Мясной Бор. В 2 томах. Том 2. Книга третья: Время умирать

Теперь-то Гальдер лучше разбирается в причинах начавшихся тогда сбоев, которые зимой едва не привели вермахт к судьбе Великой армии Наполеона. Он вспомнил о чистках в армии противника, и в сознании всплыла цифра «34039». Она обозначала число потерянных с начала войны собственных офицеров.

«Как и у русских, эти жертвы из категории лучших, – невесело подумал Гальдер. – Таковы законы судьбы. Когда потрясаются основы жизни, под колесом истории оказываются достойные».

Он посмотрел туда, где виднелся купол Тиргартенского дворца, будто прикидывал: не покачнется ли колесо, под которым рано или поздно окажется он, генерал Гальдер…

Перед мавзолеем Гинденбурга гусиным прусским шагом проходили в первомайском параде последние батальоны.

Когда мавзолей миновали войска, Гитлер вместе с генералом Шмундтом, старшим адъютантом, спустился к раненым ландзерам. Он здоровался с каждым из них за руку, затем прицеплял к мундирам Железные кресты, их нес Шмундт на серебряном подносе. Вождь успевал ободрить награжденного двумя-тремя словами, не забывал при этом и ласково потрепать счастливца по щеке.

Добродушная, отеческая улыбка не сходила с лица фюрера. Настроение у Гитлера было превосходное.

5

От осознания собственного бессилия и беспомощности ей хотелось заплакать… Это как во сне: пытаешься уйти от грозящей опасности – и не в состоянии ни пальцем шевельнуть, ни двинуться с места.

Но во сне нет-нет да и пробьется пока еще слабое, эфемерное, но снимающее страх соображение о том, что вот проснешься – и все кончится. А тут явь была такой ужасающе реальной, что Настя Еремина призывала на помощь остатки самообладания.

Под ее руками все рвались и рвались бледно-зеленые с синевой кишки, истончившиеся от постоянного недоедания, а теперь множественно проколотые острыми остьями овсяных зерен. Лежавший на операционном столе боец находился в наркотическом состоянии, и у Анастасии подспудно возникало глухое раздражение от того, что напрасно распылился в воздухе так бережно сохраняемый эфир. Но военврач Еремина помнила и его запавшие глаза, залитые мукой, черные руки, охватившие раздутый живот, и жалобный шепот: «Доктор, пожалуйста… Доктор, пожалуйста!»

Теперь бы ему проклинать ту минуту, когда веселым зайчиком запрыгала мысль: как повезло! Брел красноармеец по лесной дороге и вдруг… Лежит на обочине кавалерийская торба, гусевский, видать, вояка обронил, их ведь через порядки 92-й дивизии выводили в тыл. Молодой воин, дурачок неискушенный… Столько дней голодать, а тут добротное зерно, не какой-нибудь заменитель из березовой коры, добрый овес, его и лошади кушают с аппетитом, и детей кашей подобной кормят. Мочи терпеть голодуху никакой, разумение о том, что с зерном сделать можно, не приобрел парнишка, городского был происхождения, образца двадцать третьего года, понимал лишь одно: перед ним пища. Вот и наглотался, едва пережевывая зерна овса из торбочки. Непереваренные желудком острые зерна проникли в кишечник и стали там разбухать, одновременно пронзая тонкие стенки.

Парень был обречен. И все же Настя пыталась его спасти. Она вскрыла брюшную полость, еще не зная, что там обнаружит. Хотела убрать часть пораженной ткани, соединить здоровые участки, но таких уже не было почти. Анастасия выводила набитые овсом плети, они рвались у нее в пальцах, и никакое врачебное мастерство уже не могло спасти красноармейца. Подошел старший хирург, взглянул мельком, не теряй времени, сказал. Командных ноток в голосе его Еремина не уловила, вроде совет коллеги, значит, можно еще потянуть, тут и профессиональная честь задета, и парня жалко, хотя вон какая очередь увечных. Правда, поток раненых несколько поиссяк – армия перешла к обороне, но артобстрелы и бомбежки исправно калечат людей, война никому не дает передышки. И обидно: по-глупому пропадает мальчишка, не в священном бою, а вот так, от того, что съел не то и не так, как следовало бы. Он пребывал в наркотическом сне, который и сном-то назвать нельзя, ибо в таком состоянии психика отключена наглухо, никаких, пусть и нереальных, просветов в обыденный мир. Не снилась красноармейцу мать, которой напишут: сын ее умер от ран, полученных в сражениях с немецко-фашистскими захватчиками у поселка Мясной Бор, что в Ленинградской области. Не смог перед смертью увидеть молодую жену Наташу, с которой сыграл свадьбу за неделю до войны. Так и не узнал Николай Петранков, бывший слесарь из города Красноярска, что месяц назад родила ему Наталья сына, которого в честь отца назвали Николаем.

Для него все кончилось в тот момент, когда наркоз отключил сознание. Снова и снова пыталась исправить роковую оплошность Анастасия. Она выбилась из сил, понимала: нет никаких шансов, и продолжала работать. Нелепый сподобился случай, и так хотелось выцарапать у смерти бедолагу.

Снова возник старший хирург. На этот раз не сказал ни слова, лишь глянул удивленно на Анастасию.

Хотела Еремина глубоко вздохнуть, и даже грудь поднялась, принимая воздух. Но сдержалась, остановила на мгновение дыхание, осторожно выдохнула, расслабилась, усилием воли стерла произошедшее, знала по опыту: поступишь иначе – замучают воспоминания.

– Кто у нас следующий? – уже спокойно, переключаясь на иной случай, спросила Анастасия хирургическую сестру.

– Проникающее ранение грудной клетки, доктор.

– Хорошо, – промолвила военврач, она уже переключилась, быстрыми движениями убирала вовнутрь содержимое брюшной полости несчастного Петранкова. Зашивать не имело смысла, ему все равно, а время, цена которому жизнь другого человека, потеряешь.

– Снимайте, – сказала она санитарам.

Насте казалось, что забудет того несчастного красноармейца, чьи кишки так обреченно рвались в ее пальцах.

Но врач Еремина ошиблась. Она помнила его всю жизнь.

6

Первым провалился в воду Яков.

Восьмого мая вместе с Зуевым отправились они в 46-ю дивизию, к полковнику Черному в гости. Ехали верхом, бездорожье стало форменным бичом. Единственной магистралью, которая сообщала десятки частей сидящей в болотах армии с внешним миром, была построенная саперами майора Маркова узкоколейка. Дорога хоть и железная, только вот паровозы по ней не ходили, их просто не было. Облепляли груженый вагон полтора десятка красноармейцев и толкали его. Раненых вывозили на открытых платформах, клали в два ряда, стараясь того, кто побольше весом, положить вниз. Только все уже весили немного, истощились от голода и недосыпа: немцы затравили людей бомбежками и артобстрелами.

Дорога была одноколейная, про балластировку под шпалами мало кто думал, не до того, торопились. Поэтому вагоны с грузом в восемь – десять тонн часто сходили с рельс и валились в воду, она подступала к насыпи и справа и слева. Но хоть так, а дорога действовала. Выходила она из болот и леса и вела к Мясному Бору.

– А как же здесь местные жители ухитрялись сообщаться? – спросил Яков дивизионного комиссара, когда они уже часа полтора перемещались по залитому водой пространству, полагаясь на чутье и животную сноровку лошадей.

– В это время, Яша, они сидели на сухих островах и ждали, когда спадет весеннее половодье.

Еще в апреле, когда все вокруг потекло, Зуев часто беседовал со сторожилами, прикидывал, как спасти армию в невероятных условиях. Он понимал: воевать в болотах голодным бойцам и командирам невозможно, дивизии и бригады надо отводить к Волховскому плацдарму. Но была у Ивана Васильевича особая обязанность. Смысл ее заключался в том, чтобы обеспечить выполнение любого приказа, который отдали или еще отдадут сверху. Правда, он надеялся на благоразумие начальства, оно ведь с предельной точностью осведомлено о тяжком положении Второй ударной, тут комиссар не стесняется и в политдонесениях режет правду-матушку, не опасаясь прослыть паникером.

– Так они и сидели сиднем до лета? – удивленно воскликнул Бобков. – Ну и житуха… Не позавидуешь.

– Завидного мало, – согласился дивизионный комиссар. – Только ведь многие наши предки так жили. Когда славянские племена смещались к северу, они попадали в эти места, издавна населенные людьми, которые называли себя весью, от слова «веси» – вода, значит. Так и устраивались вместе, старались не ссориться, не было этого в заводе у нашего народа. В этом-то и есть наша сила, Яков: не зариться на чужое, принимать с уважением иные обычаи и привычки.

– А при Александре Невском все так и было, как сейчас? – спросил Бобков и левой рукой, свободной от поводьев, обвел вокруг.

– Если ты про болота, то все так и было, – улыбнулся Зуев, он ехал позади Якова, конь о конь здесь не пробиться.

Иван Васильевич подумал, что следует рекомендовать комиссарам и политрукам проводить беседы с бойцами о том крае, в котором они воюют. Вот статья в «Отваге» про битву на Чудском озере хорошо была воспринята в частях. Надо бы еще и про Новгород рассказать. Только там сейчас фашисты. Древний город у воинов за спиной, армия рвется к Ленинграду…

«Рвется, – усмехнулся про себя Зуев. – Это, к сожалению, уже в прошлом…» Он снова вспомнил поездку в Малую Вишеру, генерала Хозина, который не сумел скрыть растерянности после того, как дивизионный комиссар доложил ему и Запорожцу о реальном состоянии армии.

– А что же генерал Власов? – спросил Михаил Семенович. – Ведь он так отличился под Москвой…

– Власов – не волшебник, – пожал Зуев плечами. – Под Москвой он командовал наступающей армией. А здесь принял у генерала Клыкова войска, которые вели беспрерывные бои свыше трех месяцев кряду. Да еще в таких сложных условиях…

– Надо что-то делать, – осторожно заметил Александр Иванович.

Запорожец хотел напомнить про стрелковый корпус, который Мерецков готовил на смену Второй ударной, но что толку говорить о нем, если Хозин передал резервы в распоряжение Ставки.

– Пока переходите к обороне, приказ мы подготовим, – неуверенно сказал Михаил Семенович. – Потом будет видно…

С тем Зуев и улетел к болотным солдатам. А сейчас, когда узкоколейка заработала и в армию относительно регулярно стали поступать грузы, а из частей стали вывозить раненых, комиссар решил объехать передний край, встретиться с людьми, выяснить обстановку.

– Будь осторожнее, Яков, – предупредил он молодого спутника. – Не угоди в воронку… И будто напророчил. Через сотню метров конь Бобкова ухнул в ледяную воду по самые уши. Провалился и застыл, только морду тянет вверх, чтобы не захлебнуться.

– Но! Но! – принялся понукать лошадь порученец.

– Сойди с седла! – крикнул Зуев, дергая собственного коня вправо, стараясь обогнуть случившуюся на пути ловушку.

Яков соскользнул с лошади, дна ногами не достал, не бросая поводьев, стал загребать рукой, чтобы плыть впереди застрявшего коня и помочь ему выплыть. Пока возился, забыл о комиссаре, а когда добрался до твердого дна, оглянулся и увидел, что Иван Васильевич плывет к берегу, а конь его пробирается следом: тоже провалились.

Нашли сухое место, принялись раздеваться, выкручивать одежду. Зуев подтрунивал над посиневшим от холода спутником, приговаривал:

– Это тебе, брат Яша, не в Испании воевать…

Про Испанию Бобков только в книгах читал, про Дон Кихота знал и про то, как быков на стадионе убивают: «Тореадор, смелее в бой!..» И конечно, про мужественных республиканцев, про оборону Мадрида, в которой и комиссар участвовал. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».

– Тут и на танке не пройти, – рассуждал тем временем Зуев, и Яков знал, что ему можно верить на слово: в Испании комиссар был танкистом и республиканцев обучал, как воевать на броневых машинах.

Зуев переоделся в отжатую от воды одежду, а порученец еще белел в кустах кальсонами, пытался выкрутить досуха ватные штаны, которые так и не снял еще с зимы.

Неподалеку послышался женский смех. Парень присел со штанами в руках, а Иван Васильевич шутливо крикнул:

– Кто там прячется? Выходи и покажись старшему по званию…

Перед ним возникла молодая женщина в зеленых брюках, заправленных в обмотки, на ногах большие ботинки, шапка на затылке, прядь волнистых волос выбилась из-под нее. Ватная телогрейка с прожженной левой полой распахнута, и женщина принялась застегивать ее, едва заметила два ромба в петлицах незнакомца.

– Старшина медицинской службы Караваева! – бросив ладонь к виску, доложила девица.

– А зовут-то как? – спросил Зуев приветливо.

– Марьяной, товарищ комдив, – ответила она, но, заметив на рукаве Зуева звезды, поправилась: – Извините… Товарищ дивизионный комиссар!

– Все одно, – махнул рукою Зуев.

Марьяна верно уловила особенность ситуации, ее неофициальность, что ли, и крикнула Якову, все еще управлявшемуся в кустах:

– Да не смотрю я на тебя, парень! Надевай штаны спокойно…

Иван Васильевич от души расхохотался.

– Видишь, Марьяна, в какую топь угодили. Где мы сейчас?

– В расположении медсанбата 46-й дивизии… Вон за деревьями наши палатки.

– А ты что здесь делаешь?

– Хотела клюквы прошлогодней раненым набрать… Да где там! Всю уже обобрали.

Зуев помрачнел:

– Голодают люди… Знаю, знаю, милая девушка. Всем сейчас нелегко. Вот спасибо саперам – изладили дорогу. Завозим и снаряды, и продукты.

– С медикаментами худо, – добавила Марьяна.

– И про то наша забота. Ведь целая армия! Скольких накормить надо… Хвойный настой пьете?

– Обязательно пьем и бойцов заставляем…

– Это хорошо. Только цинги нам еще не хватало.

Хотела Марьяна сказать, что ею уже болеют красноармейцы, да не решилась, сообразила, кого повстречала. Начальство большое, ему, поди, и не до таких мелочей.

– Веди нас к командиру, русалка, – попросил мягким тоном Иван Васильевич. – Лошадей у вас оставим, а сами станем на своих двоих в штаб дивизии добираться. Так оно, видно, надежнее будет. Ты готов, герой?

Последний вопрос Зуев обратил к Якову, который выскочил на открытое место при полной амуниции.

– Так точно! – ответил порученец, оправившись от смущения и искоса поглядывая на красивую девушку с четырьмя треугольничками в петлицах.

– Тогда бери коней и двинемся.

Шли медленно, держа в руках длинные палки, часто проваливались по пояс в воду. До штаба полковника Черного добрались в сумерках.

Здесь им дали переодеться в сухое, напоили горячим чаем. Потом Иван Васильевич собрал командиров, судил-рядил с ними, как оборонять то, что они с немыслимым трудом отвоевали.

В три часа ночи противник неожиданно атаковал позиции майора Соболя.

– Странно, – сказал полковник Черный. – Там они обычно не рискуют лезть, ищут, где послабее.

– Разведка боем? – предположил дивизионный комиссар. – Может, проверяют: не отвели мы Соболя с этого участка?

– Наш Иван сейчас их убедит в том, что никуда он-таки не делся, – усмехнулся Черный. Прошло около часа, и противник угомонился.

– Ишь ты, – сказал Зуев о немцах, – по ночам стали воевать. Придет время – заставим по нашим правилам драться.

«А пока, – подумал он, – сидим у моря в ожидании погоды… Вернее, увязли в болоте по уши. Или сами себя вытащим, или…»

Про это даже думать не хотелось.

7

– Послушайте, Кружилин, – сказал начальник Особого отдела, – вы знаете эти стихи?

Олег удивленно посмотрел на Шашкова. Он вспомнил, что в первую их встречу Александр Георгиевич говорил с ним о поэзии и даже читал вслух Надсона. За время совместной службы при не таких уж и частых встречах Кружилин успел составить впечатление об Александре Георгиевиче как о незаурядном, нестандартном человеке. Шашков не вписывался в схему, по которой обыкновенный пехотный командир, а им и был по существу старший лейтенант, судил о сотрудниках этого ведомства.

Прямо скажем, популярностью в армии особисты не пользовались. Их попросту боялись, а тех, кого боишься, нельзя уважать. Конечно, армия – не пансион благородных девиц, а на передовой во стократ неуместнее понятия «любишь» – «не любишь». По жестокой необходимости существует армейская контрразведка, с которой у любого командира и красноармейца не может быть отношений, как у любимого зятя с тещей.

Все отлично понимали, что враг хитер и коварен, того и жди, учинит какую-нибудь пакость, это уж непременно. И про лазутчиков-парашютистов слыхали, и про шпионов-агентов помнили постоянно. Как тут без контрразведки обойтись? Но что со своими-то лютовать? Вот в бою тебя товарищ грудью прикрыл, на твоих глазах танк немецкий спалил, в рукопашной схватке фашиста достал штыком, да известно к тому же, что семья у него погибла под бомбой в одночасье, трудно тогда поверить, что был он рядом с тобой как изменник и враг народа. А все потому, что произнес у костра неосторожное слово, сказал в кругу своих, не было вроде никого из начальства рядом. А приходит вскоре уполномоченный, неотвратимый как судьба, и уводит с собой беднягу. Какая уж тут любовь к сотрудникам Особого отдела…

Кружилин вторую войну работал, опыта ему не занимать, теперь и сам при этом ведомстве состоял, и спецподписку у него взяли. По наивности он полагал, что теперь как бы свой и, вроде жены Цезаря, вне подозрения. Но как-то сержант Чекин, краснея и запинаясь, сообщил, что один из особистов настоятельно требует от него сообщать обо всех разговорах командира роты с бойцами.

– И чтоб вы об этом не знали, – выдавил из себя Степан. – Ну, про то, что я сообщаю…

– Разумеется, – усмехнулся Кружилин. – И что ты решил?

– Сказал, что подумаю… А мне тот особист строго говорит: «Тут и думать не о чем, ведь ты же комсомолец!»

– И это верно, – задумчиво произнес Кружилин. – Тогда соглашайся, Степа.

– Так это же… – Он хотел произнести слово, которое у них, мальчишек, еще в школе считалось самым позорным, но язык у Чекина не повернулся. – Я никогда им не был…

– И не будешь, – успокоил его командир роты. – Это военная необходимость, дружок. Парень ты грамотный, приметливый, что говорить тому товарищу, сообразишь.

«Значит, одного теперь знаю, – невесело подумал Олег. – А сколько их еще?.. Вот уж не думал, что и в такой роте будут стукачи, чтобы следить за особо проверенным командиром».

В обычной роте, которой он командовал прежде, в той роли, которую определили Чекину, был даже один из командиров взводов. Олег случайно об этом узнал, не показав, разумеется, вида. Он иногда размышлял: почему к нему не обращались с подобными предложениями? И даже не подозревал, что за ним у особистов закрепилась недобрая слава «умника и вольнодумца». И Шашков, конечно, сильно рисковал, взяв Кружилина к себе на службу.

Сейчас он с интересом наблюдал за Кружилиным, который, с трудом скрывая недоумение, взял листок со стихами. Они были переписаны от руки двумя семистишиями аккуратным, писарским почерком.

– «Из крови, пролитой в боях, из краха обращенных в прах, из мук казненных поколений, из душ, крестившихся в крови, из ненавидящей любви возникнет праведная Русь», – прочитал Кружилин, оторвал взгляд от листка, посмотрел на Шашкова, облегченно вздохнул и улыбнулся. – «Я за нее одну молюсь, – читал он следующие строки, – и верю замыслам предвечным: ее куют ударом мечным, она мостится на костях, она светится в ярых битвах, на жгучих строится мощах, в безумных плавится молитвах».

– Хорошие стихи, – проговорил после некоторой паузы Кружилин. – Это написал Максимилиан Волошин.

– Не белогвардеец, часом? – осведомился Шашков, и было по всему видно, как хочется получить ему отрицательный ответ. – Душка ты тут не усматриваешь чужого?

– Ни в коей мере, – возразил Олег. – Известный советский поэт.

Тут он покривил душой, зная, что в известных Волошина официально не числят.

– Не слыхал, – вздохнул Александр Георгиевич. – Но если так говоришь… У меня в отделе только ты один из университета.

– Так я же не закончил его, товарищ комбриг, – протестующе сообщил Кружилин.

– Все равно грамотный, – усмехнулся Александр Георгиевич. – Даже слишком… Ну ладно, шучу. Спасибо тебе, Кружилин. Выручил меня. По поводу задания поговори с моим замом. Горбов уточнит детали. Свободен.

– Есть, – козырнул Кружилин, так и не поняв, зачем понадобилась Шашкову эта литературная консультация. Он так никогда и не узнает, что минуту назад спас жизнь двум молодым людям, которые имели неосторожность без ссылки на автора использовать стихи в письмах друг другу. Насте Ереминой писал военврач Баскаков, который не забыл той памятной встречи в медсанбате 92-й дивизии и продолжал посылать приглянувшейся ему девушке весточки.

Военный цензор счел безымянные стихи идейно сомнительными, если не хуже того, и сообщил уполномоченному Особого отдела. Тот, получив сигнал, завел соответственно дело-формуляр по имевшему место факту. Машина получила первый импульс и грозно, неотвратимо стала надвигаться на двух ни о чем не подозревающих молодых людей. Бездушный, а потому и безжалостный каток раздавил бы их беспощадно. Но сотрудники Шашкова знали о его слабости к поэзии, и на одном из звеньев этой цепи кому-то пришло в голову потрафить начальству, подбросив ему нечто эдакое, возвышенное, что ли. Сигнал выделялся среди стандартных донесений о сомнительном анекдоте, рассказанном в окопах, или несчастном бойце, неосторожно обматерившем в сердцах колхозный строй после прочтения письма с намеками из дома.

А тут стихи… Командир, мол, в сем деле знаток, пусть он и решает. История раскручивалась нешуточная. Чьи стихи, зачем их привел в письме военврач Баскаков, какой в них смысл?.. Особенно «казненные поколения» смущали. Тут и Александр Георгиевич заколебался. С одной стороны, надо на экспертизу посылать, где тут знатоков литературы сыщешь. С другой – на смех могут поднять в инстанции. Шашкову, мол, делать больше нечего. А решение принимать надо. Тут и подвернулся Олег Кружилин… Ему начальник Особого отдела доверял не только по анкете, а еще и нутром чуял предельно своего, ограждал от недобрых поползновений, берег, возможности к тому у Шашкова, конечно, были.

Наложив резолюцию о прекращении «поэтического» дела, Шашков раскрыл папку, где лежали списки командиров, знающих немецкий язык. Списки были составлены согласно циркуляру, полученному сверху и гласившему: ввиду особых обстоятельств, в которых находится Вторая ударная, при тенденции к ухудшению обстановки надо выявить всех знатоков языка противника и установить за ними негласный надзор.

«Так, – сказал себе Александр Георгиевич, прочитав казенную бумагу, – мы еще воюем, а нас уже приговорили…» Ведь что может для полуокруженной армии означать формулировка «ухудшение обстановки»? Только полное окружение. И тогда командир Красной армии, знающий немецкий язык, оказывался по этой директиве потенциальным изменником, пособником врага.

Список был не так уж велик, германистов в Красной армии, особенно тех, кто учился у немцев военному делу, давно уже вывели под корень, но кое-кого из новеньких включили сюда. Были здесь корреспонденты из «Отваги», переводчики из штабов, сотрудники разведотдела, кроме самого Рогова. Тот знал английский, и у Шашкова иронично проклюнуло в сознании: не будь Англия в союзе с нами, попал бы его сосед в агенты Интеллидженс Сервис.

Занесли в список и Кружилина, только еще в черновике Александр Георгиевич вычеркнул его фамилию. Так, на всякий случай. Пока Олег у него под рукой, он его в обиду не даст, но ведь и сам Шашков смертен, а списки пойдут наверх, где хрен его знает для какой цели их могут использовать.

Профессионал высокого класса, уцелевший от чисток и «санитарных рубок» в аппарате НКВД, Александр Георгиевич крепко усвоил: самое надежное дело – ни в каких списках не значиться вообще.

И в новом перечне «шибко грамотных и умных» Олег Кружилин уже не состоял.

Шашков вздохнул и занялся планом совместных с партизанскими отрядами действий за линией фронта. Ему переслали для ориентировки копию рапорта командира отряда, состоявшего из студентов и преподавателей института физкультуры имени Лесгафта.

Едва он успел прочитать документ, вошел его новый помощник Ряховский.

– К вам просится начальник связи, – сообщил он.

– Просятся на горшок, парень, – усмехнулся Шашков. – Когда ты в себе военную косточку разовьешь? А еще милицией командовал.

До службы в армии Ряховский возглавлял райотдел под Гродно.

– Зачем мне да и моим костям еще одну мосалыгу, – отшутился тот. Он и вправду худ был до неправдоподобия.

– К вам генерал Афанасьев, товарищ майор государственной безопасности, – теперь уже четко доложил бывший милиционер.

– Пусть заходит, – ответил Шашков.

8

В начале мая, едва ландзеры отметили День труда, роту, где служил Руди Пикерт, охватило уныние. Их командира, обер-лейтенанта Шютце, ставшего гауптманом, перевели в соседний батальон начальником штаба.

Старик Вендель первым пронюхал через знакомого писаря, что новым их ротным назначен лейтенант Герман Титц.

– Ну, держитесь теперь, засранцы вы эдакие, – сказал Вендель солдатам, придя в блиндаж с новостью. – Этот славный вояка поубавит вам прыти, какую вы обрели при добряке Шютце.