Вертикаль. Сплав

Станислав Ямалиев

Вертикаль. Сплав

ПРОЛОГ. ТРИ ТОЧКИ НА КАРТЕ

Запретка, сектор 7. Ночь.

Она шла уже третий час.

Под ногами хрустела спекшаяся корка — не земля, не камень, а что-то среднее, рождённое кислотой и временем. Где-то слева чернел остов старого моста: ржавые балки, провисшие в пустоту, бетонные опоры, источенные дождями до арматуры. Ветер нёс пыль, мелкую и едкую, и Анка дышала через ткань, прижимая ворот к губам.

Она была одна.

Жетон агента особых поручений № 001 остался в Зале Совета, в верхнем ящике стола Алексея — вместе с гильзой, пластиной пайщика, жетоном Лёхи. Она не взяла их. Оставила, как оставляют прошлое — с той стороны двери, в которую не планируют возвращаться.

Из всех сокровищ при ней была только гайка.

Старая, шестигранная, с сорванной резьбой и пятнами ржавчины. Та самая, которую отец дал ей в день, когда уходил. «Держи, дочка. Вернусь — заберу. Не вернусь — помни: железо не врёт. Если что-то держится на честном слове — затяни гайкой». Он ушёл к дальним чешуйникам — договариваться о еде для семьи, — и не вернулся. Анка ждала его месяц. Потом год. Потом перестала ждать, но гайку не сняла ни разу. Она носила её на шее, на простом капроновом шнурке, и за десять лет гайка стала частью тела — такой же необходимой, как сердце или лёгкие.

Она коснулась её сейчас — просто чтобы убедиться, что на месте.

Шнурок намок от пота. Гайка была тёплой.

Впереди, на границе слышимости, возник звук.

Сначала — низкий, утробный гул. Дизельный двигатель, работающий на пределе, без глушителя, без жалости к ушам. Потом — лязг металла о металл, ритмичный, как пульс. И наконец — сирена. Высокая, воющая, разрезающая ночь пополам.

Анка остановилась.

Она знала этот звук. Разведка докладывала: «Клешни» — лёгкие багги на шипах, экипаж два чешуйника, вооружение — сетемёт и гарпунная пушка. Они не убивают на месте. Они собирают.

Свет фар ударил из-за остова моста — жёлтый, маслянистый, слепящий.

Анка не побежала.

Она стояла и смотрела, как машина вылетает на открытое пространство. Ржавый каркас, наваренная броня, на капоте — череп с кислотными разводами. Двое в кузове: один за рулём, второй — у сетемёта. Чешуйники. Пластины на скулах отливают серо-зелёным, мембраны на глазах сжимаются от ветра.

Она могла бы уйти. Могла бы нырнуть в тень, раствориться в руинах, как учил Артём. Могла бы остаться агентом, а не жертвой.

Но тогда она не попадёт внутрь.

А ей нужно было попасть внутрь.

Сетемёт выстрелил. Сеть раскрылась в воздухе — тяжёлая, с грузилами по краям, сплетённая из стального волокна. Анка рванулась в сторону — не чтобы уйти, а чтобы выглядело правдоподобно. Сеть накрыла её, прижала к земле. Грузила ударили по рёбрам, выбивая воздух из лёгких. Она дёрнулась раз, другой — и затихла.

Баги остановился в трёх метрах. Хлопнула дверца. Шаги — тяжёлые, с хрустом корки под подошвами. Над ней склонился чешуйник — молодой, с ещё не до конца ороговевшими пластинами на лбу. Мембраны на глазах дрогнули. Он принюхался.

— Эта живая, — сказал он. Голос был низким, гортанным, но слова звучали чисто. — И не дёргается. Странная.

Второй, тот, что сидел за рулём, хмыкнул.

— Крепкая?

— Вроде того.

— В техсектор. У этой руки в мазуте. Видишь, пальцы.

