи, вбитые в пол.

Руки лежат на коленях, но я не помню, как их туда положил.

Пальцы чужие — бледные черви, забывшие, как шевелиться.

Шея держит голову из последних сил, и голова эта наполнена не мыслями — мыслей давно нет, — а той самой серой кашей, в которую превратился свет. Она перетекает от виска к виску, когда я пытаюсь повернуться.

Я не поворачиваюсь.

Где-то там, снаружи, существует понятие «завтра». Я помню его — смутно, как помнят вкус фрукта, который ел в детстве и которого больше нет в природе.

Завтра — это было что-то лёгкое. Что-то, что наступало и приносило другие звуки, другие оттенки серого. Теперь завтра не наступает. Оно стоит за дверью и не входит.

Или я не открываю.

Или двери больше нет — есть только стена, гладкая, холодная, и за ней ничего, кроме толщи бетона, уходящей в бесконечность.

Будущее отменили.

Прошлое тоже.

Есть только этот момент — прямо сейчас, — и он длится уже несколько лет.

Время.

Вот что с ним стало: оно не остановилось. Остановка была бы милосердием. Оно продолжает идти, но теперь оно идёт сквозь меня.

Я — сито, я — песочные часы, и каждая секунда падает не вниз, а прямиком в грудную клетку, где скапливается холодной лужицей.

Тик-так превратился в глухой стук — это не часы, это моё сердце, но оно теперь работает как метроном, отмеряющий не музыку, а расстояние до конца.

До какого конца?

Я не знаю.

Смерть предполагает изменение, а здесь ничего не меняется. Просто однажды сердце тоже устанет и перестанет поднимать эту невыносимую, свинцовую кровь.

Мысли.

Они больше не движутся вперёд.

Они зациклены — как пластинка с царапиной. Одна и та же фраза крутится часами.

«Встань».

«Нет».

«Встань».

«Нет».

«Встань».

«Нет».

Это даже не диалог — это просто эхо бывшей воли, которая когда-то умела хотеть.

Хотеть.

Какое странное слово.

Хотеть — это значит тянуться к чему-то, а здесь всё настолько тяжёлое, что любое движение воли ломается под собственным весом.

Я хочу перестать хотеть.

И это единственное желание, которое исполняется.

Вещи в комнате стали прозрачными от безразличия. Я смотрю на чашку — она есть, но её нет. Контур, за которым пустота. Наполнение ушло, осталась идея чашки, и та — на последнем издыхании. Если я закрою глаза, чашка исчезнет навсегда. Возможно, она этого ждёт. Возможно, она держится только моим взглядом, и когда я отвернусь — она с облегчением провалится в небытие.

Я завидую чашке.

Кровать.

Она больше не место для сна. Сон — это другое состояние, а здесь все состояния одинаковы. Лёжа, сидя, стоя — разницы нет. Тело принимает форму поверхности, как вода, которая забыла форму своего сосуда.

Я растекаюсь по простыням, просачиваюсь сквозь матрас, сквозь доски каркаса, сквозь пол. Я заполняю трещины в паркете. Я становлюсь частью дома.

Дом дышит мной — медленно, тяжко, с хрипом.

Голос.

Мой собственный голос теперь доносится из другой комнаты. Когда я говорю (я почти не говорю), звук приходит с задержкой — как будто ему нужно преодолеть расстояние, которое нельзя измерить шагами.

Слова теряют смысл по дороге.

Они приходят выпотрошенными — пустые оболочки, мешочки из фонетики, в которых ничего нет.

Я перестал говорить.

Сначала перестал вслух, потом про себя.

Теперь внутри тоже тихо.

Я помню — очень смутно, как сквозь толщу воды, — что когда-то были цвета. Что воздух пах чем-то, кроме пыли. Что тело весило ровно столько, сколько нужно, чтобы не быть обузой. Что утро отличалось от вечера не только положением стрелок. Что завтра наступало — и не было вечным неуловимым. Что смех был физическим действием, а не абстрактным понятием. Что слова доходили до адресата. Что сон был убежищем, а не просто ещё одной формой бодрствования. Что зеркало показывало лицо и лицо это, что-то выражало.

