Станислав Далецкий.

Донос



скачать книгу бесплатно

Иван Петрович обвязал чемоданы пеньковой бечевой, которую дал возница, достав ее из своего дорожного мешка на телеге, занёс чемоданы в сени и вошел в дом следом за своим провожатым.

Он оказался в небольшой кухоньке, четверть которой занимала русская печь с лежанкой. Справа от входа на соломе лежал теленок – сосунок, которого после отёла коровы занесли в дом, чтобы не замерз ночными холодами, у окна стоял стол, за которым сидели двое мужиков – кучеров за вечерней трапезой. На столе стоял чугунок с варёной картошкой, крынка с молоком, каравай хлеба и глиняное блюдо с солеными огурцами и квашеной капустой. Хозяйка с ухватом хлопотала у топившейся печи. Всё это освещалось керосиновой лампой, подвешенной на цепочках над столом.

– Присаживайтесь, присоединяйтесь добрые люди, – пригласила новых постояльцев хозяйка, – как раз к ужину поспели, и она поставила на стол ещё две плошки под картошку. Сидевшие за столом мужики подвинулись, и Иван Петрович со спутником присели на табуретки к свободному краю стола.

Трапеза проходила молча. Изголодавшиеся за день путники быстро поглощали нехитрую снедь, запивая парным молоком.

Иван Петрович молока не употреблял по причине несварения желудка и попросил чаю, благо самовар стоял на лавке у печи, пыхтел и светился снизу красными угольками. Хозяйка подала ему кружку чая настоянного на смородиновом листе.

Закончив ужин, постояльцы стали укладываться на ночлег в соседней комнате, где на полу лежали расстеленные матрацы, набитые сухим мхом. Сама хозяйка улеглась на теплой печи. Иван Петрович, ещё в бытность свою приезжая в эти места, всегда удивлялся размерам здешних домов и изб: кажется, леса достаточно– строй большой дом из березовых бревен, свободно живи семьёй, но почему – то народ строил небольшие дома, где в тесноте ютились старики, взрослые и дети.

Оказалось, что виною всему сибирские морозы: березовый дом плохо держит тепло и требует много дров на отопление, а более теплые дома из сосен дорогие из-за трудностей доставки бревен за много вёрст от этих мест. Этот домишко тоже был небольшой, но четверо постояльцев на полу и хозяйка на печи свободно расположились на ночлег и вскоре дом наполнится храпом мужчин, уставших с дальней дороги и забывшихся тяжелым сном.

Утром следующего дня, чуть свет, постояльцы проснулись и начали собираться в дорогу. Мужики умылись из рукомойника, висевшего у входной двери, напротив лежавшего теленка, которого хозяйка уже успела напоить парным молоком, налитого в бутылку из – под водки, оставленную, видимо, кем-то из прошлых постояльцев.

На завтрак хозяйка поставила на стол чугунок со щами из квашеной капусты, заправленных топленым свиным салом со шкварками и положила каждому по ломтю хлеба. Все торопливо поели и вышли во двор готовить лошадей.

Иван Петрович расплатился с хозяйкой за ночлег и еду: оказалось, по червонцу с человека, что по московским меркам было почти даром, и тоже вышел во двор со своими чемоданами. Мужики запрягали лошадей.

Иван – возница вертелся около своей лошаденки, которая съела за ночь овёс и сено, отдохнула и выглядела бодро, переступая с ноги на ногу. За ночь крепко подморозило, выпал легкий снежок, небо хмурилось, и дорога по мёрзлому большаку обещалась быть легче, чем накануне по грязи в погожий апрельский день.

Иван Петрович направился было к своей телеге, как его остановил один из постояльцев.

– Извиняйте, но вы, товарищ, не Домов будете? – обратился к нему мужик лет сорока, давно не стриженный, с густой курчавой бородой.

– Да, я Домов Иван Петрович, – несколько опешив, ответил он мужику, остановившись и поставив чемоданы на землю. – А вы меня, откуда знаете?

– Так вы же были членом уездного совета в нашем городе, в восемнадцатом году, потом вас, депутатов, Колчак арестовал и потом расстреляли, а оказалось, что не всех, раз вы живой остались. Я тогда тоже на митинги ходил, вот и запомнил, как вы речи говорили с крыльца управы. Только вы тогда были с бритой головой, а сейчас с волосами и бородкой, потому сразу и не признал – думал, привиделось, сколько лет прошло.

Меня в тюрьму в Омск отвезли, а потом мобилизовали в армию Колчаку и там я перешел к красным, служил в Красной армии, потом работал учителем и вот возвращаюсь сюда опять. Жена моя родом из городка и год как живет здесь с детьми.

– Меня тоже Колчак мобилизовать хотел, но я больной плоскостопием, много ходить не могу, они и отстали, а я при лошадях определился, чтобы ноги не бить. Сейчас возвращаюсь в город со станции, куда отвозил председателя райкооперации на поезд до Москвы на съезд ихних кооператоров. Назад порожний еду, могу и вас прихватить: у меня конь справный, не чета этой лошадёнке, – продолжал мужик, довольный своей памятливостью и показывая на телегу, уже снаряженную Иваном-возницей.

– Неудобно как-то. Мы подрядились до города за плату, и мне не с руки на полпути уговор ломать, – заметил Иван Петрович с сомнением.

– И сколько он с вас запросил за провоз? – спросил мужик. – Тридцать рублей, – ответил ему Иван Петрович. Предложение мужика ему понравились. Его конь был явно резвее каурой лошадёнки, да и запряжен он в дрожки, а не в тряскую телегу и не придётся идти пешком – за ночь нога разболелась, и он не был уверен, что дойдет.

– Какие дела! – воскликнул мужик. – Дайте ему десять рублей, вот и весь уговор. А я вас на дрожках до места довезу, чуть за полдень, всего за двадцать рублей. И вы при своих деньгах останетесь, и я с попутчиком буду – не люблю один ехать и молчать.

– Будь по вашему, – ответил Иван Петрович и, оставив чемоданы, подошел к Ивану-вознице: объяснить ситуацию, ссылаясь на хромую ногу. Тот не обиделся, взял деньги с благодарностью и тронулся в путь.

Мужик подхватил чемоданы, привязал их веревкой к дрожкам сзади и, показав место справа, стал запрягать коня. Закончив дело, он сел в дрожки и махнув рукой хозяйке, которая тоже вышла на крыльцо, направил коня вдоль по селу. Конь бойким шагом миновал село и за околицей они обогнали Ивана-возницу с его телегой, которая, вскоре отстала и скрылась из вида.

Мужик по имени Федот, дожив до 40 лет, не выезжал за пределы района, кроме нескольких поездок в Омск, а потому расспрашивал Ивана Петровича о Москве и других местах, где тот бывал.

Иван Петрович охотно рассказывал о своих странствиях, опуская эпизоды своей службы в армии Колчака: здесь ещё сохранилась ненависть людей к зверствам колчаковцев против мирных людей, да и советская власть относилась подозрительно к бывшим белогвардейцам, что он испытал на себе. Поэтому, как историк, он рассказывал о Москве, как об истории государства российского, удивляя своего полуграмотного кучера подробностями жизни царей и событиями военных историй.

В свою очередь, он расспрашивал Федота о жизни городка за последние годы и Федот, как мог, рассказывал местные новости и сплетни. Церковь, где Иван Петрович сочетался браком со своей Аней в семнадцатом году, сначала закрыли, колокольню снесли в горячке борьбы с религией, потом сделали из церкви пожарное депо, и пришлось, построить каланчу, чтобы высматривать пожары, а как бы пригодилась каменная колокольня!

В городе открылась машинная станция, где были трактора, комбайны и автомобили. Трактора пашут поля в колхозах, а автомобили возят зерно, товары из Омска и с этой станции, откуда они едут, но только по сухой дороге – по грязи они здесь проехать не могут, да и зимой по снегам тоже.

Дети все учатся в школах, под которые приспособили купеческие дома, а в магазине купца Ермолаева обустроили кинотеатр, где Федот тоже был и смотрел недавно фильм «Путевка в жизнь» подивившись на говорящих, на белой стене, прыгающих и бегающих людей. Ещё у горсовета, где раньше была управа, поставили на столбе радио и теперь днем можно слушать музыку и новости на всей площади.

– Прошлым летом, – продолжал Федот свой рассказ, – власть перенесла базар, что был в центре, на окраину, за речку, там поставили забор, ларьки, ряды и назвали колхозным рынком. Колхозники, правда, не очень ещё ездят туда торговать, но кое-что из харчей там можно купить. А за рынком, выстроилась целая улица новых домов, названная Пролетарской – это кто из деревень смог уехать, так что городишко приободрился и задышал. Эх, если бы дорога в Омск и сюда на станцию была добрая, чтобы машины всегда могли ездить – то наш город и вовсе поднялся бы, – недаром он в бытность был уездным городом, а уезд на тысячу вёрст тянулся.