Чешуйник кивнул. Он наклонился ниже, провёл когтистой лапой по сети — не больно, скорее изучающе.

— Не боишься, — сказал он. — Совсем. Почему?

Анка смотрела ему в глаза. Сеть давила на плечи. Рёбра ныли. Но она молчала.

Она считала.

Вес сети — двадцать килограммов. Скорость захвата — три секунды. Грузила тупые, не пробивают одежду. Переломов нет. Гематомы будут. Работоспособность сохранена. Внедрение продолжается.

— Ладно, — сказал чешуйник. — В кузов её. И поехали. У нас ещё два сектора до рассвета.

Сеть сняли. Анку подняли — не грубо, скорее деловито. Обыскали быстро, профессионально: руки скользнули по поясу, по карманам. Ничего. Гайку на шнурке не заметили — слишком простая, слишком не похожа на оружие.

Её затолкали в клетку.

«Скотовоз» тронулся.

В кузове пахло бензином, рвотой и страхом. В углу, скрючившись, сидел старик; рядом — женщина с пустым, остановившимся взглядом. Ещё кто-то — не разобрать в темноте. Анка села у борта, прижалась спиной к холодному металлу и закрыла глаза.

Она больше не была агентом особых поручений № 001.

Она была беженкой с Пепельных полей, без имени, без прошлого, без права на помощь.

Пальцы сжали гайку под одеждой — до боли, до хруста в суставах.

— Я вернусь, пап, — прошептала она. — Как обещала.

Мотор взревел, и машина понеслась в темноту.

Уровень -6, сборочный цех «Молота».

Лена стояла над плитой брони и молчала.

Плита была расколота пополам. Трещина шла от центра к краю, разветвляясь мелкими змейками, и в каждой змейке блестели крупинки металла — неоднородного, слабого, невыдержавшего. Третий выстрел из ГШ-6-30 разнёс броню в клочья. Если бы это был бой, экипаж уже горел бы.

— Дерьмо, — сказала она. Негромко, без эмоций. Просто констатация факта.

Лена «Масло» не умела ругаться красиво. Она вообще мало что умела, кроме как чинить машины и верить в людей, которые этого стоят. Первое получалось хорошо. Второе — через раз.

— Это не дерьмо, — сказал голос за спиной. — Это неправильный катализатор.

Она обернулась.

Парень стоял у входа в цех — тощий, с обожжёнными руками и серыми глазами, в которых читалась та особая, упрямая одержимость, какую Лена видела только у старых механиков. Звали его Андрей. Соискатель. Сын вершинников, прошедших фильтрацию. Не гражданин. Никто.

Но этот «никто» три дня назад за три минуты исправил бракованный резец, над которым бились трое опытных мастеров. Лена тогда посмотрела на него, хмыкнула и сказала: «Идём со мной».

Теперь он стоял в её цеху и говорил о катализаторах.

— Никель слишком дорог, — продолжал Андрей, подходя ближе. — Его скупают на бирже, вы сами видели сводки. Кто-то играет против нас. Без никеля сталь хрупкая. Но есть замена.

— Ванадий, — сказала Лена.

— Да. В нефтяном шламе с Первого Луча. Там концентрация до трёх процентов. Если прокалить с содой, получим растворимый ванадат. Восстановим углём — будет порошок. Чистый. Для легирования.

Она смотрела на него. Парень говорил спокойно, без рисовки, и руки его не дрожали — хотя Лена знала: он не спал вторые сутки. Химию он знал лучше неё. Металлургию — тоже. Это бесило и восхищало одновременно.

— Откуда данные?

— Отец оставил записи. Он был химиком. Вершинником. — Андрей запнулся на последнем слове, но выдержал паузу. — Его расстреляли после Падения. Но тетради остались.

Лена кивнула. Она помнила те чистки. Помнила, как сама голосовала за трибунал над Вершинниками — не потому, что хотела мести, а потому, что нужно было показать: справедливость есть. Теперь она стояла в цеху с сыном расстрелянного инженера и слушала, как он предлагает сделать броню из отходов.