Теперь все напоминает реку, в которой вместо воды — ртуть, густая, неподвижная, и ядовитая. Она отравила и затянулась в себя всю радость и даже весь смысл всего.

Ждать.

Это единственное занятие.

Ждать не событий — они не приходят.

Ждать не изменений — их не будет.

Ждать самого ожидания.

Ждать, когда тяжесть станет настолько полной, что превратится в свою противоположность. Может быть, за пределом свинца есть невесомость.

Может быть, когда тебя придавит окончательно, ты наконец взлетишь.

Но это — теорема, которую я не могу доказать, потому что каждое уравнение сводится к нулю, а ноль — это тоже вес, просто некому его взвесить.

За окном что-то происходит.

Какие-то тени проходят. Какие-то огни загораются и гаснут. Мир продолжается — я знаю это умозрительно, как знаю о существовании Австралии. Я там никогда не был.

Я здесь никогда не был.

Я здесь слишком долго был — настолько, что это место исчерпало меня до дна, а дно тоже оказалось свинцовым. Под ним — ещё одно дно.

И ещё.

Бесконечный спуск без движения.

Дверь.

В конце коридора — я знаю, она там есть, хотя не вижу её сейчас, — стоит дверь. Она жёлтая. Цвет — последний цвет во вселенной — держится только на ней.

Она не выцвела окончательно.

Она сопротивляется. Я думаю о ней иногда.

Я думаю: если встать, пройти коридор, толкнуть её, то, возможно, за ней окажется что-то лёгкое. Что-то, что не весит ничего. Что-то, что можно поднять без усилий. Что-то, что называется простым и забытым словом — кажется, оно звучало как «жить».

Но дверь далеко.

Коридор длинный.

Ноги — свинец.

И даже если бы я дошёл, дверь, скорее всего, заперта. А если не заперта — то ведёт в другую комнату, точно такую же, с таким же окном, таким же зеркалом, таким же свинцовым светом. Потому что двери не выводят. Они только вводят. И каждая новая комната — это та же комната, только глубже.

Ближе к центру тяжести.

Так я лежу. Лежу и слушаю, как оседает пыль на поверхности вещей. Это единственный звук, который ещё имеет значение, — звук оседания.

Всё оседает.

Всё стремится вниз.

Свет, воздух, мысли, я сам — всё течёт гравитацией в одну точку, в центр земли, в центр меня, который теперь одно и то же.

Когда всё осядет окончательно, наступит покой.

Не мир.

Не счастье.

Не облегчение.

Просто — прекращение давления. Абсолютный ноль усилия. Свинец, который стал настолько тяжёлым, что прорвал саму ткань бытия и упал туда, где нет ни бытия, ни небытия, ни меня, ни комнаты, ни жёлтой двери.

Я закрываю глаза.

Веки весят, как крышка гроба, но всё же опускаются. Под ними — серая тьма. Она ничем не отличается от серого света. Но хотя бы не нужно держать их открытыми. Хотя бы можно не смотреть.

Не видеть.

Не быть — хотя бы в этом микроскопическом жесте отказа.

Я закрываю глаза и позволяю свинцу делать свою работу.

Он делает. Он всегда делает.

Засыпаю ли я?

Не знаю.

Сон и явь смешались в тот же серый раствор. Но иногда, на границе, где мысли перестают быть мыслями, а тело — телом, мне кажется: я слышу, как открывается жёлтая дверь.

Не здесь.

Не сейчас.

Где-то в будущем, которого нет. И оттуда — ещё не вошедший, ещё даже не родившийся — тянет сквозняком.

Сквозняк пахнет чем-то, чего я не помню.

Может быть, завтра я вспомню.

Может быть, завтра я встану.

Может быть, завтра я пройду по коридору.

Может быть.

Но это — завтра.

И это почти утешение.

Почти.