Прошка-Паровоз 2

Денис Старый

Прошка-Паровоз 2

Глава 1

Калуга

8 мая 1887 года

Игнат ушел. Я оглянулся и, не найдя никого подсматривающего, присел на корточки. Потом, насколько можно незаметно, я забрал кольцо себе в карман.

И как же на самом деле распирало продать его, отдать деньги матери, поправить свое положение. Колечко-то может и не самое дорогое, но рубликов до ста будет стоит. Наверное, я же не интересовался по чем нынче золото.

И ведь можно сказать, что Демьян потерял кольцо. Он же его не передал. Так что... Без вариантов. Себя уважать не буду. Я отдам украшение, но когда сам решу.

Усмехнулся сам себе, резко развернулся и шагнул в дом. С глухим стуком задвинул деревянный засов. Повернулся к матери. Внутри еще кипел адреналин, взгляд был тяжелым, чужим, сканирующим. Она ахнула, побледнела и инстинктивно отшатнулась, судорожно осеняя себя крестным знамением.

— Вылитый батька... — выдохнула она с истовым придыханием. В ее дрожащем голосе диковинно сплелись первобытный ужас и отчаянная бабья радость от того, что в доме, кажется, появился настоящий хозяин.

— Присядь. Нам нужно серьезно поговорить, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовал я, властно указав на хлипкую лавку.

— Да погодь ты со своими разговорами! — матушка вдруг засуетилась, всплеснув руками, словно пытаясь отогнать эту пугающую взрослую тяжесть. — Ты поглянь лучше, с энтим что делать?...

Она растерянно показала в угол.

— Что такое? – произнёс я, уже сам шагая туда, куда она показывала.

— Дак железо тебе принесли. На починку! Матрона Адольфовна уже разнесла по соседкам, и сороки на хвосте донесли, что ты у меня мастер золотые руки... Что любую вещь починить можешь. А ты... можешь?

Последнюю фразу она произнесла с некоторым недоверием, но одновременно с такой жалкой, щемящей надеждой, что мой холодный запал моментально погас. Я понял: она опасалась, что я, мальчишка, наврал всем с три короба, а выполнить не сумею. Что тогда?

И одновременно думала: а если сумею? И ничегошеньки она не услышит, пока я не успокою её. А для того стоило бы и самому посмотреть, что там.

В углу тесной, пропахшей сыростью комнаты и вправду высилась груда металла. Пока что — просто грязного, ржавого, мертвого железа. Я подошел ближе, опустился на корточки и провел ладонью по холодной меди. Из этого хлама можно было вытянуть жизнь. И деньги. Можно просто починить и вернуть хозяевам за плату. Но удовольствуются ли чинёным добром подруги Матроны Адольфовны? И не лучше ли предложить им вместо этого… именно что деньги?

В можно провернуть схему: взять на реализацию. Пообещать, скажем, полтину вон за тот убитый, сплющенный с боков самовар с вырванным с мясом краником и гнутым вентилем...

В голове уже сами собой крутились чертежи. Я могу выточить недостающие детали на заводе. Никакой запредельной механики, никаких высокоточных станков или особых умений здесь не нужно. Чистая слесарка. Выправлю медь, запаяю швы, нарежу новую резьбу. Я это сделаю. И вполне возможно, что для них это будет выглядеть самым настоящим волшебством.

Ведь как бывает? Зачастую вся «поломка» — это банальный засор в трубке, который достаточно пробить шомполом, или кусок ржавчины, намертво заклинивший вентиль. И из-за такой малости отправлялся неработающий светильник или закисший самовар в дальний угол чулана до лучших времен. А то и вовсе на свалку.

Игнат тут пока не помощник, а вот Ульян – он работник способный. Впрочем, и с ребятами Игната ещё надо познакомиться толком. Фантазия развернулась: вот она, наша ремонтная бригада, а если ещё придумать что-то вроде личного клейма на исправленные, доведённые до ума вещи… Люди заговорят!

Погруженный в эти мысли, я еще минут двадцать потратил на сортировку. Перебирал руками холодный, грязный металл — то, что натаскали соседи. Оценивал масштабы. Заказов было много, руки уже чесались от предвкушения настоящей работы, и я твердо решил, что прямо сегодня, перед сном, оживлю хотя бы одну железяку.

Но тянуть с главным было нельзя. Я вытер испачканные сажей и ржавчиной руки о тряпку и медленно выпрямился.