— Две попытки, — сказала она. — Первую ты уже потратил. Эта плита, — она кивнула на расколотую броню, — была первой попыткой. Осталось две. Потом Совет отзовёт финансирование, и я не смогу их удержать. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда иди. Работай.

Он кивнул и пошёл к тиглю — тощий, с обожжёнными руками и серыми глазами. Уже не никто. Уже почти свой.

Лена посмотрела ему вслед и вдруг подумала о том, что у этого парня, наверное, никогда не было нормальной одежды. Только роба. Только мазут. Только сталь.

— Андрей, — окликнула она.

Он обернулся.

— Если получится — я куплю тебе куртку. Настоящую. Не из технички.

Он улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была короткой, на полсекунды, но Лена успела заметить: у него хорошая улыбка. Редкая. Как просвет в облаках над Запреткой.

— Договорились, — сказал он.

И пошёл к тиглю.

Уровень 200+, Зал Совета.

Алексей стоял у карты.

Три огонька горели на ней — Первая Вертикаль, Вторая, Двенадцатая. Карта была старая, ещё довоенная, но координаты нанесли заново: красным — враг, зелёным — союзник, белым — неизвестность. Белого оставалось много.

За спиной скрипнула дверь.

Он не обернулся. Узнал шаги: тяжёлые, неровные, с упором на левую ногу. Артём.

— Ты должен быть в госпитале, — сказал Алексей.

— Я должен быть там. — Артём кивнул на карту, на точку Второй Вертикали. — С ней.

Он вышел из тени. Бледный, с забинтованным плечом и серыми кругами под глазами — наследие трёх операций и месяца неподвижности. Форма сидела на нём мешковато; он похудел, но взгляд остался прежним. Тот самый взгляд, которым он смотрел на врага в битве за аэропорт. Спокойный. Считающий.

— Сядь, — сказал Алексей.

Артём сел. Плечо отозвалось болью, он поморщился, но смолчал.

— Анка ушла вчера, — сказал Алексей. — Связи нет. Если всё пойдёт по плану, через три дня она будет во Второй Вертикали. Если не пойдёт — мы узнаем об этом не раньше, чем патруль найдёт её тело.

— Я должен был идти с ней.

— Ты должен был выжить. — Алексей повернулся к нему. — Ты был на волосок от смерти. Ещё одна операция — и ты бы не встал. Анка это знала. Поэтому ушла одна.

Артём молчал. Желваки играли на скулах.

— Ты нужен ей живой, — продолжил Алексей. — Не мёртвый герой. Живой командир. Когда начнётся штурм — а он начнётся, — ты поведёшь людей. И тогда у тебя будет шанс. А пока — лечись. Это приказ.

Артём поднял глаза.

— Ты понимаешь, что она может не вернуться?

— Понимаю.

— И ты всё равно её отправил?

Алексей помолчал. Потом сказал — тихо, без пафоса:

— Я отправил её, потому что она сама попросила. Потому что никто другой не сможет. Потому что она — лучший агент этой Вертикали, и если кто-то способен выжить в аду, то это она. — Он сделал паузу. — И потому что я верю в неё больше, чем в себя.

Артём отвёл взгляд.

В тишине слышно было, как гудит вентиляция — низко, утробно, словно башня дышит. Ртутные лампы мерцали, отбрасывая на карту дрожащие тени.

— Пайковый резерв — сорок дней, — сказал Алексей. — Если начать нормирование — шестьдесят. Хозяйка готовит армию. Блинов говорит, что без новых ресурсов экономика начнёт сыпаться через полгода.

— Значит, у нас полгода.

— У нас меньше. — Алексей коснулся карты пальцем. — Анка соберёт данные. Лена сделает танк. Ты поведёшь людей. И тогда мы ударим.

— А если не успеем?