В городе все дети учатся – новая власть не разрешает с малолетства работать – хоть три класса, а отучиться надо. В центре новую школу построили – этим летом откроется, так там, говорят, и вовсе учиться будут по десять лет. Я тоже грамоте обучен – три года в приходской школе маялся: письмо, чтение и закон божий, а здесь целых 10 лет учиться! Чудно, – закончил Федот, достал сумку из – под облучка, вынул оттуда половину ковриги хлеба, отломил кусок и протянул его Ивану Петровичу.

– Нате, кушайте, я гляжу, у вас припасов в дорогу нет. Может в чемоданах харчи? Но не похоже – уж больно тяжелы эти чемоданы.

– Там книги, больше,– я же учитель, а как учить без книг? – остудил Иван Петрович любопытство Федота.

– Оно конечно, книги свои вам здесь пригодятся – к нам по грязи и снегам их не больно много возят, – отвечал Федот.

Он снова порылся в суме, вынул, оттуда головку чеснока разломил и протянул несколько зубцов Ивану Петровичу. – Нате, к хлебу– то чеснок хорошо помогает взбодриться. Мне отец говорил, что когда он был на северах, они от цинги чесноком спасались. У нас здесь, слава богу, всяк овощ растёт и зреет, потому этой цинги и нет.

Иван Петрович взял чеснока, натер им горбушку хлеба по примеру Федота, и съел хлеб с удовольствием.

Они продолжали путь дальше. Окружающий ландшафт не менялся: березовые колки, сменяясь осиновыми зарослями, то приближались к самой дороге, то удалялись к горизонту, открывая широкие просторы.

Небо хмурилось, низкие рваные облака мчались с севера им навстречу, из облаков временами сыпалась снежная крупа, покрывая дорогу тонким слоем, скрывающим следы вчерашних повозок, оставленных на подмёрзшей грязи. Холодный ветер раскачивал голые ветки деревьев и бросал снежные зёрна в лицо путникам.

Иван Петрович поеживался от холодного ветра в своем легком пальто и городской кепке. Заметив это, Федот вынул из-под себя кусок войлока и предложил им укрыться от ветра. – Я этим войлоком лошадь прикрываю, на ночь, когда студенеет, сгодится и вам от ветра, – пояснил он.

После пополудни проехали село, оставшееся справа от дороги. От этого села до города оставалось 15 вёрст пути, которые повозка прошла за пару часов и въехала в город. Иван Петрович указал Федоту, и тот подогнал повозку прямо к нужному дому, отвязал чемоданы, получил деньги за дорогу и, распрощавшись, уехал прочь.

Иван Петрович остался один у дома, где проживала его семья, и куда он добрался после долгой дороги. На улочке, ведущей к речке, не было не души. Никто не вышел из дома, навстречу ему, поскольку никто и не знал об его приезде.

Дом, стоял таким же, как и был в последней приезд Ивана Петровича сюда, четырнадцать лет назад, отправляясь в Вологодскую ссылку. Потемневшие сосновые брёвна стен, зеленые, облупившиеся от краски ставни окон, чуть покосившиеся ворота, калитка с железной щеколдой – всё было, так же как и тогда, только сам Иван Петрович не был прежним.

Тогда он был в расцвете лет и сил и, несмотря на перипетии судьбы, надеялся преодолеть жизненные трудности и обустроиться с семьей на новом месте. Сейчас он чувствовал себя глубоко пожилым человеком, лишенным добрых надежд и только чувство долга перед женой и детьми всё ещё заставляло его действовать и эти чувства привели сюда, к этому дому, перед которым он стоял в грустных раздумьях. Стряхнув оцепенение, он подхватил чемоданы и, отворив калитку, вошел во двор.

На крыльце стоял мальчик четырёх лет и, приспустив штанишки, писал на завалинку. Увидев, Ивана Петровича он побежал в сени.

– Рома, Ромочка! – вскрикнул Иван Петрович: это был его младший сын, – это я, твой папа, – но мальчик, не слушая, забежал в сени – он, по малолетству, не помнил отца, которого не видел с двухлетнего возраста, когда с матерью, братом и сестрами они уехали сюда.

Иван Петрович едва успел поставить чемоданы на крыльцо, как из сеней вышла его жена Анна, посмотреть, что за чужой дядя пришел к ним, со слов сына Ромы.

Увидев Ивана Петровича, Аня вскрикнула и бросилась к нему на шею.

– Ладно, будет тебе, приехал, теперь никуда не денусь, – ласково успокаивал он жену, прижимая к себе её теплое и знакомое тело.

Следом за женой на крыльцо вышла и его тёща Евдокия Платоновна, крепкая пожилая женщина семидесяти лет, которые она прожила здесь же, будучи уроженкой здешних мест. Сдержанно поздоровавшись с зятем, она пригласила его пройти в дом: – Нечего здесь на холоде стоять, и Аню морозить. С приездом вас Иван Петрович и пожалуйте в дом, я как раз печь топлю и щи сварила, – сказала и, повернувшись, ушла в дом.