— Мама, — негромко, но резко нарушил я тишину. – Поверь, я слов на ветер не бросаю и работу осилю. Вот только теперь такое дело пошло…

Я глянул на улицу, примерно туда, где давеча стоял, стараясь надавить на сестрицу, Демьян.

Да Демьян ли мой самый страшный враг? Или Эраст? Нет, и не он…

Мать поймала этот взгляд и вздрогнула, выронив из рук полотенце. Я не стал больше ждать и спросил:

— Если вам с Настей придется уехать из города на некоторое время... Есть куда податься?

Смысл сказанного дошел до нее не сразу, но когда дошел — матушка изменилась в лице. Кровь мгновенно отхлынула от ее щек, сделав их пергаментно-белыми. В глазах полыхнула суровая, отчаянная решимость загнанной в угол волчицы.

— Что?! И ты туда же?! — выдохнула она, пятясь от меня. — Не пущу! Отец твой... перед тем как его... перед тем как умереть, слово в слово то же самое говорил! «Уезжайте», говорил! Не пущу тебя, слышишь?! Брось всё, что ты там себе удумал! Брось немедля! Я не… Ты не… А-а-а-а….

Ее голос сорвался на высокой ноте, переходя в глухую, болезненную истерику. Я смотрел на нее и всё понимал. Рана от потери мужа, который вот так же предвидел беду и пытался сберечь если не себя, то хоть семью, всё еще кровоточила.

Сжав зубы, я подумал о бате. Жаль, что его сейчас нет рядом. Опираясь на память этого тела, я уже убедился, что человек он был стальной породы, достойный и правильный. Такой союзник мне был бы сейчас нужен как воздух. Вдвоем, спина к спине, мы бы свернули этим ублюдкам шеи. Но его нет. Я один.

И сделать это мог только я. Нет, не отец, и уж верно не тот Прошка, что родился у этих людей и вырос хилым парнишкой, не способным ничего противопоставить сильным мира сего, для которых был букашкой. Пропадёт под сапогом – никто и не увидит его. Останется без хлеба – никому дела нет. А и погорит целый завод – наплевать.

— Ох, Про-о-ошка, что ж ты удумал, да как быть нам… — всхлипывала мать на одной ноте.

Я отошёл от неё метнулся к столу, но там не было пусто, только стояли плошки и лежал вилок капусты. Подошёл к полке – вот она, маленькая склянка. Сейчас же писать!

— Здесь почему пусто? – в каком-то отчаянии вскрикнул я. – За что ни схватишься, ничего нет!

Раздался особенно громкий всхлип, а потом причитания вдруг прекратились.

— Ты... ты почему на меня кричишь? — жалобно, по-детски вдруг спросила матушка.

И тут меня накрыло. То ли это сработали остаточные инстинкты моего юного реципиента, то ли моя собственная, глубоко запрятанная человечность пробилась наружу... Но я вдруг ощутил нестерпимое, щемящее желание подойти и просто обнять эту уставшую, перепуганную женщину. Зарыться лицом в ее пахнущие хлебом и мылом волосы.

Это было правильное желание. Зачем ему противиться?

Я шагнул к лавке, опустился перед ней на одно колено и крепко обнял маму, прижимая к себе. Она зарыдала в голос, вцепившись напряженными пальцами в мою рубашку.

Я гладил ее по спине, физически ощущая, как бьется ее отравленное страхом сердце. Я понимал ее боль. Но так же ясно я понимал и другое: я уже занес ногу над чертой. Рубикон пройден. Как только Буримов и его псы поймут, что я ломаю их планы, что они просто-напросто не могут меня понять и просчитать, потому что я не забитый подросток, они начнут действовать на уничтожение.

И я не могу позволить себе воевать, постоянно оглядываясь за спину. Я не смогу делать то, на что решился, не смогу выпустить внутреннего зверя, если буду знать, что за соседней дверью прячутся мои женщины. Мне нужны развязанные руки. Никаких уязвимых точек в радиусе поражения.

Я дождался, пока ее рыдания стихнут, уступив место тяжелому вздоху. Почувствовал, как наступает та самая неизбежная стадия принятия неизбежного.

— Так что, мама? — тихо, но настойчиво повторил я свой вопрос в макушку. — Есть ли нам куда вас спрятать?

Одной рукой я обнимал её, а второй с лёгким стуком поставил пустую чернильницу на стол. И, надеясь отвлечь её, а потом между делом всё же спросить о главном, спросил:

— И чернил мне достанешь ли?

Знал ли ли я, что после этого она зарыдает с новой силой, то и дело вскрикивая:

— Как отец ведь! Всё как отец… За ним следом мой Прошенька захотел….

Наверное, каким-то странным женским чутьём мама догадывалась – та отцовская записка не зря стала последней в его жизни, хоть адресата и не нашла. И теперь при одном упоминании чернил она так разошлась, что долго ещё не могла успокоиться.

На её слёзы вышла Настя, прижалась к нам с другой стороны. Так мы и замерли. Потом мама затихла, отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на меня глазами, в которых плескалась вековая женская тоска.

— Да куда ж я поеду, сынок... Как я тебя тут одного оставлю?

А вот сейчас ее голос прозвучал уже не так убедительно. Ослабел запал, она поняла, что не может сопротивляться – не то моим решениям, не то злому року, как это, наверное, ей виделось. Я, с моим взрослым опытом, читал ее реакцию как открытую книгу. Было видно: матушка лишь просит меня предоставить ей такое оправдание, чтобы очистить собственную совесть. Ей нужно было, чтобы решение принял мужчина.

— Мама, — мой голос упал до глухого, вибрирующего полушепота, который бьет по нервам сильнее крика. — А я ведь себе не прощу, если Настя пойдет не по любви, а достанется этому извращенцу. И, возможно, убийце. Я не допущу этого. И тебе, как мужчина в этом доме, строго наказываю: думать забудь, что такой исход вообще возможен. Ты должна понимать одну простую вещь. Если Настя достанется Буримову, ты потеряешь не только ее — она ведь до конца своих дней возненавидит тебя за то, что мать ее не защитила. Ты потеряешь и меня.

Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Потому что я буду защищать ее до последнего. Пока дышу. И либо я убью его, либо его псы прикончат меня.

В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Лишь за окном уныло завывал ветер. Это была немая, переломная сцена. Материнский взгляд вдруг неуловимо изменился. Она смотрела расширенными глазами, словно пелена спала, и видела перед собой не своего вихрастого, нескладного мальчишку Прошку, а взрослого, жесткого, готового на кровь мужа — Прохора.

И нет, я совершенно не боялся. Не думал, что она распознает во мне чужака. Просто прямо сейчас эта измученная женщина — к которой я, к своему собственному удивлению, начал испытывать настоящие, глубокие сыновние чувства — осознала, что ее сын окончательно вырос.

— Ты же сама на днях жаловалась, — я немного смягчил тон, переходя к прагматике, — что работа тебя больше не держит. Что на мануфактуре расценки срезали. Двадцать копеек за целую смену, где ты спину гнешь и руки в кровь сбиваешь! Это имело бы смысл, если бы мы умирали с голоду. Но такого больше не будет. Я на заводской зарплате. Скоро выбьюсь из учеников в подмастерья. А там уже будут платить по-взрослому. Пусть не как главному мастеровому, но достаточно, чтобы мы жили по-человечески.

Я резко выбросил руку в сторону угла, где громоздилась гора принесенного соседями добра.

— Поверь, я никому не лгал, не приукрашивал. Это и вправду живые деньги. Так что за заработок не трясись. Да уже и к ночи ты увидишь, какого толку добьюсь. А ты пока вспомни и скажи мне, от кого какая вещь пришла, и кто из хозяев сможет заплатить достойно. Завтра поутру соберешь починенное, разнесешь, заберешь плату. Я сверху еще рубль из своих добавлю — и уезжайте. Срочно.

Я не стал снова спрашивать, куда, подведя так итоги, я дал ей решать этот вопрос. Какой-то ответ у человека ведь всегда есть. И вот матушка судорожно вздохнула, опуская плечи. Сопротивление было сломлено.

— К тетке твоей поеду... В Подольск, — тихо, как бы пробуя план на прочность, произнесла она. — Давно ей обещала, что в гости нагряну. Да вот только всё стыдилась, что гостинцев племянникам не на что справить... А они-то живут – не чета нам, богато. У нее мужик на железнодорожной станции старшим мастеровым служит...

— Вот и отлично. Уж какой-никакой, а гостинец на собранные деньги купите, — с глубоким удовлетворением кивнул я. — А там, глядишь, как обоснуюсь, пошлю к вам надежного человека с деньгами. Не оставлю в беде, так и знай. А в Подольске вам будет спокойно. Туда ничьи длинные руки не дотянутся, никакие Буримовы вас там не найдут.

Настя, всё ещё стоявшая здесь, спрятала лицо мне в плечо, будто ей только что сделали самый дорогой подарок на именины.

А внутри меня словно лопнула туго натянутая струна. Прямо как каменная глыба с души свалилась. Я осознал, что с завтрашнего дня буду нести ответственность исключительно за свою собственную шкуру. Охранять уязвимых близких в эпицентре назревающего конфликта — это адский труд, выматывающий физически и, главное, сковывающий морально.

Защитнику всегда бьют в слабое место. Теперь же, когда семья будет выведена за скобки исчезнет с доски, мои руки будут полностью развязаны. Можно хладнокровно планировать, как обезопасить себя и как перегрызть глотки врагам.

— Мама, — напомнил я и о другом вопросе, – что же с чернилами? Есть у кого из соседей взять взаймы хоть каплю? Мне одно письмо написать нужно. Срочно.

Мать снова дернулась и всхлипнула. Но тут мне ответила Настя:

— Я найду…, — и, повернувшись к матери, добавила: — Проша дело говорит. И нам с тобою нужно ему верить.

Матушка выдавила слабую, смертельно уставшую улыбку. Улыбку женщины, которая наконец-то позволила себе побыть слабой, передав руль.

Она вышла за дверь, а я остался стоять посреди лачуги, скрестив руки на груди. В голове холодными шестеренками проворачивался план. Пока что самый верный, безопасный и чистый путь — это анонимное письмо. С полной, грамотной и сухой выкладкой всего того коррупционного болота, что творится на заводе. Директор — мужик жесткий. Если получит фактуру с цифрами и именами, он просто обязан будет хотя бы попытаться копнуть. А если копнет — дерьма всплывет столько, что мало не покажется.

Я был уверен в одном: директор нашего завода — фигура монументальная, куда более значимая, чем какой-то местечковый криминальный элемент Буримов. Ну пусть он мимикрирует под предпринимателя, я то понимаю, что один из моих недругов – самый что ни на есть бандит.

Говорят, директор и в столичные министерства вхож, и к самому Императору доступ имеет. Для такого человека открыть любую дверь в Калуге с ноги — не проблема. Буримова он может раздавить, как клопа, просто ради поддержания дисциплины.

Ну, а если анонимка не выстрелит... Что ж, тогда перейдем к грязным методам. Завтра дворовые шпионы Игната разбегутся по городу и начнут собирать информацию. У такой мрази, как Буримов, шкафы должны просто-таки ломиться от скелетов. Всплывут обиженные бабы, кинутые подельники, неучтенные деньги. И тогда в ход пойдет шантаж, провокации и подставы.

Но... господин Мальцов. Что это за фигура? Конкурент, тоже вхож и даже в родственных дальних отношениях, с императорской семьей. Владелец Людовского Паровозного завода, так же локализованного тут, в Калуге. Кто из директоров сильнее? И не получится ли так, что они войну между собой вести не станут.

И тогда что? Проще задавить ту мелочь, что вставляет клин в дружбу двух капиталистов. То есть... меня.

Но все равно нужно пойти сперва самым логичным путем, а потом уже искать обходные. Но, как говорится, на войне все средства хороши. А я, судя по всему, только что объявил этому городу свою первую персональную войну.

Глава 2

Калуга

9 мая 1887 года

Три часа я возился с холодным, перемазанным сажей металлом. Был почти уверен: стоит мне только закрыть глаза и уснуть, как приснятся возмущенно ругающие меня самовары, закопченные масляные лампы и ворчащие вполголоса пузатые лампады. Среди этого хлама лежала еще и сломанная механическая обезьяна. Починить ее сразу я так и не смог, только подивился, каких только чудес не сыщется у местных хозяюшек. А найду сегодня в цеху подходящую пружинку — и она запрыгает как миленькая.

— Обещай мне, братик, что с тобой всё будет в порядке, — тревожно просила Настя, когда я прощался с ней и мамой.

— Всё со мной будет хорошо, — ответил я. — Вот уедет одна прелестница, перестанет смущать своей красотой чужих мужей, и заживем спокойно.

Может, упрекать сестру было и справедливо. Шлейф самых настоящих преступлений и жестоких злодейств тянулся вовсе не от нее, а от самого завода. И всё же моя Настена умела так невинно вильнуть бедрами, что мужики за ее спиной были готовы немедленно перегрызть друг другу глотки.

Интересно, а Элеонора Рудольфовна так умеет? Приказывать себе не думать о ней было совершенно бесполезно. Если запретить себе думать о розовых крокодилах, то они и в облаках будут мерещиться, а тут… вовсе даже не крокодил. И стоило моему мозгу хоть на секунду освободиться от решения насущных задач, как перед глазами тут же всплывал образ строгой, но необыкновенно очаровательной учительницы.

Я торопливо ополоснул лицо холодной водой и теперь говорил на ходу, перехватывая ломоть ржаного хлеба с нарезанным тонкой соломкой салом:

— Всё, вот вам рубль с полтиной. Больше у меня пока нет. Но я знаю, что мама свои тоже собирала. Вот, эти все не берегите, забирайте тоже. Я еще обязательно заработаю. И еще… Утром придут заказчики, верните им вон то.

Я указал рукой в левый от себя угол. В полумраке тускло поблескивали вычищенные бока спасенных вещей: два самовара, две большие лампады и масляный светильник. Поначалу казалось, что поломки в них просто аховые, краше на свалку несут. Но на деле всё решалось просто: где-то выправить вмятину, где-то плотнее подогнать резьбу, а где-то просто хорошенько счистить нагар да капнуть масла. Как, впрочем, обычно и бывает в любой мастерской, даже в моем родном будущем. Если человек толковый, то вот он дунул, плюнул – и заработало.

— Всё, я побежал! — бросил я, привычным жестом ощупывая внутренний карман широкого отцовского пиджака.

Плотный конверт с письмом был на месте. Мать тут же бросилась меня обнимать, но я мягко вырвался из ее рук. Терпеть не могу такие проводы, словно меня уже в гроб кладут. Нет уж, мы еще повоюем. А если припрет — то и в прямом смысле воевать буду. И тут далеко не факт, кто окажется сильнее. Как известно, старина Кольт давно уравнял шансы людей.

Я быстрым шагом двигался к заводу, прорезая утреннюю прохладу. Моя главная задача на сегодня — прийти задолго до гудка и незаметно пробраться к кабинету директора. Должен же он, наконец, отреагировать на то, что творится у него под носом! Ведь если тот заказ, который мы сейчас исполняем, не будет отправлен в срок, для всех Главных паровозных мастерских наступят поистине черные времена.

Зато Людиновский завод господина Мальцева, несомненно, начнет процветать, да как – с невиданной силой. Конкурент и сейчас чувствует себя весьма вольготно, несмотря на то, что этот жирный заказ на паровозы был отдан именно нам.

Так, по крупицам, я и собирал информацию. То уловлю обрывок разговора мастеровых, то ещё какая сорока на хвосте принесет. А дома обитали целых две такие «сороки». Уж пусть простят, но они, словно мощный пылесос, жадно всасывали абсолютно все слухи в округе. Наверное, от недостатка иных развлечений. Уверен: живи Настена в моем будущем, давно стала бы топовой блогершей — или как там еще называют этих бездельников.

— Твою дивизию... — сквозь зубы процедил я.

У ворот проходной маячил знакомый силуэт. Тот самый околоточный стоял, явно поджидая именно меня. Бывают и нормальные полицейские, преданные своему делу, но только не этот. А к этому оборотню хотелось обращаться исключительно как к «мусору». И это при том, что я, несмотря на молодость, ни капли не адепт блатной романтики.

Но и просто так теперь не уйдешь. Ситуация читалась легко: свин Эраст явно уже пожаловался своей «крыше», а точнее — надсмотрщику. По-любому этот мусор состоял в сговоре с Буримовым, а через него — с Мальцевым с Людиновского завода.

Глубокий вдох. Выдох. Мысленно приказав себе сохранять ледяное спокойствие, я твердым шагом направился к проходной.

— Иди сюда, сучонок, — еще метрах в двадцати злобно прошипел шакал в полицейской шкуре.

Будь на моем месте другой пацан, он бы уже дал деру, только пятки бы сверкали. То, что я не отводил взгляда и уверенно шел навстречу, изрядно смутило мента. Он остановился. Уставился с тяжелым прищуром, будто старался разглядеть во мне кого-то другого.

Умей он анализировать ситуацию и мои поступки, давно бы понял: стелиться под кого-либо я не собираюсь. Но люди живут стереотипами и ложным мышлением. В его картине мира долговязый и пока еще тощий подросток (надеюсь, скоро мяско всё-таки нарастет, фигура раздастся в плечах) ничего не мог противопоставить мужику в форме. Надел погоны — значит, море по колено, все обязаны кланяться. Но это не так. По крайней мере, я — это не все.

Впрочем, и лезть в открытую драку с представителем закона я не собирался. Пусть он подлый, но пока на нем мундир — он власть. Дашь по уху — мгновенно загремишь в околоток. А за решеткой я лишусь возможности двигаться по карьерной лестнице, не решу ни свои, ни семейные проблемы. О том, чтобы что-то изменить в стране, можно будет и вовсе забыть.

Почти поравнявшись с околоточным, я сделал резкий ложный выпад вправо. Мент рефлекторно дернулся туда же, грузно перекрывая путь, но я пружинисто ушел влево. Скользнув у него за спиной, я стремительно проскочил в распахнутые ворота. Гнаться за мной внутри завода он вряд ли рискнет, да и орать вслед не станет. Как-никак, этот заговорщик сам является нарушителем закона и потому боится лишнего шума.

Я уже мысленно праздновал победу, как вдруг прямо в распахнутых воротах, словно специально меня поджидая, навстречу грузно вывалился Скороход. Тот самый хромой мужик, который по вечерам запирал цеха.

— Зашибешь! — усмехнулся сторож.

Я на полном ходу влетел в него и буквально отпружинил от, казалось бы, совсем не мощного тела.

Эта секундная заминка позволила уязвленному и оскорбленному менту нагнать меня и мертвой хваткой вцепиться мне в шкирку. Я тут же резко развернулся и жестко ударил его по рукам, сбивая захват. Сжал кулаки, внутренне собираясь. Просто так я не дамся. Да, он облечен властью, но он — не закон. Пусть потом своему начальству докладывает и объясняет, за что задержал или избил заводского работягу.

— Ах ты, сучонок! Ты что, на кулачках со мной помериться вздумал? — хищно оскалился околоточный, надвигаясь на меня.

— Пархом Матвеич, а что ж парень дурного-то сделал? — вдруг вступился Скороход. – Ишь ведь, на работу торопится.

Он спросил это совершенно не своим голосом — твердым, властным. Сам тон этого вопроса заставил меня насторожиться и задуматься: кто же на самом деле такой этот калека, так ли прост ночной сторож?

— Илья, уйди! — мент огрызнулся, но сам себя будто бы оборвал на полуслове.

— А ты, Пахом Матвеич, забыл уговор наш? — с тяжелым нажимом спросил Скороход, глядя полицейскому прямо в глаза.

Я буквально почувствовал, как у меня начинает отваливаться челюсть.

— Ходи и оглядывайся, сучонок, — процедил мент в мою сторону.

— Ну же... Пахом Матвеевич, будет уже пужать. Али нужно погутарить нам после? – сказал Скороход.

— Нагутарились в прошлый раз. Но ты сказал, что я твоих не трогаю, а ты меня, – сказал околоточный, вгоняя меня в глубокую задумчивость.

Да кто он такой?

— Так и есть. Прохор сын товарища нашего. Так что... наш он, – сказал Илья.

— Не твой... но сейчас я уйду. Дальше посмотрим, – сказал мент.

Он развернулся и быстро пошел прочь, причем не к воротам, а куда-то дальше вдоль забора.

Я перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза сторожу.

— А вы… кто такой, уважаемый? — прямо спросил я. – Прошу простить, но тут вас… обзывают, тут вы отпор даете околоточному.

— Так все ж в шутку Скороходом и называют, — он снова добродушно улыбнулся. — Поди, и ты слышал. Иди, малец. Не тебе я сейчас добро сделал, а отцу твоему, который мне товарищем был... И не только мне товарищем. А остальное, так и не нужно тебе. Покамест. Мал еще, не поймешь науки.

Товарищем... Это конкретное слово было произнесено с такой специфической интонацией, что я на миг представил, будто нахожусь прямо сейчас на пленуме ЦК КПСС.

Да ладно! Неужели большевики на заводе? Впрочем, я вырос в то время, когда историю КПСС досконально вдалбливали во всех учебных заведениях. И помнил, что большевики как движение оформились только в 1902 году. Но знал я и другое. Сейчас стояло как раз то самое время, когда по стране начинали создаваться различные подпольные марксистские кружки. Я был уверен, что сперва они появились в среде интеллигенции и только позже перекочевали на заводы и фабрики.