Алексей посмотрел на него. Глаза у него были старые — не по возрасту, а по опыту. Глаза человека, который отключил Архитектора и с тех пор каждую ночь спрашивает себя, правильно ли он поступил.

— Тогда нас не станет, — сказал он. — Но мы сделаем всё, чтобы успеть.

Артём встал. Плечо снова отозвалось болью, но он уже не морщился.

— Месяц, — сказал он. — Через месяц я встану в строй.

— Я знаю.

— И тогда мы пойдём за ней.

— Да.

Артём кивнул и вышел. Шаги его стихли в коридоре, и Алексей снова остался один — перед картой, перед тремя огоньками, перед войной, которая ещё не началась, но уже забрала слишком многих.

Он коснулся точки на карте — той, где сейчас, в темноте и боли, ехала в клетке его лучший агент.

— Держись, Чешуйка, — прошептал он. — Мы идём.

За стеной гудела вентиляция. В Запретке выл ветер. В цеху на минус шестом уровне молодой соискатель засыпал в тигель первую порцию шлама.

Война только начиналась.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

ГЛАВА 1. ШЛАМ

Андрей никогда не считал себя умным.

Он понимал, что это звучит странно. Другие — мастер в цеху, Лена, даже тот вершинник-архивариус, который отказал ему в доступе к архиву, — все они смотрели на него и видели другое. «Вершинский выродок», — говорили одни. «Талант», — говорили другие. И то и другое было неправдой.

Он не был талантлив. Он просто помнил.

Помнил отца — высокого, сутулого, с вечно испачканными реактивами пальцами. Отец работал в химической лаборатории Архитектора, на сто восемьдесят пятом уровне, и дома, в их крошечной комнате на пятом, он продолжал работать. Раскладывал на столе пробирки, заполнял тетради убористым почерком, бормотал формулы. Андрей, тогда ещё мальчишка, сидел рядом и слушал. Не понимал почти ничего. Но запах — смесь аммиака, сероводорода и чего-то ещё, сладковатого, как горелый сахар, — впитался в него навсегда.

Когда пришли люди Совета, отец не сопротивлялся. Сказал только: «Позаботься о матери». И ушёл.

Андрей помнил его спину — прямую, несмотря на сутулость. Помнил, как мать стояла у двери и молчала. Она вообще с тех пор мало говорила. Работала на фермах насекомых, в тепле и вони, и каждый вечер приносила домой запах хитина.

Тетради отца остались. Андрей перечитывал их каждую ночь, пока не выучил наизусть. Не потому, что хотел стать химиком. А потому, что это было единственное, что связывало его с отцом. Единственное, что не могли отнять.

И когда Лена спросила: «Откуда данные?» — он ответил правду. «Отец оставил записи». Он не добавил: «Его расстреляли». Это не требовало добавлений.

Сейчас он стоял у тигля и смотрел на шлам.

Нефтяные отходы с Первого Луча — густая, маслянистая жижа, чёрная с бурыми прожилками. Воняло от неё так, что глаза слезились. Мастер, который привёз первую партию, сказал: «Этим только крыс травить». Андрей кивнул. Спорить было бесполезно.

Отец писал об этом. «Тяжёлые нефтяные остатки содержат до трёх процентов ванадия. При сжигании образуется зола, из которой металл можно извлечь прокаливанием с содой и последующим восстановлением углём». Он даже привёл расчёты: из тонны шлама — до тридцати килограммов чистого порошка. Достаточно, чтобы легировать полторы тонны стали.

Если бы он был жив, он бы сам это сделал.

Андрей зачерпнул шлам лопаткой и перенёс в тигель. Руки двигались сами — он не думал о них. Думал о температуре. Сода у него была — простая, из золы водорослей Запретки, которую мать принесла с ферм. Водоросли сушили, сжигали, золу выщелачивали — получался карбонат натрия, грязный, но годный. Угля тоже хватало: кокс с того же Первого Луча.

Он смешал шлам с содой и углём, утрамбовал, закрыл крышку. Зажёг горелку.

Пламя лизнуло тигель снизу — синее, с жёлтыми языками. Андрей смотрел на него и считал. Не молился — считал. Температура, время, пропорции. Отец говорил: «Химия — это не магия. Это терпение».

Терпения у Андрея было много. Он ждал десять лет, чтобы доказать то, что отец не успел. Он мог подождать ещё пару часов.

За спиной скрипнула дверь.

— Не спишь.

Это была не Лена. Голос был выше, с хрипотцой. Инга. Инженер-электрик, «Схема», как звали её в цеху. Маленькая, резкая, с неизменной самокруткой за ухом. Она курила даже здесь, в цеху, и никому не позволяла делать замечания.

— Иду на рекорд, — отозвался Андрей. — Третьи сутки без сна.

— Дурак.

— Согласен.

Инга подошла ближе, заглянула в тигель. Сморщила нос.

— Пахнет как в выгребной яме.

— Это будущая броня.

— Это дерьмо.

— Одно другому не мешает.

Инга хмыкнула. За те две недели, что Андрей работал в цеху, она привыкла к его странностям. Он говорил мало, но когда говорил — обычно оказывался прав.

— Лена сказала, у тебя ещё две попытки.

— Я в курсе.

— И что будешь делать, если эта не выйдет?

Андрей не ответил. Он смотрел на пламя. Если эта не выйдет — останется одна. А если и та провалится — «Молот» не пойдёт в серию. Армия Хозяйки разобьёт их в первом же бою. Анка не вернётся. И тогда всё, что он делал, всё, что делал его отец, — станет пылью.

— Выйдет, — сказал он.

— Откуда такая уверенность?

— Я считал.

Инга посмотрела на него долгим взглядом. Потом вытащила из-за уха самокрутку, прикурила от горелки — просто, по-свойски — и выпустила дым в потолок.

— Странный ты, Андрей. Но я тебе почти поверила. Если выйдет — поставлю пиво.

— Ты же не пьёшь.

— Для такого случая найду.

Она хлопнула его по плечу и вышла. Андрей остался один.

Он сидел у тигля и смотрел на пламя. Два часа до готовности. Два часа до того, как он узнает, был ли прав его отец.

Пальцы коснулись кармана, где лежал старый отцовский карандаш — огрызок с треснувшим грифелем. Он носил его с собой всегда. Не как талисман — как напоминание. Отец писал этим карандашом свои формулы. Теперь Андрей писал им свои.

— Я докажу, пап, — прошептал он. — Обещаю.

Пламя гудело. Тигель нагревался. Ночь за стенами цеха сменялась утром, но Андрей этого не замечал.

Он считал.

ГЛАВА 2. СОРТИРОВКА

Скотовоз остановился.

Анка почувствовала это не глазами — в кузове было темно, хоть глаз выколи, — а телом. Исчезла вибрация дизеля, передававшаяся через металлический пол. Наступила тишина — глубокая, вязкая, нарушаемая только дыханием пленников и далёким, утробным гулом, который шёл, казалось, отовсюду.

Старик в углу закашлялся. Женщина с пустым взглядом даже не пошевелилась. Кто-то всхлипнул.

Анка открыла глаза.

Она не спала — не могла спать. Три часа в дороге она считала. Количество поворотов (семнадцать), среднюю скорость (сорок километров в час), расстояние до базы (около ста двадцати километров от точки захвата). Бесполезные данные. Но они помогали не думать о рёбрах, которые ныли после удара о землю.

Загремел засов. Дверь распахнулась, и в кузов хлынул свет — жёлтый, маслянистый, смешанный с дымом. Анка зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза — увидела то, что не могла представить по сводкам разведки.

Башня.

Она возвышалась над ними, уходя в серое небо, и была такой же высоты, как Первая Вертикаль, но на этом сходство заканчивалось. Броня башни — та самая коррозионно-стойкая сталь, которая защищала их собственный дом, — здесь была не видна. Её скрывали тонны наваренного металла: трубы, контейнеры, мостки, ржавые лестницы, каркасы, платформы. Башня напоминала муравейник, облепленный паразитами. Из тысяч труб вырывался чёрный дым, смешиваясь с серым облачным покровом. У подножия, опоясывая башню, горел ров — широкая канава, заполненная горящей нефтью. Огонь лизал бетонные берега, и жар достигал даже сюда, за полсотни метров.

— На выход! — рявкнул чешуйник. Тот самый, молодой, с не до конца ороговевшими пластинами. — Живо! Шевелитесь, падаль!

Пленники зашевелились. Старик попытался встать и не смог — ноги подкосились. Он рухнул обратно на пол, ударившись локтем о металл.

— Я не могу, — прошептал он. — Ноги... не держат...

Чешуйник шагнул к нему, схватил за шиворот и рывком поднял в воздух. Старик захрипел, задёргал ногами.

— Не можешь — значит, бесполезен, — сказал чешуйник и швырнул его к выходу. Старик пролетел метр и рухнул на бетон уже снаружи, вскрикнув от боли.

Женщина рядом с Анкой вдруг ожила. Пустой взгляд сменился диким, затравленным.

— Не трогайте меня! — закричала она. — У меня дети! Двое! Они ждут! Не трогайте, сволочи, я вам не скот!

Она бросилась на чешуйника — не разумно, не с расчётом, а так, как бросается загнанное животное: с кулаками, с визгом, с пеной на губах. Чешуйник даже не пошевелился. Он принял её удар в грудь — женщина была лёгкой, истощённой, её кулаки не могли пробить ороговевшие пластины, — и коротко, без замаха, ударил её в лицо.

Хрустнул нос. Кровь брызнула на ржавый пол.

Женщина отшатнулась, зажала лицо ладонями, завыла — низко, утробно, страшно. Чешуйник схватил её за волосы и потащил к выходу.

— Дети! — кричала она, захлёбываясь кровью. — У меня дети! Пожалуйста! Дайте мне уйти! Я вернусь! Я приведу ещё людей! Только дайте уйти!

Её выволокли наружу и бросили на бетон рядом со стариком. Она попыталась подняться, но второй чешуйник — тот, что сидел за рулём, — пнул её в рёбра. Женщина сложилась пополам и затихла. Не умерла — дышала, хрипло, с присвистом, — но больше не кричала.

Анка стояла и смотрела. Пальцы сжали гайку под одеждой — до боли, до хруста в суставах. Она считала. Один. Два. Три. Пока пульс не перестанет стучать в висках. Четыре. Пять. Шесть. Пока ярость не превратится в инструмент, а не в приговор.

Она могла бы вмешаться. Могла бы сломать чешуйнику гортань — один удар, отработанный на тренировках. Могла бы выхватить нож из его пояса и вскрыть второго.

И погубить всю миссию.

Двое чешуйников в кузове. Ещё трое снаружи — слышны голоса. Пятеро против одной. Даже если уложить двоих, остальные поднимут тревогу. Внедрение провалено. Данные не собраны. Вторая Вертикаль не освобождена.

Она разжала пальцы.

— Выходим! — крикнул чешуйник. — Все! По одному! Без фокусов!

Их выстроили в колонну и погнали к воротам.

Ворота были не такие, как в Первой Вертикали. Там — бронированные створки, герметичные шлюзы, КПП с проверкой жетонов. Здесь — решётка из сваренных рельсов, подвешенная на цепях. Над ней — череп на пике. Не муляж, не ритуальный символ. Настоящий. Человеческий. С ещё не до конца обгнившей плотью.

Анка прошла под ним и не перекрестилась.

Внутри башни пахло иначе.

Она ожидала вони — пота, мочи, гниющей плоти. Это тоже было, но не главное. Главным был запах горелого масла и раскалённого металла. Где-то рядом работали печи — много печей, — и их жар волнами проходил сквозь стены.