Иван Петрович давно привык к такому отношению тёщи. Дело в том, что Евдокия Платоновна считала его виновником всех несчастий и мытарств своей единственной дочери Анны, хотя и понимала, что сам Иван Петрович ни при чём – просто в такое время им выдалось жить.

Он подхватил чемоданы и вошел в дом вслед за тёщей. Дом встретил его теплотой, струящейся от русской печи, и пропитанной множеством запахов жизни обитателей. Здесь проживали: его жена Аня с четырьмя детьми, тёща – хозяйка дома, который достался ей в наследство от сестры Марии умершей год назад, и тёщина сестра Пелагея – вдовая и бездетная, обитала здесь же, – всего получалось семь человек и он будет восьмым здешним жильцом. Этот дом состоял из кухни, где сейчас хлопотала тёща, горницы и небольшой спаленки – всего шесть на восемь метров площади, включая холодные сени.

Подросшие дети со сдержанной радостью встретили отца. К сдержанности проявления чувств их приучил сам Иван Петрович: как учитель и дворянин он считал внешнее проявление привязанностей уделом слабых и чувственных людей и потому поощрял детей не глупыми любезностями, а добрым словом, опекой и, при возможности, подарком.

Откушав с дороги тёщиных щей, он открыл один из своих чемоданов и начал раздавать каждому в дар то, что припас ещё в Москве.

Тёще и ее сестре досталось по пуховому платку, жене платье, косынка и туфли к лету, дочерям по летнему платью, сыну старшему Борису брюки с рубашкой и сандалии, а младшему позднему и потому любимому, Ромочке – матросский костюмчик с бескозыркой и ботиночками.

За раздачей подарков, их примеркой и обсуждением наступил вечер и пришла пора укладываться на ночлег после чаепития. Иван Петрович не представлял, как они все разместятся спать, чтобы ему с Аней уединиться после двухлетней разлуки, но всё оказалось просто: тёща легла на теплой лежанке русской печи; его дочери Августа и Лидия разместились на полатях, которые были устроены над входной дверью; рядом с дверью, на деревянном сундуке улеглась тётка Пелагея; в горнице на кроватях положили сыновей Бориса и Рому, а ему с Аней выделилась маленькая комната – спальня, где Анна постелила им на полу, сняв матрасы с двух железных кроватей со скрипучей панцирной сеткой.

Скоро дом затих, и Аня прижалась к нему всем телом. Их близость, вопреки ожиданиям, оказалась спокойной и бесстрастной после долгой разлуки: из-за его усталости от поездки. Он сразу уснул, ощущая спокойное тепло жены, прижавшейся к нему сбоку. Путь домой к семье завершился на пятидесятом году его жизни.

Рано утром, чуть рассвет начал пробиваться сквозь щели в ставнях, которыми закрывали окна на ночь, отдохнувший Иван Петрович осторожно обнял жену за плечо. Аня тотчас проснулась и бережно приласкав её и ощутив взаимное влечение, он осторожно овладел ею. Утренняя близость случилась бурной и страстной и, напоследок, жена Аннушка даже слегка вскрикнула, прикусив его за плечо.

Откинувшись навзничь, Иван Петрович забылся в сладкой дрёме, ощущая, окончательно, свое возвращение в семью и в спокойную мирную жизнь здесь, вдалеке от столицы, и новой власти, затеявшей переустройство страны, невзирая на трудную жизнь людей и обрекая, таких как он, Иван Петрович, на лишения и невзгоды.

II

Следующие три недели Иван Петрович обживался на новом месте, сближаясь с детьми, которые за годы разлуки подросли, подзабыли отца и поначалу дичились.

Конец апреля выдался теплым. Снега сошли даже в лесах, набухли почки на березах и кое – где, на солнцепёке, на деревьях проклюнулись первые листочки, а обочины дорог и опушки рощи покрылись свежестью зеленой травы. На прогретых солнцем досках стайки, где мычала корова, жужжали мухи, мимо них деловито пролетали шмели и над зазеленевшей акацией порхали бабочки.

Но вечерами холодало, к утру земля местами покрывалась инеем, и даже на свежей траве появлялась изморозь, которая, однако, не убивала весенних всходов, а лишь тормозила весенний расцвет, словно предупреждая о недавних морозах, которые в здешних местах могут вернуться вплоть до июня и покрыть весеннюю зелень слоем снега – отзимка.

На следующий день по приезду, отелилась корова, теленку устроили теплый угол в стайке и выпаивали его молоком, отгородив от матери, чтобы он ее не подсасывал.

Корова раздоилась, и молоко появилось на столе, скрашивая незатейливую домашнюю пищу, состоявшую из хлеба, картошка и пустых щей, иногда заправленных свиным салом. За долгую зиму припасы еды заканчивались, и дотянуть до появления огородной зелени можно было только помощью коровы, которая и являлась настоящей кормилицей всей семьи.

Из обитателей дома никто не работал в наём или в учреждении: кто по малолетству, кто по причине преклонного возраста, а жена Анна не смогла осенью устроиться учительницей – не успела подтвердить свой учительский аттестат учителя начальных классов, полученный перед войной в царском ещё училище.

Всю семью содержала и вела хозяйство тёща Евдокия Платоновна. Несмотря на свои семьдесят лет это была крепкая и привычная к тяжелому сельскому труду женщина. Жили все с огорода, который давал в этих местах хорошие урожаи картошки и овощей, а на хлеб и мелкие, но необходимые расходы, Евдокия Платоновна выручала средства продажей вещей, оставшихся от её прежней купеческой жизни и от умерших двоих сестер Марии и Аксиньи. Кое – что она умудрилась сохранить, за минувшие с революции годы, и продавала вещи, только в крайней необходимости, поддерживая семью в бедности, но не в нищете.

Домашнюю работу вела тоже Евдокия Платоновна. Она работала в огороде, ухаживала за коровой, заготовляла сено корове и вместе с сестрой Полиной заготовляла дрова на зиму, оплачивая только вывоз этих дров с деляны. И прочие, большие и малые дела были на её плечах и потому, она крутилась в доме целый день без отдыха и, не зная усталости.

С приездом Ивана Петровича тёща рассчитывала на его помощь в делах, которые не могла сделать сама, а именно: поправить дом и дворовые постройки, которые обветшали за эти 15 лет без мужского пригляда. Укрепить забор, поставить на место покосившиеся ворота и выкопать и обустроить погреб, чтобы было где хранить картошку и овощи – в подполе под домом места уже не хватало для припасов на семь человек, а с появлением ещё и мужчины и вовсе было не развернуться.

Иван Петрович сам домашним хозяйством никогда не занимался и под руководством Евдокии Платоновны уже через пару дней приступил к мужской работе. Первым делом он убрал завалинки, которыми был окопан дом на зиму, чтобы лучше сохранялось тепло. Теперь, с весенней порой, он освободил от присыпанной земли нижние венцы бревен, чтобы они просохли от весенней влаги и не гнили. Кое-где бревна все же подгнили, за истекшие сорок лет со времени постройки этого дома, но лиственничные столбы, служившие фундаментом, были крепки и могли простоять ещё не один десяток лет.

Затем он перестелил крышу амбарчика, стоявшего во дворе. Этот амбарчик в лучшее годы случил хранилищем припасов на зиму: осенью, когда наступали холода, здесь хранились мясо, сало, крупы и прочая снедь, не боявшаяся холодов. Сейчас амбарчик был пуст и крыша его обвалилась. Иван Петрович убрал остатки земляной крыши, нарубил за околицей березовых жердей, перетаскал их из леса во двор и настелил из них крышу. Потом летом он намеревался нарезать за городом дерновых земляных пластов и покрыть ими крышу амбарчика.

Многие избы в городке были крыты именно земляными крышами и защищали от дождей и холодов. Следом Иван Петрович поправил забор, укрепив его березовыми кольями, потом подремонтировал стайку, где стояла корова с теленком и в теплом закутке похрюкивал поросёнок, которого Евдокия Платоновна выменяла на один из платков, привезенных зятем.

Сразу по приезду Иван Петрович разобрал свои чемоданы: антикварные безделушки, золотые и серебряные украшения, что ему удалось скопить, работая антикваром, он передал жене Анне, которая заперла их в комод, спрятав ключи. Эти кольца, серьги и браслеты Иван Петрович рассчитывал постепенно продавать и тем самым содержать всё семейство до тех пор не устроится учительствовать.

Но, кроме того, он привез с собой и вещи: платки теплые пуховые, летние шелковые и сатиновые, женские блузки и ситцевые платья, мужские рубахи – всё это он прикупил в столице, продав несколько золотых колец, чтобы здесь в сибирской глуши менять эти вещи на продукты и полагая, что не всегда еду можно купить за деньги. Эти вещи он передал Евдокии Платоновне, которая осторожно продала пару платков на местном базаре, и купила в кооперативе сахар, чай, соль, мыло и прочие нужные семье и в хозяйстве товары.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное