Читать книгу Обожжённые (Jack Stails) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Обожжённые
Обожжённые
Оценить:

5

Полная версия:

Обожжённые

Неделю я прогонял распечатку против своего ряда.

Не потому, что хотел: потому что не мог не. Распечатка лежала на столе, как лежит невыключенный свет, — её нельзя не заметить, а заметив, нельзя не проверить. Я работал вечерами. Ася не спрашивала, что это. Дочка пришла однажды, посмотрела на листы и сказала: «Циферки». Я сказал: «Цифры». Она сказала: «Циферки» — и унесла своё слово в другую комнату. Я записал спор целиком и не выбрал сторону: оба варианта были правильные, для разных языков.

В четверг, через неделю, всё сошлось.

Распечатка и мой ряд сходились по всем двенадцати страницам — не в цифрах, в поведении: один и тот же месяц, одна и та же чистота, одна и та же ровность там, где ровности быть не должно. Сентябрь восемь тридцать третьего стоял в обоих рядах одинаково неправильно.

И тут был щелчок.

Я слышал его — ясно, как в первый раз. По своей методике я должен был проверять после щелчка — это единственный способ не поверить в лишнее. Я проверил. Пересчитал ключевые страницы руками, без машины. Сошлось.

Я поймал желание раньше, чем оно стало выводом: мне хотелось, чтобы распечатка подтверждала мой сентябрь, — и я успел заметить, что хочу. Желание я не вычеркнул — вычеркнуть его было нельзя, оно уже было. Я вычеркнул его влияние: пересчитал руками то, что уже сошлось дважды.

Вечером я открыл свой файл и написал строку. Не как запись — как формулу, столбиком:

«Я не умею ошибаться в ту сторону, в которую ошибаются от желания».

Перечитал. Оставил. Строка не сходилась ни с чем в файле и ни с чем противоречила. Такую строку не проверяют — её держат.

Я не записал, кто прислал пакет. Не записал, что не знаю. Записал только факт и формулу — и этого хватило на весь день.

Ночью я не спал. Не из-за ряда — из-за того, что ряд теперь был два. Два ряда, которые сходятся, — это уже схема. Схему нельзя вычеркнуть. Схему можно только проверить — или запустить прогон. Про прогон я думал недолго: для него нужны случайные столбцы, а случайных столбцов у меня не было. Было два. Два — не выборка. Я отложил мысль.

Утром в пятницу я пошёл на работу обычным путём. В шкафу в прихожей стояла коробка, я прошёл мимо неё, не посмотрев, — и это было последнее утро, когда она была просто коробкой.

Часть первая закрылась в четверг.

Всё сошлось.

Глава 6. Коробка

Коробку я открыл в пятницу. В четверг всё сошлось.

Между этими двумя фактами связи нет. Связь провёл я сам. Записываю сразу, чтобы потом не переписать задним числом: сначала было схождение, потом коробка. Порядок не менял.

Коробка стояла в шкафу в прихожей, между альбомами и коробкой от пылесоса. Картон серый, от офисной бумаги, перевязан бечёвкой — узел на бантик, как перевязывают не для хранения, а для вида. На боку надпись карандашом: «М. Л. Личное». Ниже, другим нажимом, ровнее: «не разбирать». Я прочёл обе как инструкции к разным вещам и выполнил обе с точностью до наоборот.

Ася сказала: бумаги отца. Больше ничего не сказала.

Я не спросил, почему она их не выбросила.

Мы не говорили о её отце. Это не была тема-запрет: тем не было и темы. Человек, который умер три года назад, в нашем доме не существовал — существовал человек, о котором не говорят. На днях рождения его не поминали, в спорах не вспоминали, фотографию я в этом доме видел один раз, в коробке из-под сервиза, лицом вниз. Люди, которых нет, обычно остаются в речи. Он остался в тишине — и занимал её больше, чем занял бы любой говорящий.