И гул.

Тот самый низкий, утробный гул, который она слышала ещё снаружи, здесь стал громче. Он шёл не от реактора — она знала звук реактора, ровный, как дыхание спящего. Этот был другим: ритмичным, будто где-то глубоко внизу срабатывали клапаны гигантских компрессоров.

— Поршень, — прошептала женщина с разбитым носом. Она шла, шатаясь, поддерживаемая стариком. Кровь ещё капала с подбородка, но взгляд снова стал пустым. — Великий Поршень...

Анка мысленно поставила метку. Не религия, не метафора. Термин. Вероятно, узел или агрегат. Запомнить. Позже сопоставить с данными о башне.

Их привели в загон.

Это был огромный ангар без перегородок — бывший склад или ремонтный цех, переделанный под сортировочный пункт. Пол — голый бетон, покрытый пятнами. Стены — ржавый металл, усиленный балками. Под потолком горели лампы — не ртутные, как в Первой Вертикали, а масляные, коптящие, дающие неровный, дрожащий свет. Над дверью с надписью «УТИЛЬ» тикал механический счётчик — щёлкал цифрами при каждом новом пленнике. Сейчас на нём горело число 1847.

Вдоль стен стояли чешуйники. Не те, что ловили в Запретке — те были в промасленных комбинезонах, обычные рейдеры. Эти были другими. Чёрные мундиры с нашитыми пластинами хитина. Высокие сапоги с металлическими вставками. На поясах — дубинки, у некоторых — ножи. Лица — если можно назвать лицами ороговевшие маски с мембранами вместо век — выражали спокойствие. Не злобу. Не жестокость. Хуже. Профессиональное равнодушие.

«Ржавые Клыки». Элита Хозяйки.

Один из них шагнул вперёд. Старший — по нашивкам на воротнике, по тому, как расступались перед ним остальные. Высокий, массивный, с полностью ороговевшим гребнем, идущим от лба к затылку. Пластины на скулах были не серо-зелёными, а тёмно-коричневыми — старыми, много раз обновлявшимися. Глаза — узкие щёлки с вертикальными зрачками.

Он обвёл строй пленников взглядом и сказал — негромко, но так, что услышали все:

— Вы — ресурс. Не люди. Не граждане. Ресурс. Ваша ценность определяется вашей полезностью. Полезные будут жить. Бесполезные будут утилизированы. Вопросы?

— Какие, на хрен, вопросы?! — выкрикнул молодой парень из середины строя. Крепкий, широкоплечий, с руками, покрытыми шрамами. — Вы кто такие, чтобы нас сортировать? Мы не скот!

Чешуйник повернул голову в его сторону. Медленно. Почти лениво.

— Ты — скот, — сказал он. — Просто ты этого ещё не понял.

— Да пошёл ты! — Парень рванулся вперёд, растолкав соседей. — Я свободный человек! Я не ресурс! Я...

Дубинка ударила его в живот. Парень сложился пополам, захрипел. Второй удар — по спине, между лопаток. Он рухнул на колени. Третий — по затылку, короткий, точный. Парень упал лицом в бетон и затих. Из-под головы потекла кровь — густая, тёмная, смешиваясь с грязью.

— Ещё вопросы? — спросил чешуйник.

Никто не ответил.

— Сортировка. Начинаем.

Пленников выстроили в очередь. Первым пошёл старик — тот самый, из кузова. Он уже не дрожал — просто стоял, опустив плечи, глядя в пол. Чешуйник осмотрел его — быстро, как осматривают скотину: зубы, руки, спину. Взял за запястье, сжал — старик вскрикнул.

— Кости хрупкие. Мышц нет. В утиль.

Старший не повысил голоса, но второй чешуйник тут же шагнул к двери «УТИЛЬ» и провернул колесо-затвор. Металл скрипнул, словно башня вздохнула. Анка отметила: у них протокол. Значит, их можно просчитать.