Я не собирался открывать коробку. Я вообще не думал о ней. Она стояла там два года — я знал, что она есть, но не думал. Как не думаешь о выключателе. Он есть, ты его трогаешь, когда нужен свет, но не думаешь о нём.

Свет мне не был нужен.

— Как она к тебе попала? — спросил я тогда же.

— Передали. — Ася умеет не отвечать так, что ты не замечаешь, что тебе не ответили.

Я не стал допытываться. Записываю и это: не стал. Не из деликатности — из привычки считать, что данные, которых не просят, не считаются. Через месяц я буду знать, что это было самое дорогое моё допущение за одиннадцать лет. Тогда я его не взвесил.

Открыл в пятницу утром. Ася ушла с дочкой к врачу. Я остался один.

Папку мне отдала К., у неё на кухне, в декабре позапрошлого года. Она налила мне чаю, поставила коробку на стол и сказала: «Тетради его. Проверено то, что проверяется. Проверка не кончается — она меняет руки». Я сказала, что читать не буду. Она кивнула: «Тогда отнеси домой и не открывай». Я спросил, почему не открыла она сама. Она ответила: «Открывала двадцать лет». Она проводила меня до лифта. Меньше всего это было похоже на передачу наследства; больше всего — на передачу смены. Я не открыла. Я не проверяю — я уже проверила однажды.

Тетради его. Моего мужа. Я в них не заглядывала — ни в декабре, ни после. Знала только, что они лежат в шкафу, где лежат вещи, которые никто не трогает. И знала, что муж о них не спросит, пока не случится что-то, что он сам назовёт работой.

Внутри: три тетради в клетку, обложки когда-то были синими. Между тетрадями — карточки, исписанные мелко, с двух сторон, разложенные по годам: 1983, 1984, 1987, 1992, 1997. Дальше — пусто. Последняя карточка — девяносто седьмой год. Дальше карточек нет, а тетради есть: как будто человек в какой-то момент перестал раскладывать работу по годам и начал складывать её в один поток. Папка с копиями — копии без грифов, нумерация от руки, простым карандашом. Один лист без заголовка.

Тетради датированы не все; там, где дата есть, она стоит в левом верхнем углу и отделена от текста чертой — как отделяют то, что не должно смешиваться с содержимым. Он разделял дату и работу. Я разделяю дату и работу. Этого мало, чтобы назвать нас родственниками; этого достаточно, чтобы меня насторожить.

Я открыл первую тетрадь с конца — так проверяют протоколы: итог раньше процесса. Итога не было. На последней странице стояла фраза, оборванная посередине, — и всё. Я вернулся к началу.

Почерк был не мой. Я не знал этого почерка. Мелкий, с наклоном вправо. Я вообще не знал, что у него был почерк — для меня он был человеком, о котором не говорят, а человек без речи обычно без почерка. Я никогда не видел, как пишет отец Аси.


Я открыл дневник и стал читать. Первая запись датирована сентябрём двадцать второго — год смерти Марка совпадает: писал незадолго до конца. Это был тот документ, который он отдавал на проверку Ковальской.

Курсивом набраны страницы, не принадлежащие автору записей. Пометки на полях — курсивом в кавычках: рука не совпадает с рукой записей.

В квадратных скобках — не его рука.

ТАЙНЫЙ ДНЕВНИК МАРКА

14 сентября. 2022 года. Вечер.

Задача была рутинной. В этом весь ужас — она была рутинной.

Проследить первичные исторические капиталы нынешних бенефициаров Концерна: от фондов до закрытых силовых корпораций. Такой запрос я выполнял двести раз. Алгоритм шёл по транзакциям вглубь, как положено, — и я смотрел на строку прогресса, как смотрят на межгород: дорого, скучно, ничего не будет.

На глубине сорока с лишним лет он упёрся не в разброс. Он упёрся в схождение. Все линии — все, без исключения: транзакции, директивы, протоколы согласования внешнеторговых операций — сошлись в одной тонкой временной отсечке. Сентябрь 1983 года.

Я перезапустил запрос. Сошлось. Я изменил параметры. Сошлось. Я оцениваю вероятность случайного совпадения такой плотности ниже одной миллионной. Я умею считать. Я не умею ошибаться в ту сторону, в которую ошибаются от желания.

«он умеет»

Потом массив открылся сам. Не потому, что у меня был допуск. Потому что у ответа не должно было быть адресата — и он ждал того, кто придёт за ним без приглашения. Гриф: «Группа внешнего управления — Фонд Ликвидации».

Первым в архиве лежала не директива. Не переписка. Не финансовый отчёт. Расшифровка радиообмена и отчёт об операции над Сахалином от первого сентября 1983 года.

Рейс KAL 007. Южнокорейский «Боинг-747».

Я сидел в темноте модуля очень долго. Не потому, что не знал, что думать. Потому что знал, что думать дальше, — и это «дальше» занимало сорок лет.

В официальной истории это называется трагедией и ошибкой. В глубине массива это идёт под другим кодом: «Точка разрыва». Точка разрыва — это слово из инженерии, а не из истории. Разрывы не случаются. Разрывы создают.

Я не утверждаю, что рейс сбили намеренно. Я не знаю, кто и зачем. Я знаю, что официальная версия не объясняет всё. Если версия не объясняет всё — она объясняет что-то другое.

Завтра я пройду дальше вглубь. Записываю это не для истории. Для порядка. У меня появился порядок, и я боюсь его потерять за ночь.

Охладители в серверном зале гудели всю ночь. Я впервые заметил их звук.


21 сентября. Ночь.

В архиве лежит распоряжение от седьмого августа восемьдесят третьего. Постановления о трудовой дисциплине. Сводки: рейды в универмагах, парикмахерских, банях, кинотеатрах — в рабочие часы. Данные задержанных передавались по месту работы. Я читаю это и вижу то, чего в документе нет: график.

Не порядок — график. Унижение, распределённое по часам.

Смотрите. В четырнадцать ноль-ноль гражданин обязан стоять у станка. В четырнадцать ноль-ноль же в магазинах «выбрасывают» дефицит — единственный раз в сутки. К восемнадцати полки пусты. Система наказывает гражданина за то, что он ищет то, чего она сама не выдаёт. Это не сбой. Сбоями называют то, что повторяется случайно. Это калибровка: оператор меряет предел унижения, который переносит население, — не для отчёта. Для будущего.

Результат калибровки понадобился через восемь лет. Результат был: бесконечность.

У меня есть три часа. Я потрачу их на сводки.


25 сентября. Вечер.

Алгоритм выдал сводку по заводу за девяносто седьмой. Рутинный запрос по ближайшему совпадению — их у меня сотни, я даже не смотрел, какая. Открыл первую страницу. Дата: двадцать восьмое ноября девяносто седьмого.

Брат умер двадцать восьмого ноября девяносто седьмого.

Официально — сердце. Я не был на похоронах: командировка, допуск, о котором нельзя говорить никому, даже родным. Отправил телеграмму из служебного модуля. Вернулся после сорокового дня. Дома остались его вещи и его бумаги. Ася тогда была маленькой.

Я помню, как он кашлял в тот год. Помню его последний звонок, в мае: «Приезжай в субботу. Поговорить надо». Я сказал: не могу — допуск. Он помолчал и сказал: «Ну ладно». Трубку положил он первым. Он никогда не клал трубку первым. И помню, как говорил: на заводе списывают не только станки. Я не слушал. У меня была работа, у меня был порядок, не было времени слушать человека, который кашляет и говорит про списание. Деталь «он никогда не клал трубку первым» придумана задним числом: проверить невозможно. Если память выдаёт детали по заказу схемы, проверке подлежит память. Внёс проверку памяти в график. Отметок в графике нет.

Теперь я вижу: его списали. Он был коэффициентом износа — той же величиной, что в актах, только в графе без имени.

Я пересчитал сводку. Дата совпадает с днём подписания акта передачи линий. Я не утверждаю, что это причина. Я утверждаю, что совпадение не проверяется в его пользу ни одним документом: документов нет.

Теперь у меня две сводки: моя теория и мой брат. Они срослись. Разрывать нельзя: если разорвать, останется только боль, а боль не пересчитывается.

30 сентября. 03:40.

Нефть. С середины восемьдесят пятого по начало восемьдесят шестого цена упала с тридцати долларов до десяти. Восемьдесят шестой: минус двадцать миллиардов бюджету Союза. Зерно с семидесятых импортное — на корм скоту и на хлеб. Нефть не платит — хлеб не едет.

Официально: Эр-Рияд возвращал долю рынка. Экономика. Никто не виноват.

Спорно: согласованный обвал. Документов нет.

Стихийно: рынок сам. Оператора нет.

Я не знаю, какая верна. Я знаю, какая выгодна.

Причина в документах не указана. Я допускаю, что оператора не было: окно открылось само. Окно называют стихией; стихия — идеальное алиби: у неё не бывает заказчика. Директивы, которые обычно ставят этому обвалу в пару, подписаны раньше самолёта — в ноябре восемьдесят второго и январе восемьдесят третьего. Слабый ум скажет: значит, схемы нет. Сильный скажет: значит, самолёт был не началом, а управляемой точкой уже запущенной программы.

Цифры эти я записываю легко. Другое — не умею: сколько часов он ждал звонка в мае, я не посчитал никогда. Считаю проценты, потому что не умею считать часы.


7 октября. Вечер.

Чернобыль.

Приказ на эксперимент продавливался из Москвы через Министерство энергетики с такой беспощадностью, что аргументы инженеров вычеркнули заранее. Прецедент — Ленинградская станция, семьдесят пятый год — вычеркнули тоже. Дальше: запрет медикам ставить диагноз «лучевая болезнь», принудительный вывод детей на первомайскую демонстрацию под радиационным дождём.

Я вывел формулу. Я умею считать — и это единственное, что я умею не хуже них:

Уровень вранья государства, делённый на прямую угрозу жизни гражданина, стремится к бесконечности.

Когда числитель растёт быстрее знаменателя — а они управляют обоими, — цинизм становится не реакцией, а продуктом. Продуктом, который произвели на народ.

Стереть диагноз из карт — это не халатность. Это репетиция. Если можно стереть лучевую болезнь — можно стереть любую правду.

Я смеюсь. Просто смеюсь в голос, в темноте. Впервые за много лет. Это не облегчение. Это я понял, что всё соединяется.


7 октября. Поздно ночью.

Алгоритм выдал документ. Обвал цен на нефть в восемьдесят шестом: характер рыночный. Саудовская Аравия возвращала долю рынка, которую у неё отняли в предыдущее десятилетие. Спрос упал, предложение выросло, цена сделала то, что делает цена. Подписей нет. Оператора нет.

Я прочитал. Перечитал. Третий раз.

Это подделка.

«или ты»

Не потому, что вскрыл. Потому что слишком гладкая. Настоящий документ не бывает гладким: в нём опечатки, правки, несогласованности, кто-то забыл приложить лист. Здесь всё сходится с первого раза. Гладкость — признак производства. Этот документ произведён. Под меня.

Они знают, что я проверяю. Подкладывают опровержения, чтобы я устал и сдался. Значит, я близко.

Формула: количество подложенных опровержений — прямая функция близости к истине. Проверка сходится не в минус — в плюс.

10 октября. Ночь.

Ваучеры — девяносто второй, девяносто третий, девяносто четвёртый: цветные бумажки на имя каждого гражданина. Девяносто пятый: залоговые аукционы. Аукционы позже ваучеров на три года — это не деталь, это суть.

Розничный канал сделки: Пашка с прежнего завода отдаёт свою бумажку за ящик тушёнки. Оптовый канал: те, у кого были кресла, собирают те же бумажки по цене трёх трамвайных билетов и получают нефть, металл, цеха. Одна сделка в двух партиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner